Анна Кошалит Путь в Арвейн

Глава 5 Грязное серебро

Поставив корзину с бельём за забор, я вынула монету и повертела ею на солнце: на одной стороне чеканный профиль властителя, на обратной — дракон в кольце девиза.

Серебро и медь встречались гораздо чаще. Их чеканили в Арамии на монетном дворе правителя, а золотом занимался его личный помощник — оттого монеты, названные ругелиями, были настоящей редкостью в наших краях.

Деньги были из тех магических привилегий, которыми меня не баловали. Впрочем, подобное каралось законом, запрещающим «пустым» распоряжаться расчётной единицей. Конечно, подсознательно я понимала, что мне доверились только оттого, что дело рисковое. За непослушание мама неописуемо разозлится, и тогда не помешало бы дать ей отыграться на мне, ежели на Нойте. Тут как получается — и овцы целы, и волки сыты.

Ах! Плевать. Я была несказанно счастлива.

Мне уже выпадало однажды держать кошель своими руками, ненадолго: пока ждала, как Нойта подвяжет шнур на ботинке. А тут не какая-то горстка медяков — мне доверили настоящий клад!

К рынку в Шилейлу шла лёгкой походкой, сжимая монету в побелевших от напряжения пальцах. Путь недолгий, всего час, но это был самый счастливый час за прошедший год. Справа озеро продувало ледяным ветром, слева, за высоким деревянным забором, — шпиль гостевого двора Шилейлы. Выше по дорожке, часа четыре на коне, — Маковый Палаш, туда уехала жить Хельга, самая старшая наша сестра. Она вышла замуж, едва ей минуло шестнадцать, и сбежала из-под родительской опеки, как бывало бегут преступники из тюремной повозки в лес — без оглядки, сломя голову и, как только выпадет малейший шанс.

По привычке я зашла через боковой вход и выругала себя за это. Лавка купца из Силисии была расположена у самого въезда на рынок. Пришлось прогуляться. Дорожка была скользкой, протоптанной с утра: подтаявший снег смешался с грязью в бурую кашицу. Я осторожно приподняла подол, сетуя, что замарала поношенные ботинки.

Всюду открывались лавки. Из пекарской вышла старушка, вынесла горячий противень с духмяной сдобой и стала раскладывать булки на прилавок. Зелейница открыто торговала колбасами и лесным мёдом, не ожидая меня так рано после недавней поездки, а у овощника толпился народ. Но сегодня я шла не к нему. Сегодня особый день: с собой я не тащу тяжёлых корзин и мешков, сегодня я один на один с золотым.

Запах калёных грецких орехов, миндаля и каштана окружил меня и зачаровал минуты необъяснимого задора, от которого в груди словно била крылами оживлённая голубка.

Рынок оживал, а я зевала, разглядывая всё так, словно видела впервые.

Лавок было множество, но и то лишь из-за праздника. Пройдёт дней десять — и бродячие торговцы да коробейники отправятся в Силисий по главному тракту.

Я прошла дальше, ловко миновав торговку рыбой с бельмом на глазу, и добралась до главного входа на рынок. У продавца тканей было, как назло, людно. Лавку переполнял народ, живо трещали беззлобные споры и лёгкие препирательства на почве торгов.

— Эх, Далин! Да ты меня по миру пустишь такими ценами!

— Ошибочка, д… д… добрый магик, не я, а женушка твоя. П... п... посмотри на неё, ну разве не чудо она у тебя? Разве не стоит она твоего внимания и тряпки новой, чтобы глаза засверкали как раньше?

В ответ мужик хохотнул, соглашаясь с доводами бородатого торговца, и приблизил ткань к лицу.

— Почём тебе это тряпьё только? — фыркнул он, глянув на Далина и качая головой. — Всё равно никто не возьмёт. Вот же пятна, а вот и дырища.

— Не шути, дружок, какие п… п… пятна? Какие д… д… дыры? Это же колдовские ткани, таких и не отыщешь у Золотого леса! — Далин взволнованно махал короткими руками, подхватил кафтан и стал переворачивать на обозрение. — Всё из Арамии, всё новёхонькое, заклинание свеженькое, вышивка обережная. Ну глянь. Повыше п… п… подыми, смотри сквозь неё на солнце. Ни одного изъяна…

Толпа зло захохотала: видимо, утро у продавца из Силисии пока не клеилось, и покупатели только и делали, что глумились, а брать толком ничего не брали. Я неуверенно подошла ближе.

— Эй ты! Кыш отседова! — послышался возмущённый возглас.

Посмотрев в сторону, я приметила пузатого корчмаря, идущего под руку с супругой прямо к продавцу тканей.

— Всех ворон стянуло, — поцокал языком другой покупатель в бобровой шапке и бросил на прилавок то полотно, которое минуту назад так вожделенно осматривал.

— Пошла отсюда, что говорят?! — кинулся на меня Далин, воровато оглядываясь на покупателей.

— Я к вам за платьем, — твёрдо сообщила я.

— К… к… каким ещё за платьем? Ничего тут не т… т… трогай!

Я сглотнула обиду и быстро протараторила:

— Для сестры, не для меня! То розовое, что вы нам показывали.

— Ничего такого не было! — покосился он на корчмаря, боясь, что его заподозрят в недобром. — Да и тем паче что тебе таких д… д… денижищ в жизни бы не доверили!

Я показала золотой, сверкнув солнечным лучом по его бородатой физиономии.

Торговец ахнул.

— Я вправе изъять его у тебя, пустышка!

От его слов во рту пересохло. Я испуганно отпрянула.

— Нет, не вправе, — подал голос незнакомец, стоявший рядом со мной, и чуть мягче добавил: — Ты вправе не продать.

Лицо паренька закрывала тряпица, так что видны были только глаза цвета загорелых одуванчиков.

— Проваливай, посмешище, — махнул на меня рукой дядька в бобровой шапке. — Не продадут здесь тебе ни шишки, ни желудя! А ты не встревай, иди куда шёл.

Люди вокруг рассмеялись. Я нервно укусила щёку изнутри, стараясь не паниковать.

— Обворовала, небось, кого? Смотри, чтоб я стражу не свистнул!

Стража в виде одного ленивого толстяка мирно посапывала на скамье у ворот неподалёку, второй, высокий и худой, гонял босоногую детвору чуть дальше — у жилых домов.

— Подойди, — велел мне парень и протянул ладонь.

От приказного тона я сделала пару шагов в его сторону, но монетку не отдала: парень вырвал её из моей руки силой.

— Мне продашь, — незнакомец с вызовом приподнял густые брови и протянул золотой продавцу.

— Смотри-ка, защитник нашёлся, — протянул дядька в шапке.

— А ты у нас кто вообще такой? — свысока поинтересовался купец.

Парень усмехнулся. Лёгким движением руки распахнул полы плаща перед народом, и я увидела, как лицо купца стало мертвенно-серым. Толпа расступилась, переглядываясь, а у меня похолодело в животе: что он только что показал? Медальон? Метку? Кто он такой? И спросить не у кого.

— Сколько? — спросил он жёстко.

— В… восемь, да семь.

— Было семь, да восемь, — испуганно встряла я.

— Сдачу с семи, — потребовал парень и протянул продавцу мою монету. — Живей.

Далин скуксился, но монету охотно прибрал и, развернувшись на каблуках, ушёл вглубь лавки. Там он достал сундук, а из него — тот самый свёрток, который не мешкая развернул и горделиво показал нам: бледно-розовое платье во всю длину.

— Нойта, что ль, замуж собралась? — расхохоталась, отчего-то недовольная этим событием, жена корчмаря. — За Ольку нашего, небось?— Та не… скорей Луизка, чем эта… — пробурчал дядька-сосед из Кедрового, насупленно наблюдая, как продавец быстро сворачивает платье.

Жена корчмаря ждала ответа, и я неопределённо пожала плечами. Олиан в здешних местах в огромном почёте. А у женского населения в наибольшем. Если не ошибаюсь, корчмаря эта дама лично одарила пятью дочерьми, которых теперь не прочь отвадить от отчих харчей.

Конечно, Вальдис семь лет в Дирке обучается, за такое ему хорошую должность сулят, зарплату высокую и жильё в Селисии. Да, на одну его стипендию в наших краях можно жить припеваючи.

Продавец тем временем аккуратно перемотал платье грубой мешковиной. Незнакомец, нетерпеливо стуча сапогом о деревянный пол, стал считать переданную ему сдачу.— Всё как положено. Девяносто два и два.— Девяносто три серебряных, а с медными сам решай, — гаркнул парень.— Три так три! — надулся продавец и достал ещё одну серебряную монету из зачарованного неподъёмного сундучка.

Паренёк передал мне деньги, и я немедля насыпала их в кожаный мешочек, выданный братом этим утром, завязала его дрожащими от напряжения и холода пальцами и забрала конверт с платьем.— Спасибо, — выдавила я из себя растерянно и направилась к выходу.

На рынок заходили люди, торговка рыбой громогласно подзывала покупателей, а у меня внутри всё пело. И паренёк симпатичным показался: высокий, хорошо сложенный, в престранной, но дорогущей одежде.

Какой он был…

Шагнув прочь, я почувствовала, как нога зацепилась за некое препятствие, взмахнула руками для противовесия — и в следующее мгновение полетела вниз. Я упала прямо в грязь! Перепугано барахталась ногами и руками, прижимая свёрток к телу и моля богов, чтобы его не задело моё падение. Нога запуталась, я беспомощно отталкивалась, упершись в ткань плаща. тот натянулся на горле, вынуждая запрокинуть голову. Кошель отвязался, упал рядом, и монеты рассыпались по земле, сверкая на солнце.

Послышался смех. Пронзительный, режущий слух, безжалостный смех мужика в бобровой шапке. Кто-то хлопнул в ладоши. Далин?! И пока я отвязывала одной рукой плащ, чтобы встать, вдруг увидела, как босые пятки мелькают вокруг. Созванные к пиру мальчишки стали нарасхват подбирать монетки, и мой кошель исчез в первую очередь. Я еле как приподнялась, сгребла серебряный рядом вместе с куском грязи, а остальные со скоростью выпущенной стрелы растасовали по карманам оборванцы. Они уже удирали, сжимая мои деньги, когда я наконец поднялась.

Я до крови закусила губу, вертя головой. Смех не стихал, по шее стекали холодные капли. Я смотрела на платье в полном ужасе от происходящего. Мои тщетные попытки прижать свёрток как можно крепче к груди не спасли его. Грязь пропитала его насквозь.

— Шуруй, пустышка, по добру-по з… з… здорову, — посоветовал мне Далин.

— Вот видишь, дружок, — произнёс мужик в бобровой шапке, — почему мы с такими дела не имеем.

— Какой я тебе дружок?

— Остынь, парень.

Я отвернулась, но так и осталась стоять в сторонке, переживая душащее чувство паники и горя.

Рынок наполнялся народом: шли повозки, скот, покупатели. Они не обращали на меня никакого внимания. И никто из них не замечал того протянутого толстого каната поперёк рынка, о который я оступилась. Они проходили сквозь него.

Ярость, внезапно наполнившая меня, подавила всепоглощающую панику. Канат был зачарован. Его видела и чувствовала только я! Схватившись за него, я рванула что было сил, выдирая вместе с ним и жёлоб, к которому он был привязан, и, отбросив его с дороги, еле сдерживала слёзы.

— Совсем рехнулась, — бросил некто.

Моя ярость быстро растворилась, разум молниеносной вспышкой напомнил, кто я на самом деле и что меня теперь ждёт.

Глава 6 Осколки души

От страха свело желудок. Вокруг носились дети, выкрикивали цены купцы, пекарская распаля́ла голод покупателей, а меня вывернуло у самых ворот. В руке всё так же застыла холодная монета, а на лице подсыхала грязь. Я выбралась на скользкую дорогу к дому. Местами на пути встречались глубокие ямы. Спотыкаясь и покачиваясь, я плелась, как безвольная, побитая кукла, назад, заставляя себя не останавливаться и не растягивать ожидание неизбежного. Мне казалось, что я вот-вот упаду без чувств, и найдут меня лишь по весне. Перед глазами плыли тёмные пятна, и чем ближе я приближалась к отцовскому дому, тем, как ни странно, желаннее становился подобный исход.

Дойдя до нашего забора, у меня начали трястись даже колени.

— Ну где ты так долго бродишь, Ига? — раздался голос Луизы из-за забора. — Нойта как на иголках. Скоро мама вернётся.

Я представила, что я джинна, но делу помогало слабо. Не хочу впутывать её в это. Хочу быть просто невидимой…

Калитка со скрипом отворилась, и я ступила во двор. Младшая, увидев меня в проёме, замешкалась, удивлённая, и на какую-то долю секунды мне показалось, что она промолчит.

— Варн… — негромко позвала Луиза.

Словно в кошмаре наяву, я увидела брата во дворе и поняла, что самые страшные мои опасения сбылись: родителей нет, а он оказался дома.

— Вот же упырица! — плюнув под ноги, Варн отбросил стул, который тащил в сторону дома. — Неблагодарное, вшивое чучело.

Он поднялся на крыльцо, снял со стены заступ и крепко сжал черенок в огромных кулаках. Уговаривая себя, что заслужила порки и гнева домочадцев, я опасалась сжаться в комок на земле и прикрыть руками голову.

— Я… не хотела… правда… — я старалась говорить чётче, но не получалось. Слова ломались, а подбородок дрожал от никчёмности. Варн пошёл на меня, но пятиться я не посмела, зная, что ничего этим не добьюсь. В кухонное окно высунулось перекошенное отчаянием лицо старшей сестры.

— Что это?! — ахнула Нойта, в момент потеряв самообладание. — Зачем она его в грязи изваляла?!

— Прости... меня толкнули…

— Ты же мне платье испоганила! — завизжала она. — Как же это? Как же так?! Тащи её сюда, Варн!

Брат схватил меня за волосы и дёрнул так, что я взвизгнула и была вынуждена подняться на цыпочки и обратить к нему лицо. Волкодав переполошился, вынырнул из своей конуры, вздыбил шерсть на спине. Он всегда чувствует, когда его хозяин свирепеет.

— Будешь вякать — прибью, — предупредил меня Варн. — Поняла меня?

— Поняла, — прошептала я в ответ.

— Не слышу!

— Я тебя п… — он дёрнул меня за голову так, что из глаз посыпались искры. — Поняла!

Луиза с несвойственной её возрасту и сложению силой разжала мои заледеневшие пальцы и перехватила грязный свёрток. Варн поволок меня в дом.

— Погоди, Варн! — остановила его младшая. — Где сдача?

Я протянула монету, так и не согретую в моей холодной ладони, и всё повторяла в уме, как молитву: завтра я проснусь, и это всё будет позади…

— Где остальное?

Отвечать толку не было — не поверят. Варн передал монетку младшей и ещё крепче сжал волосы на затылке. Хоб предупреждающе зарычал.

— Что ты наделала? — он приблизил ко мне лицо. В карих глазах клокотала лютая ненависть и явное желание ударить, которое он сдерживал великой силой. Желание победило, и щёку обжёг первый удар.

Из дома выбралась Нойта, проковыляла к нам, припадая на ногу, которая была хорошенько перевязана.

— В дом её тащи, — прошипела она. — Не видишь, сколько людей пялится? И псина, смотри, что творит...

И правда, во двор стали поглядывать соседи. Но они здесь ради представления, заступаться они не будут, так, посмакуют очередную сплетню за поздним ужином о квинтовской парии и забудут. А вот Хоб припал к земле, как волк перед прыжком, и сверкал острым оскалом, роняя вязкую слюну на снег. Брат отпустил мою голову и сжал плечо. Боли почти не почувствовала, знала только, что синяки проступят, и сильные — иссиня-чёрные.

— Двигайся, мразота.

Меня втолкали в дом. Луиза зашла последней лёгкой поступью лани.

— Тащи наверх, скорей, пока отец не вернулся.

Брат всё же перехватил меня за волосы и, прижав пониже к полу, поволок наверх. Я спотыкалась, боясь разбить лицо о ступени, перебирала всеми четырьмя конечностями, пока мы не добрались до моей с бабкой комнатушки.

— Пошла вон, — велел Варн скукожившейся на стуле старухе.

Недолго думая, та прихватила полотно, которое расшивала в приданое Нойте, и умчалась прочь, ошарашенно глядя, как меня держат у пола, как собачонку.

Брат повалил меня на пол, предоставив старшей.

Церемониться Нойта не любила — сразу начала порку. Схватила пучок трав со стены и захлестала так, что с первого маху засвистел воздух. От необычайного пыла сестры, не столько обиженной, сколько дорвавшейся, пук весьма быстро поредел. Била хоть и жёстко, но воодушевлённо и в основном по лицу, так что из носа пошла кровь, но проку от него было мало. Такие порезы быстро заживают и золотого не стоят.

И тогда в ход пошли голые кулаки.

У Цихолитов есть такая деревянная коробочка, куда можно положить варёное яйцо и потрясти — так скорлупку можно снять быстро-быстро. Я была тем яйцом в коробочке. Меня швыряло по комнате, от стены к стене, в ребро жёстко впёрся стул, потом к бабушкиной кровати, к краю которой приложило кистью и подбородком.

Нойта была в ударе. Я не была уверена, расстроена ли она из-за платья, денег или просто рада, что нашёлся повод, но она горела желанием, кажется, удавить меня насовсем.

— Всё, — послышались заветные слова из уст великодушного брата.

Но на этот раз Нойту остановить было не так-то просто: она всё била и била, не зная покоя. Я поставила под угрозу её будущее, я испортила её дорогую вещь, я снова вклинилась между ней и Олианом. Это пугало её, а много ли тех, кому нравится быть напуганным?!

— Всё, Нойта, закругляйся.

Но старшая уже ничего не слышала: она наслаждалась криками боли, как маковым молоком.

— Довольно! — брат оттащил её, прилагая немалые усилия.

— Пусть он её расхочет, Варн! Пусть не узнает. Я её так разукрашу, что и платье ни к чему будет.

Нойта зарыдала у брата на плече, а я пыталась отдышаться и понять, не сломано ли у меня ребро. Испуг, горячивший кровь, отхлынул, и накатила боль. Но понять, где болит сильнее, пока не могла. С подбородка прямо на пол капала кровь, бок кололо, глаз заплыл, огнём пульсировала скула, сильно болела и кружилась голова.

— Ты уже всё сделала, — уговаривал горюющую сестру Варн.

— Не всё. — Голосок Луизы был нежен и тонок, как тонкий острый нож, напитанный валерианой. — Побои на ней заживут, как на собаке.

Нойта вытерла глаза и нос и обернулась. Её с братом лица выражали нескрываемое замешательство, а у меня кровь застыла в жилах от того, как Луиза улыбнулась и дёрнула бровями в мою сторону:

— Волосы.

Нойта замешкалась на секунду, но выбралась из братского захвата и, расправив одежду, подошла неуверенно к столику с тазом. Там, на самом краю, лежал мой гребень. Боги, как же я любила его. Он был для меня всем.

Послышался отчётливый хруст древка. Она переломила его, кривясь от натуги, и бросила передо мной.

К горлу подступила тошнота, будто я только что увидела, как кого-то убили. Не просто кого-то, а маленького, только моего кого-то, живого, беззащитного, дорогого душе и сердцу. Это было единственное, что у меня было красивого. Единственное, что не отобрали доколе.

В глазах наконец защипало. Нет. Плакать нельзя. Это всё ужасно, но я переживу это в одиночестве. Боги, хоть бы они ушли! Хоть бы ушли!

Я боялась даже пальцем двинуть в сторону осколка. Только бы никто не понял, как дорог был он мне.

— Этого мало, — сдержанная, подслащённая улыбка Луизы всё не гасла.

Она неторопливо подошла к упавшему стулу, подняла бабкину шкатулку и вынула… ножницы.

Я отползла к стене.

— Не надо… — замотала я головой. — Это всего лишь платье… всего лишь платье…

Нойта удивлённо посмотрела на сестру. Но странное давление младшей перебороло угрызения совести. Она забрала у неё ножницы и повернулась ко мне, затем глянула на брата, выискивая одобрения.

Он только закатил глаза и буркнул что-то, а я не расслышала, зато увидела его ботинки перед собой, когда он подошёл.

— Нет, нет, не надо! — пришлось поднять голову, от чего она пошла кругом.

Он нагнулся ко мне и сморщился.

— Если не заткнёшься, я этими самыми ножницами глаз тебе выколю, — пообещал он мне едва слышно. — Хочешь?

Я отчаянно замотала головой.

— Вот и хорошо. Тебе они не нужны, поверь. Замуж тебя и так не возьмут, да и вшей меньше будет. Режь, Нойта.

Он бросил меня на четвереньки перед старшей сестрой, вынул шпильки и перебросил косу. Но Нойта так и не подошла. Я подняла голову и увидела на её заплаканном лице смятение. Она сделала шаг в мою сторону, но остановилась.

— Не могу… — призналась она. Моё лицо представляло собой кровавое месиво, которое, похоже, отпугнуло её. Было видно, что она хочет уйти.

— Тогда я сама, — Луиза забрала ножницы и ласково погладила сестрины пальцы.

Она резала решительно, быстро и криво. Рыжие огненные локоны разлетались вокруг, как перья убитого лебедя. Мне казалось, что всё это происходит не со мной, что я вот-вот проснусь и разбужу бабку диким криком. Но этот звук режущих маленьких ножниц для шитья не прекращался. Кровь всё капала на пол перед глазами, а вокруг разлетались мои несбыточные надежды выйти замуж.

Когда меня отпустили и я повалилась на стену, Луиза глумливо играла с рыжей прядью моих волос. Смотреть на это было всё равно что созерцать отрезанную конечность.

Только что это был твой почти орган — и вот волос на голове нет, а они где-то перед тобой, и ничего уже не исправишь.

— Хорошо, не глаз, — уговаривала себя я.

Варн и Нойта с долей немалого беспокойства смотрели на тоненькую сестру, пока она разбрасывала мои тяжёлые пряди по коморке с нескрываемым наслаждением.

— Пойдём, Луиза, — в дверях позвал её Варн. — А ты, паскуда, тут сиди и носу не высовывай.

На лице Нойты проскочил слабый укол совести, когда она огляделась вокруг. Луиза присела передо мной на корточки, ласково провела ладонью по мокрому от крови лицу.

— Отдыхай, — голос её был слаще горного мёда.

Она поднялась, рассмотрела мою кровь на своих пальцах и, достав платочек, вытерла их по пути с чердака.

Всё. Всё. Всё позади. Всё.

Я потянулась за кусочком гребня. Больше у меня ничего не осталось.

Глава 7 Слезами журавля

По красному, тёмному дереву летели журавли с горящими огненными крыльями. Я крепче сжала осколок, второй лежал чуть дальше, у двери, до него не дотянуться. Но и переживать из-за этого было бессмысленно. Волос больше не было, расчёсывать нечего. Были искромсанные пакли, свисающие до шеи. И были огненно-рыжие локоны, змеящиеся по полу.

Я провела пальцем по зубцам, злясь, что взор застилала обида. Никогда не давала волю слезам. Но в этот раз не получилось. Прохладная капля покатилась по щеке, пока я с горечью глядела на осколок.

Красивый был гребень, дорогой. Отец отругал маму за такой подарок, но не отнял. Этот кусочек дерева был для меня знаком любви, спрятавшейся где-то глубоко внутри сердец моих родных. Ведь его никогда не пытались отобрать. Несмотря на то, что даже Луиза на День магии получила подарок гораздо хуже и проявилась едва ли не через неделю после нашей с мамой последней поездки в храм.

Не знаю, сколько часов я просидела на ледяном полу, скрючившись и прижимая к груди сломанный гребень, чувствуя, как его зубцы врезаются в кожу, оставляя бескровные следы.

Горло горело — от крика, от рыданий, от боли, от унижения, от всего сразу.

Казалось, если бы я попыталась заговорить, изо рта полился бы тёмный, густой сгусток крови и злости, который давно осел где-то в глубине, в самом тёмном углу сознания.

В маленьком оконце угасал день, погружая комнату в тусклый серый свет, напоминающий остывающие угли в очаге, которые ещё держат в себе отголосок тепла, но уже не оживут.

Я не могла двигаться, не могла найти в себе сил даже вдохнуть поглубже. Каждое движение отзывалось в теле тупой, глухой, знакомой до омерзения болью, которая с годами стала почти родной.

Не чувствовала времени.

Дверь отворилась почти бесшумно. Тёплый воздух из-за порога окутал сладким духом сдобы, мясного бульона, специй, чего-то вкусного, сытного, далёкого. Я вдохнула — и к горлу мгновенно подкатили привкус крови и кислота голода.

Меня передёрнуло от жалости к самой себе.

В дверях стояла мама. Она осмотрела комнату, морща нос, словно учуяла сильную вонь. Значит, ей уже сообщили о моей провинности. Её взгляд задержался на полу.

Волосы, прилипшие к засохшей крови, раскиданные вещи, сухие листья повсюду.

Она вошла внутрь и закрыла за собой дверь, а я не шевелилась.

Мать сделала несколько медленных шагов, прошла мимо, как будто я была пустым местом, будто на полу валялся хлам, недостойный даже её пинка.

Она остановилась у пятен крови, медленно отодвинула носком туфли спутанные пряди волос, опасаясь запачкаться. Среди них лежал второй осколок гребня.

Заметив это, в душе всё заледенело.

— Уберись, — велела она, и в её голосе не было ничего, кроме сухого раздражения. — И умойся. Вся в грязи, как свинья.

Она развернулась и вышла так же легко, как вошла, оставляя после себя остатки тёплого воздуха, запах еды и явное обещание разобраться со мной позже.

Щелчок замка прозвучал как окончательный приговор. Да, я понимала, что провинилась, что, возможно, отобрала у сестёр и брата веру в светлое будущее. Но мне было не до угрызений совести. Мне было откровенно плохо.

Не в силах оторвать глаз от гребня, я глядела на него страдальчески, кусая в кровь губы. Вторая половинка лежала там, в углу, у порога. Я не могла пошевелиться, не могла собрать разбитые осколки внутри себя, не могла понять, что больше болит — лицо, изувеченное руками родных, или что-то внутри, чему давно дали трещину и теперь вдребезги разбили.