Анна Ланс Не надеющаяся

Глава 4

В течении недели каждый день проходит как день сурка. Я встаю, прислушиваюсь, иду в душ, выхожу и все тихо. Странно раньше отец пропадал, но не на неделю. А тут вообще нет никаких знаков появления его или дружков. Сегодня не исключение из недели. Все тихо и это пугает. Остается всего неделя до начала моего последнего года в школе. Я не скучаю по школе. Только по тренировкам. Несмотря на свою социальную нишу, я одна из лучших бегуньей в школе и многим это не нравится. Они не понимают как такая как я может быть на родном уровне с ними, с элитой СШН (Старшая школа округа Напа). Как только я сюда перешла,мне в лицо говорят про моего отца, и что я такая же как и он. Они называют меня анаркаманкой (анарексичку с наркоманией) или нищенка. Но мне плвать, я давно перестала реагировать на них. А учителя такие же взрослые, которые закрывают глаза на поведение богатеньких детишек, ведь если обидеть кого-то изи них они не получат денег. Поэтому все крутится вокруг этих багатеньких уродов.

Сегодня я надеваю чёрные джинсы в обтяжку и белую рубашку.Как только я захожу в «территорию», приветственно киваю Антонио и вижу Марио, который сидит за столом, уткнувшись в бумаги. Его взгляд поднимается ко мне, и я слышу:

— Лив, дитя, подойди ко мне.

Я смотрю вопросительно на Антонио; он пожимает плечами и возвращается обратно к еде. Сердце моё стучит в бешеном ритме, ноги становятся ватными, и на лбу появляется испарина.

— Садись, девочка. Смотрю, эта неделя прошла у тебя спокойно. Джеймс тебя не трогал? Ты бы не сказала об этом верно? Марио смотрит на меня вопросительно, подняв бровь.

— Да, Марио, конечно! (Конечно нет, никому бы я не сказала об этом. Это моё бремя, и даже если меня в итоге убьют, это будет свободой и облегчением.)

— Вот и славно! На следующей неделе мне придётся закрыть ресторанчик на две недели. У Энцо родилась дочь! Франческа! Finalmente! Поэтому я лечу к ним в Бостон и даю вам с Антонио мини-отпуск, тем более у тебя через неделю начинается учёба, и мне надо найти тебе замену на дневные смены. Рассказывая о внучке, Марио улыбается, и в его глазах светится любовь. Я рада за него, безусловно, но моя эгоистичная натура протестует. Оставаться целыми днями дома, с отцом, — не очень хорошая перспектива, но что поделать. Это жизнь, она движется вперёд и дарит людям смысл. Но только не моей. Моя жизнь ушла в деградацию и в отсталую ветвь развития, которую скоро прикончит метеорит.

Вся смена проходит медленно; минуты тянутся будто специально растягивая время здесь, вдали от дома. В конце смены я, как всегда, помогаю Марии помыть посуду и убраться в зале.

— Возьми остатки еды, дитя. И вот твоя зарплата за месяц, ты отлично поработала. И удачи в школе. Как приеду, всё мне расскажешь. Договорились? Марио тянет меня к себе и обнимает как родную дочь, перед командировкой. Мягко, еле коснувшись лба, он целует меня.

— Да, береги себя. Я отстраняюсь от Марио и иду переодеваться. Еду и деньги кладу в рюкзак и выхожу.

— Стой, bella! Я тут подумал, может тебя домой отвезти? — спрашивает меня Антонио и рукой зарывается в свои волосы.

Боже! Как бы я хотела это сделать, зарыться в его волосы своими руками, притянуть его к себе и поцеловать эти губы, чтобы он обнимал меня этими руками и не отпускал, а потом...

— Земля вызывает! Я быстро моргаю и прихожу в себя, черт! Чувствую, что щеки начинают гореть, и мне становится слишком жарко.

— Нет, нет, спасибо, но я сегодня пешком. Надо голову остудить, а то мысли в голову лезут всякие.

Антонио наклоняется к моему правому уху; у меня тут же проходит дрожь по всему телу.

— Кажется, я тебя предупреждал? Bella! Если будешь так на меня смотреть, я не смогу себя сдержать, и в следующий раз я не буду спрашивать. Я возьму…

Он прикусывает мочку моего уха, из меня вырывается непроизвольный стон, и я закусываю губу. Дальше он целует в щеку, разворачивается на каблуках своих туфель и заходит обратно в ресторан. А я так и стою стоять вся красная и мокрая. Кажется, сегодня мне понадобится не только бег...

Я бежала домой, окрылённая, а в ушах гремела любимая группа. И как же мне везло: дом снова был пуст. Я толкнула дверь, прислушалась — и снова эта благословенная тишина. Красота.

Включив телевизор просто ради фонового шума, я поднялась наверх, открыла свою комнату и закрыла дверь: ничего не должно было меня тревожить и отвлекать сейчас.

Раздевшись до нижнего белья, я нырнула под одеяло и закрыла глаза. И тут же возник он — Антонио. Мне казалось, что его руки сейчас обнимают меня. Я потянула волосы назад, второй рукой легонько коснулась шеи, и по коже пробежал жар. Дальше пальцы скользнули к груди. Я слегка прищипнула соски — и с губ вырвался стон. Руки медленно скользили по рёбрам, по животу, всё ниже… Одна рука потянула за сосок, вторая нашла чувствительное место. Пальцы слегка сжали клитор — и по телу прошла дрожь. Я видела его глаза, слышала его шёпот и кончила громко. Да уж, такого давно не было.

Но стоило подумать: если даже от одного его образа меня бросает в дрожь, что же будет, когда он окажется внутри меня, — и от этой мысли я снова стала мокрой, а тело вспыхнуло огнём. Ещё один оргазм накрыл меня, и теперь ноги потряхивало, а сердце стучало в ушах.

Когда дрожь наконец улеглась, я прислушалась к себе и поняла: сегодня был прекрасный день, такой, что опять захотелось жить, а не выживать.

Я встала, пошла в душ, позволила тёплой воде смыть всё лишнее, а потом снова забралась под одеяло. И с этой мыслью меня унесло в мир грёз, где не было боли, а были только мы…

Глава 5

Следующая неделя прошла без отца. Странно: его уже не было две недели. Не скажу, что я расстроилась — совсем нет. Я даже на мгновение стала считать это место своим домом. Круги под глазами почти исчезли, появился лёгкий румянец. Последнюю неделю лета я позволила себе немного позагорать на солнце — теперь я хотя бы не выглядела как труп.

Крашу ресницы тушью, подвожу карандашом брови, мажу губы блеском. Идеально. Надеваю форму. Она у нас фиолетово-чёрная, с эмблемой сокола слева; золотым шрифтом вышито название: «Старшая школа округа Напа». Да уж. Школа изо всех сил пытается казаться элитной, хотя такой не является. Но ничего — это последний год.

«Последний год», — повторяю про себя, словно молитву. По привычке проверяю в кармане деньги и таблетки: сегодня лучше быть готовой ко всему. Выхожу, сажусь в автобус — ехать примерно тридцать минут. Включаю музыку и еду в школу. «Последний год» становится моей мантрой. Да хоть и так — плевать. Плевать я хотела на всех и на всё. Пусть хоть захлебнутся в своей желчи и сожрут её вместе с моим дерьмом.

Выйдя из автобуса, я сразу вижу её. Эбигейл Торн — королева СШН и принцесса одного из самых крупных виноградников. Крашеная блондинка ростом сто семьдесят сантиметров, с глазами цвета собачьего дерьма и красными губами. Губы давно потеряли форму из-за ботокса, и, клянусь богом, они стали ещё больше с лета.

Она со своей шайкой стоит возле розового «Ауди». А рядом с ней — её парень и король СШН, Лео Вэнс. Говорят, его семья входит в мафию, а тут они прячутся. Но мне плевать. Для меня он кусок человека — что-то среднее между куском говна и недочеловеком.

Он ополчился на меня сразу после того, как я отказала ему. С того дня меня постоянно кусают его «собаки» — в переносном смысле, конечно. Он красив, статен, высокий, капитан футбольной команды, атлетично сложен. Чёрные волосы и такие же глаза, прямой нос. Наши тренировки совпадают с их, и пока мы тренируемся, все пускают по нему слюни — особенно если он снимает майку. Его хотят все, и он это прекрасно знает. Так же это знает и Эбигейл. Она, как по канону, капитан чирлидеров, и они всегда вместе. Порой мне кажется, что даже в туалет они ходят вместе. Повторюсь: его хотят все, но не я. И он бесится из-за этого.

Я прохожу мимо них, слегка понизив уровень музыки.

— Эй, нищенка! — слышу я и тут же чувствую удар по голове: они кинули в меня бутылку с водой.— На, попей! — и начинают смеяться, как гиены.

«Последний год», — снова повторяю я про себя.

— Эбигейл, кажется, ты перестаралась и перекачала себе сиськи — они теперь с твою голову, в которой совсем мозгов мало, — выдаю я и кидаю им обратно их бутылку. Она приземляется прямо к ногам Лео.

Захожу в школу и оставляю их со своим дерьмом. Мне и своего хватает.

В коридорах начинают шептаться: все видели, как их короля и королеву осадили. Я кожей чувствую, что на сегодня их выходки не закончились. Многим не нравится поведение нашей «элиты», но они все засунули язык в зубы и вылизывают задницы Лео и Эбигейл. А когда кто-то кидает им вызов, начинают шептаться, как змеи. Но и их можно понять: им есть что терять — в отличие от меня.

Уроки проходят тихо, и это странно. Учителя напоминают про экзамены и важность последнего года обучения в школе. «Впереди нас ждёт светлое будущее» и всё такое… бла,бла,бла. На обед я не иду, а сразу сажусь в классе на своё место у окна и смотрю наружу. Ничего нового: стая стоит на парковке, смеётся и что-то обсуждает; где-то под деревом сидит пара и целуется. Жизнь идёт. Так учебный день и проходит — спокойно и тихо.

Наконец наступает время тренировки. Тренер Гибсон — мужчина лет сорока, с уже седыми волосами и неспортивным телом — хлопает в ладони и свистит в свой противный свисток:

— Так, девочки и мальчики! Сегодня наша первая тренировка. Начнём с разминки: пять кругов лёгким бегом. Все вперёд, вперёд!

Я включаю музыку и потихоньку бегу. Краем глаза замечаю движение слева и отхожу подальше — как раз вовремя. На то место, где я стояла, приземляется мяч. Поднимаю глаза и вижу Лео. Он пожимает плечами:

— Ой, прости, я не хотел.

Но мне плевать. Продолжаю тренировку. После лёгкой пробежки мы делаем упражнения на растяжку и разогрев мышц. В целом тренировка идёт тихо и спокойно. Мы бежим последние круги в ускоренном темпе, и вдруг я чувствую удар, а потом уже лежу на дорожке — и на меня льют воду.

— Я же сказал: попей! — раздаётся смех.

Встаю. Чувствую, как кровь течёт из носа и с губы. Но мне плевать. «Последний год»… Да к чёрту!

Подхожу ближе к Лео, ловлю его взгляд — он направлен на мою грудь, которая теперь видна сквозь мокрую майку. Смех резко замолкает.

— Нравится смотреть? — шепчу, останавливаясь в шаге от него. — Потому что больше ничего не будет. Никогда.

Он тянется ко мне, и я бью коленом туда, где ему точно больно.

— Хер тебе, Вэнс, а не я!

Он вскрикивает и падает. В ту же секунду на меня прыгает Эбигейл — как дикая кошка. Ногти царапают щёку, один ломается с противным хрустом. Я закрываю лицо руками, отползаю, чувствую, как по шее течёт что-то тёплое. Она кричит, но голос тонет в шуме дождя, который смывает с меня всю грязь.

Глаз затягивает синяк, губа и нос опухли и болят. Потихоньку, со стоном, поднимаюсь и иду в душ. Слава богам, никого уже нет. Спокойно моюсь и переодеваюсь. Смотрю в зеркало: правый глаз почти закрыт синяком, нос не сломан, но повреждён. Всё лицо в царапинах, в волосах кое-где выдраны пряди, на ногах — синяки и ссадины от падения. Видимо, сегодня моё везение закончилось. Дома меня ждёт отец.

Принимаю болеутоляющее и жду, пока боль хоть немного отпустит. Через пятнадцать минут я хотя бы могу двигаться. Потихоньку ковыляю до остановки и сажусь в автобус.

И как же я права. На этот раз дом встречает меня не приятной тишиной, а громкой музыкой и кучей пьяных мужиков и женщин. Подниматься на второй этаж сил нет, да и состояние не позволит. Придётся рисковать.

Прохожу мимо тел, валяющихся у нас во дворе; на крыльце я даже слышу женские вздохи и охи — и не одни. От этого становится противно. Вхожу в дом, и на меня обрушивается запах пота, алкоголя и химикатов. Музыка стучит в ушах, везде танцуют мужчины и женщины, которые должны быть рядом со своими детьми и семьёй, а не тут. Стараюсь незаметно проскользнуть мимо тел. Пару раз меня хватают за рукав кофты, но так же быстро отпускают. Еле сдерживаюсь, чтобы не начать блевать.

Оглядевшись, нигде не вижу отца и решаю подниматься к себе — сегодня мне не до разборок. Как только поднимаюсь на второй этаж, вижу, что дверь в мою комнату открыта. Дыхание сбивается, и я себя уже не контролирую. Внутри стоит отец и раскидывает мои вещи.

— Что, мать твою, ты делаешь в моей комнате?!

Он резко оборачивается. Его красные глаза и расширенные зрачки будто не видят меня — или видят кого-то другого. Его потряхивает мелкой дрожью. Он встаёт и, шатаясь, подходит ко мне: он пьян. Сильно и под дурью. От него тянет потом, алкоголем и чем-то едким, будто горелой пластмассой.

— Где? Где деньги? — Голос ровный, от этого страшнее.

— Ты забрал всё в прошлый раз, — хриплю я, но даже не успеваю договорить.

Он хватает меня за горло. Хватка железная, пальцы впиваются в кожу. Я не могу вдохнуть. В глазах мелькают точки, мир на секунду становится серым.

— Не ври мне, девка! — шипит он. — Я видел тебя у Марио. Он давал тебе денег! Я всё видел!

Он отпускает, и я падаю, хватая ртом воздух, но тут же чувствую удар в бок — он пинает меня носком ботинка. Из меня выходит весь воздух, я сворачиваюсь, пытаясь прикрыть живот.

— Шлюха! Как ты чуть не трахнулась на улице с этим пацаном! Захотела мужика почувствовать?

Он наклоняется, прижимается лицом к моей шее. От его дыхания меня ведёт, голова кружится, руки и ноги становятся чужими.

— Ты так похожа на неё, — шепчет он, и в этом шёпоте столько ненависти, что она режет хуже кулака. — Даже пахнешь так же, как эта дрянь!

На последнем слове он кричит и отшатывается, будто сам себя пугается. Я пытаюсь отползти, цепляюсь пальцами за ковёр, но он хватает меня за волосы и рывком поднимает.

— Не смей убегать! Не смей прятаться!

Я чувствую, как рвутся пряди, как по виску течёт что-то тёплое. Он встряхивает меня, и перед глазами всё плывёт.

— Отвечай, где деньги! — Он встряхивает ещё раз, и я ударяюсь затылком о стену. В ушах звенит.

Потом — удар по лицу. Не размашистый, а короткий, точный, как щелчок. Мир на мгновение гаснет, а когда возвращается, я лежу на полу, и он стоит надо мной, тяжело дыша, будто только что пробежал километр.

— Тварь… Ненавижу… — бормочет он, но в голосе уже не ярость, а усталость, смешанная с чем-то, от чего мне становится ещё страшнее.

Я не шевелюсь. Даже не моргаю. Жду следующего удара, но его нет. Он смотрит на меня, будто впервые видит, потом резко разворачивается и выходит, хлопнув дверью так, что со стены падает рамка с фотографией.

Тишина обрушивается на комнату, как бетонная плита. Только тикают часы. Я лежу и слушаю этот звук, потому что если перестану его слышать — значит, я уже ничего не слышу.

Медленно, по миллиметру, подтягиваю к себе руку и нащупываю в кармане таблетки. Пальцы дрожат, но я сжимаю их крепко, будто это единственное, что держит меня здесь.

А потом приходит сон. Не спокойный, не добрый — он бьёт в виски, как барабанная дробь.

Глава 6

Я бегу. Бегу вперёд, к своей цели. Мои волосы развеваются, так как резинка потерялась уже как пять километров назад. Но мне нравится, мне нравится бегать, так я чувствую себя свободной и живой. В наушниках играет Queen — We Will Rock You. Я чувствую прилив энергии и начинаю ускоряться. Кровь начинает стучать в ушах, пульс ускоряется до такой скорости, будто он тоже хочет финишировать быстрее меня. И вот я вижу свою цель, до которой остаётся 400... 200... 50...

Я резко открываю глаза и вскакиваю на ноги. Сердце бешено стучит, как будто оно хочет выскочить из меня и убежать. Вокруг темно, и я ничего не вижу. Может, мне дали дар слепоты, чтобы я перестала видеть этот мир? Но нет, в этой лотерее я проиграла, опять.

Когда глаза привыкают к темноте и я начинаю ориентироваться в своей комнате, слышу звуки. И не просто звуки — кто-то пытается вломиться ко мне в комнату. Ручка дёргается и дёргается, но взломщик молчит, и это угнетает. И тут я наконец слышу:

— Кажется, пусто, её нет дома, — сказал мужской голос.— Вот и славно, дети не должны присутствовать при таком, — сказал другой голос. Этот голос я узнаю из многих. Это был Билли, Билли Эндрюс. Единственный друг отца, который от него не отвернулся и кто пытается хоть как-то меня защитить.

Выйдя из стопора, я открываю замок и выхожу в коридор. Открыв дверь, я вижу молодого парня лет тридцати и сразу его узнаю.

— Ной! — восклицаю я и отшатываюсь назад. — Чёрт, Олли, какого хрена?!

Сказав это, Ной поворачивает голову, видимо, в сторону Билли, и добавляет:

— Это он с тобой сделал?! И почему ты тут? У тебя же сегодня смена.

— Мистер Браун уехал на неделю к сыну в Бостон, у него родилась внучка!

Сказав это, я начинаю улыбаться, вспоминая, как он восхищённо говорил об этом, но тут же прекращаю из-за боли. Вспомнив реальность, я задаю единственный правильный вопрос в этой ситуации:

— А вы что тут забыли вместе с Билли? — говорю я и поворачиваю голову в ту же сторону, что и Ной. — Привет, Билли! — я улыбаюсь и машу ему рукой.

Билли резко поворачивает голову в мою сторону и произносит:

— Чёрт, — и идёт ко мне. — Крошка О, что, мать твою, ты здесь забыла?

— Я уже сказала Ною, и больше повторять не буду, я не попугай.

Лицо Билли меняется с сурового на мягкое, с улыбкой, и он мне говорит:

— Крошка О! Твои зубы стали острее, ты что, поменяла их на клыки?

— Конечно, — начинаю улыбаться сильнее. — В этом доме нет нормальной еды, приходится ловить живность и пить кровь, чтобы хоть как-то выжить тут. А в крови много питательных веществ.

Ной с Билли перестают улыбаться, и их лица начинают передавать ужас. От их выражения лиц я начинаю громко смеяться, и это искренний смех.

— Расслабьтесь. Я шучу. Правда. Мистер Браун меня подкармливает и даёт с собой еду. Так что кровь я не пью.

С их лиц постепенно сходит маска ужаса, и появляется расслабление.

— Не смешно, Крошка О. Ты напугала меня, я уж подумал, что этот кусок дерьма совсем охренел. Иди сюда, обниму.

Билли протягивает ко мне руки, и я падаю в его объятия. Его объятия напоминают дом и уют, которого мне так не хватает.

— Эй, Билли, ты меня раздавишь своими руками, — усмехаюсь я и поднимаю голову. — Мне, конечно, понравилось в больнице, но я туда не хочу больше. Так что вы делаете тут? И как вообще вы сюда попали? Билли смотрит сверху вниз на меня и отвечает:

— Да уж, я порой забываю, что ты хрупкая, вспоминая твой характер. На самом деле я решил дать твоему отцу шанс на спасение. У меня есть хороший знакомый, который согласился помочь твоему отцу и дать ему этот шанс. Ведь каждый заслуживает спасения, даже такое дерьмо, как Джеймс.

Говоря это, его голова поворачивается в сторону отцовской спальни.

— И, отвечая на твой вопрос, у меня есть ключ, я сделал копии, как только вы сюда переехали.

Он делает шаг назад, будто хочет увидеть меня целиком, и вдруг замирает. Наклоняется чуть ближе, осторожно касается пальцем моей скулы.

— У тебя тут… синяк уже темнеет. И губа опухла. Это сегодня?

Я пожимаю плечами, делаю вид, что поправляю рукав.

— Да ладно, упала.

Билли не сводит с меня глаз. Голос становится тише, но от этого только страшнее.

— Оливия. Не надо мне врать. Я вижу, когда ты врёшь. Это он? Опять?

— Билли, не надо…

— Надо! — он резко обрывает, потом делает глубокий вдох, будто давит в себе крик. — Прости. Прости, крошка. Я не хочу на тебя орать. Просто скажи мне честно: он сегодня тебя тронул?

Я киваю, едва заметно. И от этого простого движения у Билли на шее вздуваются вены. Он сжимает кулаки, потом тут же разжимает, будто напоминает себе, что передо мной нельзя быть зверем.

— Знаешь, что я сделаю? Когда мы отсюда уедем, я отвезу тебя к врачу. Даже если ты будешь упираться, я тебя отвезу. Это не «упасть с лестницы», Олли. Это нельзя прятать.

— Мне не нужен врач. Мне нужны просто таблетки и тишина.

— Таблетки — да. Тишина — тоже. Но врач — обязательно. Договорились?

Я не отвечаю, только пожимаю плечами. Билли вздыхает, но не спорит дальше. Вместо этого снова притягивает меня к себе, на секунду крепко прижимает и шепчет:

— Прости, что не забрал тебя раньше.

— Ты не мог. Тут не было доказательств.