Анна Ланс Не надеющаяся

Глава 7

Поездка в машине прошла тихо и спокойно. Ной включил для фона местное радио. Его взгляд был в основном направлен на дорогу, но время от времени он поворачивался в мою сторону и пытался что-то сказать: открывал рот, тут же закрывал и снова отворачивался к трассе. А я? Я делала вид, что внутри у меня не бушует шторм, который только что разнёс мою жизнь в щепки.

На самом деле, наверное, я должна испытывать тревогу из-за того, что меня забрали, что я оставила Марио и Антонио… Но я надеялась, что они поймут. Виноградники сменялись пустошью.

— Надо заехать на заправку, — тихо сказал Ной, будто боясь меня спугнуть. — Дальше ничего не будет, поедем без передышки.

Часы на панели показывали три часа ночи — значит, в дороге мы уже четыре часа.

— Конечно, как скажешь. Да и я проголодалась. Если я сейчас что-нибудь не перекушу, мой желудок съест меня заживо.

Ной криво усмехнулся и продолжил путь.

Минут через десять мы заехали на небольшую заправку с магазинчиком. Я вышла и немного размялась. Тело начинало ныть: действие обезболивающего подходило к концу.

В магазинчике я устроила свой мини-шоппинг: взяла бутылку воды, пару снеков, какой-то сэндвич и холодный латте. Уже на кассе схватила мятную жвачку.

— С вас восемнадцать долларов.

— Минутку. — Я протянула две десятки. — Скажите, могу я воспользоваться туалетом?

— Да, дверь справа.

— Спасибо.

Я взяла покупки и пошла в туалет. Сделав свои дела, вернулась к машине. Ной стоял у кассы и флиртовал с девушкой: что-то ей говорил, и её лицо становилось красным — точно так же, как я краснела рядом с Антонио. От одной мысли об Антонио становилось больно, и на глаза наворачивались слёзы. Я почти дотянулась до него, но в жизни такие истории редко заканчиваются счастливо: только в фильмах.

Прогнав эти мысли прочь, я села в машину. В первую очередь выпила таблетки, а потом начала есть. Как только лекарство начало действовать, напряжение чуть отпустило, и я наконец смогла выдохнуть.

Спустя минут пятнадцать вернулся Ной. Его волосы были растрёпаны, майка кое-как заправлена в штаны — будто он торопился быстрее одеться. На губах и щеке виднелись следы розовой помады, точно такой же, как у кассирши на заправке. Напряжение, читавшееся в его глазах, исчезло.

— Эй, мачо, — усмехнулась я. — Что-то ты быстро. Я-то думала, у тебя выдержка получше.

— Крошка, О, — с издёвкой протянул Ной, садясь в машину. — Я могу вернуться и повторить ещё раз. Раз уж ты разрешила. Я вообще-то старался побыстрее, чтобы тебе скучно не было, а ты не ценишь. Ты меня расстроила.

Он драматично приложил руку к сердцу и сделал вид, будто ему обидно, но улыбка всё выдала.

— Ной? — позвала я.

— Да, крошка, О? — он повернул голову ко мне.

— Вытри помаду, а то она везде у тебя на лице, и майку достань из штанов.

— Чёрт! — Ной достал салфетки и стал протирать лицо. Я начала смеяться, и Ной тут же подхватил. И так, смеясь, мы выезжали из города, где осталось слишком много боли и слишком много тишины.

Вид за окном не менялся: темнота и пустошь, только дорога упрямо тянулась вперёд.

Когда часы на панели показали пять утра, мы встретили рассвет. Он ударил по горизонту огненно-красным — будто сжигал всё, что тянуло назад.

— Красиво, — тихо сказал Ной, не отрывая взгляда от дороги. — Как будто мир заново зажигают.

Я не ответила. Просто смотрела, как красное переходит в золото, а потом в чистый день. Рассвет не обещал, что впереди будет легко, но он открывал проход к новой жизни.

Ной покосился на меня. Я слабо улыбнулась — не счастливой, а такой, где прячется: «Я здесь. Пока держусь».

Он кивнул, будто этого было достаточно.

Машина катила вперёд, и темнота понемногу отступала, оставляя после себя просто пространство — пустое, моё.

К одиннадцати утра мы подъехали к дому семьи Эндрюс. Дом казался одновременно чем-то забытым, но и совсем новым — будто я просто листаю старые фотографии. Когда-то мы часто бывали тут, до аварии.

Нас встречали высокие железные ворота. Ной высовывал руку в окно и вводил пароль на панели; ворота начали открываться с тяжёлым, привычным лязгом. Вдоль подъездной дорожки тянулись кусты лагерстремии и сальвии — яркие пятна на фоне выцветшей зелени, будто кто-то нарочно оставил здесь немного цвета, чтобы дом не казался покинутым.

Сам дом остался таким же, не тронутый временем: двухэтажный, кремового цвета, с высокими окнами, впускающими свет внутрь. Открытая веранда с качелями — они покачивались от ветра, будто приглашали, как в детстве. А главное — рядом был свой небольшой пляж у океана. Я вдохнула свежий запах моря с нотками соли, и перед глазами сразу пронеслись картинки: мы бежим с Эммой вдоль воды, за нами несутся Ной и Кайл, Диана лежит на пледе и загорает. Интересно, как сейчас выглядит Кайл? Глаза начало щипать, и я выдохнула, стараясь удержать слёзы.

Как только машина заглохла, из дома вышла Кэтрин — мама Ноя, Кайла и Дианы. Ей, как и Билли, было сорок три. Брюнетка с седыми прядями, которые выглядели так, будто их специально мелировали; ростом около ста шестидесяти сантиметров, с миниатюрным лицом и голубыми глазами. На губах играла мягкая улыбка. Она была в шёлковом халате персикового цвета.

— Слава богу, вы доехали! Я так переживала! — Кэтрин быстрым шагом подошла к нам и заключила меня в объятия. Нос и глаза начало щипать от сдерживаемых всхлипов.

— Боже, какая ты стала красивая, Оливия! Я так скучала! — она начала плакать, и я тоже. — Прости, надо было тебя сразу забрать… — Она отстранилась и взяла моё лицо в ладони, вытирая слёзы большими пальцами, всматриваясь в меня так, будто проверяла, всё ли на месте. — Боже, это Джеймс сделал? Вот старый гандон!

— Кхм, мам. Давай зайдём домой, а то мы устали и есть охота, — перебил её Ной. Он подошёл к маме и поцеловал её в висок. — Папа звонил?

— Да, он только добрался до места. К вечеру будет дома. Так, заходим внутрь. Тут ты в безопасности.

Ной взял мои сумки из машины и пошёл впереди нас с Кэтрин, которая обнимала меня за плечи, боясь отпустить, будто я испарюсь, если она уберёт руки. Его движения были спокойными, но в них чувствовалась выученная точность: рост под 180 см, хорошая форма — не из тренажёрного зала ради красоты, а из привычки быть готовым к рывку. Годы американского футбола и работа полицейского оставили в нём эту собранность: он шёл, сканируя пространство, отмечая углы и тени, будто даже здесь, у родного дома, не мог полностью выключить режим «на страже».

У него были волосы песочного цвета, коротко подстриженные — так, что едва угадывался естественный залом, и от этого он выглядел чуть строже, чем был на самом деле. Лицо будто собрано из чётких линий: высокий лоб, прямой нос, скулы, которые становились особенно заметными, когда он хмурился, и этот упрямый, твёрдый подбородок — точно такой, каким он был ещё в старших классах, когда спорил с тренером из-за замены на поле.

Когда он на секунду обернулся, чтобы проверить, идём ли мы, в его ярко-зелёных глазах, так похожих на отцовские, мелькнуло что-то совсем не служебное — просто тревога за меня. И в этот момент он снова становился не полицейским и не атлетом, а тем самым Ноем, который когда-то бегал по этому пляжу и смеялся громче всех.

Машина осталась позади, ворота тихо закрылись, и дом будто выдохнул, принимая нас обратно.

Зайдя внутрь, я ощутила себя не семнадцатилетней Оливией, а той, что осталась позади. Дом пах домом — свежеиспечённой выпечкой, а именно синабонами с корицей и мягким сливочным кремом.

Внутри дом был светлым: сразу с входа встречал зал с огромным диваном и телевизором, справа во всю высоту стояло окно с видом на пляж, там же шла лестница на второй этаж к спальным комнатам и игровым. Из зала открывался вид на кухню, такую огромную, что в ней спокойно поместился бы наш прежний дом. На кухонном столе стояла гора еды — на целую команду футболистов. Даже не верилось, что такое вообще можно съесть.

— Проходи, Оливия, — радостно сказала Кэтрин. — Я специально готовила всё для тебя, как тогда. — В её глазах мелькала грусть, и слёзы появились в уголках. Кэтрин быстро моргнула, прогоняя тоску.

— Спасибо, Кэтрин. Не стоило. Можно было просто налить горячий чай. Этого хватило бы.

— Брось, детка! Мне не спалось, а заняться надо было чем-то. Не переживай: если ты не съешь, то мальчики и крошки не оставят за столом, ещё и добавки попросят, — усмехнулась Кэтрин. — Кстати, о мальчиках. Ной, не мог бы ты разбудить своего брата?

— Конечно, мам, — Ной встал с дивана и поднялся по лестнице, параллельно крича:

— Эй, придурок! Солнце встало, хватит спать!

Шаги становились дальше, но слышно было, как Ной сначала тихо стучит в дверь, а потом сильнее. Сначала стояла тишина, но потом я услышала голос Кайла:

— Хватит стучать, ты сукин сын! — крикнул Кайл, и у меня спёрло дыхание, и прошла дрожь по телу.

— Давай, вставай, Кайл. Мама приготовила завтрак, а я голодный и устал. И если ты не спустишься сейчас, мне придётся выломать дверь.

Дверь открылась и закрылась. Братья сказали ещё пару фраз друг другу, но я их не слышала, только слышала топот по лестнице, а потом увидела его.

Чёрные пижамные штаны чуть спущены, волосы взъерошены, будто он только что тёр их руками. Его синие глаза, цвета океана, встретились с моими — и я тут же опустила взгляд в тарелку, чувствуя, как горят щёки.

— Доброе утро, мам. Так вкусно пахнет! — Кайл легко сбежал по лестнице, обнял маму и чмокнул её в щёку, а потом повернулся ко мне.

— Привет, Оливия. Ты изменилась с нашей последней встречи. И тебе, кажется, жарко? Может, открыть окно? — в его голосе была та самая ухмылка, которую я помнила с детства.

Я подняла взгляд и скрестила руки на груди, стараясь выглядеть увереннее, чем чувствовала себя.

— Я не Оливия. Я Лив. И ты тоже поменялся, Кайл. Ты теперь не такой слюнтяй, каким был раньше.

Он на секунду задержал взгляд, а потом снова усмехнулся.

— Конечно, Оливия. — Он подошёл к окну и распахнул его, а когда возвращался, нарочно чуть замедлил шаг, будто давая время рассмотреть этот самый пресс. Я сделала вид, что разглядываю узор на скатерти.

Пока Кэтрин и Ной раскладывали еду, Кайл тихо подвинул стул и сел рядом.

— Я рад тебя видеть, — сказал он уже без насмешки, просто и спокойно. И в этот момент флирт перестал быть щитом — он будто сказал то, что действительно имел в виду.

— Ну, приятного аппетита, — Кэтрин села за стол и положила себе яйца с беконом.

Завтрак шёл в таком ритме, будто я всегда тут жила. Никаких глупых разговоров. Никто не пялился на мои побои, никто не лез с расспросами — просто ели, будто так и надо.

Я взяла синабон и откусила кусочек.

— О боже, — простонала я и тут же поняла, что зря: шесть пар глаз повернулись в мою сторону. У Кайла взгляд потемнел, стал цвета ночного неба, но мне всё равно. Сейчас были только я и эта булочка. — Кэтрин, это очень вкусно! Ничего вкуснее не ела за долгое время.

Кэтрин потёрла глаза руками и тихо сказала:

— Рада, что тебе понравилось. — И снова опустила взгляд в тарелку.

Я съела ещё две булочки и выпила кружку чая. Чувствовала, что сейчас лопну.

— Спасибо, Кэтрин, но я правда объелась. Если съем ещё хоть кусочек — лопну и забрызгаю всю кухню, а этого я точно не хочу. Можно я посижу на диване?

— Конечно! Или хочешь подняться в свою комнату? Дорога была долгой, Ной уже отнёс твои сумки наверх.

— Нет, Кэтрин, ты доедай, а я посижу тут.

Но она уже встала и шла ко мне.

— Мальчики, уберите со стола, а я провожу Лив в комнату. Чуть посидим, отдохнём.

— Конечно, мам! — хором отозвались парни.

— И, Лив? — сказал Ной с полным ртом, будто между делом.

— Да?

— Добро пожаловать домой, — как ни в чём не бывало добавил он и снова принялся за еду.

Мы поднимались по лестнице, и я ловила себя на том, что считаю шаги, будто если их будет ровно двенадцать, то всё станет чуть проще. Кэтрин шла впереди, и её шаги звучали слишком громко в этой домашней тишине — как будто дом специально делал их заметнее, чтобы я не успела ни о чём подумать.

Она остановилась у поворота и тихо сказала, почти не глядя на двери:

— Самая дальняя — наша с Билли… А напротив — две гостевые, с общим санузлом. Ты помнишь…

Я кивнула, не поднимая глаз. Помню. Помню, как мы с Эммой шептались до полуночи, прятали под кроватью чипсы и хихикали, когда Диана ворчала, что крошки лезут ей в кровать. От этих воспоминаний вдруг стало тесно в груди: будто я одновременно хотела туда вернуться и боялась, что если вернусь, то просто рассыплюсь.

Кэтрин снова пошла вперёд, но теперь медленнее, будто сама не знала, как лучше сказать то, что должна.

— Тут, напротив второй гостевой, — комната Ноя и Кайла. Дальше… — Она запнулась, и в коридоре повисла короткая, тяжёлая пауза. — Дальше была комната Дианы. Мы её переделали. Не могли оставить как было. Слишком тяжело.

У меня внутри всё сжалось. Я не хотела слышать про то, что они выкинули, что сменили, что убрали. Не хотела представлять, как они собирали её вещи, как складывали их в коробки, как перекрашивали стены, чтобы не смотреть каждый день на то, что причиняет боль.

— Но я оставила кое-что, — быстро добавила Кэтрин, будто почувствовала, как мне стало не по себе. — Окно то же самое. И вид на пляж. И угол у окна, где она любила сидеть с книгой… Его мы не трогали. Только стены перекрасили. И мебель другую поставили. Теперь это гостевая.

Она открыла дверь.

Комната и правда была другой. Светлые стены вместо прежних бледно-розовых, новая кровать с простым серым пледом, аккуратный письменный стол там, где раньше валялись стопки журналов. Но окно было тем самым: широкое, с видом на океан, и в него всё так же врывался ветер, будто пытался что-то донести.

Я шагнула внутрь, и воздух здесь оказался чуть другим — пах свежей краской и чем-то очень домашним, будто Кэтрин специально проветривала комнату, а потом поставила рядом чашку с чаем, чтобы прогнать пустоту.

— Я не знала, какой цвет тебе сейчас ближе, — проговорила Кэтрин, теребя край халата. — Если хочешь, мы можем что-то поменять. Или вообще выбрать другую комнату.

Я покачала головой.

— Нет. Здесь хорошо.

И это было правдой. Здесь не было «как раньше», но здесь было честно: они не пытались притвориться, что ничего не случилось. Они переделали комнату, потому что не могли смотреть на неё и плакать каждый день. Но они не выбросили самое главное — окно, угол, вид. Они оставили место, куда можно прийти и просто посидеть, глядя на океан.

Кэтрин выдохнула, будто только сейчас позволила себе расслабиться.

— Тогда я оставлю тебя. У тебя своя ванная комната, так что сюда никто не войдёт без твоего ведома. Если что, я внизу. Или Ной. Или Кайл… В общем, мы все тут.

Когда дверь тихо закрылась, я подошла к окну. Ветер трепал занавеску, и на секунду мне показалось, что рядом, в этом самом углу, сидит Диана — взъерошенная, с книгой, и говорит: «Ну, чего стоишь? Садись, тут лучший вид». Я улыбнулась сквозь слёзы, села на пол у окна и подтянула колени к груди.

Дом не пытался вернуть прошлое. Он просто тихо шептал: «Ты всё ещё часть этого места».

1

фр.: даже самая темная ночь заканчивается.

1

имеется виду, что Glade (в русском произношении - "Глейд")- это американский бренд бытовых освежителей воздуха

2

Баттхед (англ. Butt-Head — буквально «задоголовый») — один из двух главных героев американского мультсериала «Бивис и Баттхед», созданного Майком Джаджем.

3

Ит.:

4

Ит.: «Эй, красавчик, ну и аромат сегодня на кухне! Антонио, ты ещё ничего не поджёг? (или: ты ещё ничего не зажёг?) Уже девять часов, ну давай же!»

5

Ит.: «Осторожнее, красавица. Если не перестанешь так на меня смотреть, я тебя похищу и унесу в свою пещеру».