Анна Кошалит Путь в Арвейн

Глава 5 Грязное серебро

Поставив корзину с бельём за забор, я вынула монету и повертела ею на солнце: на одной стороне — чеканный профиль властителя, на обратной — дракон в кольце девиза.

Серебро и медь встречались гораздо чаще. Их чеканили в Арамии на монетном дворе правителя, а золотом занимался его личный помощник — оттого монеты, названные ругелиями, были настоящей редкостью в наших краях.

Деньги были из тех магических привилегий, которыми меня не баловали. Впрочем, подобное каралось законом, запрещающим «пустым» распоряжаться расчётной единицей. Конечно, подсознательно я понимала, что доверие, оказанное мне братом и сестрой, не более чем вынужденная щедрость. Я понимала это так же хорошо, как и то, что сдачу заберут до последнего медяка и считать будут с особым вниманием.

За трату мама, прекрасно понимая, по чьему приказанию я истратила часть приданого, высечет именно меня. Не решится ссориться с Нойтой накануне прихода гостей. Тут как получается — и овцы целы, и волки сыты.

Ах! Плевать. Я была несказанно счастлива.

Эта мимолётная, мнимая власть, это сияющее в лужах и сугробах солнце, эти лучи свободы налили мою душу настоящим восторгом.

Мне уже выпадало однажды держать кошель своими руками, ненадолго: пока ждала, как Нойта подвяжет шнур на ботинке. А тут не какая-то горстка медяков — мне доверили настоящий клад!

К рынку в Шилейлу я шла походкой дамы, бывающей в здешних краях по воле случая и только проездом, тайком сжимая монету в побелевших от напряжения пальцах. Путь недолгий, всего час, но это был самый счастливый час за прошедший год. Справа — озеро, продуваемое ледяным ветром, слева, за высоким частоколом, — шпиль гостевого двора Шилейлы. Выше по дорожке, часа полтора на коне, — Маковый Палаш, туда уехала жить Хельга, самая старшая наша сестра. Она вышла замуж, едва ей минуло шестнадцать, и сбежала из-под родительской опеки, как, бывало, бегут преступники из тюремной повозки в лес — без оглядки, сломя голову, как только выпадет малейший шанс.

По привычке я зашла через боковой вход и выругала себя за это. Лавка купца из Силисии была расположена у самого въезда на рынок. Пришлось прогуляться. Дорожка была скользкой, протоптанной с утра: подтаявший снег смешался с грязью в бурую кашицу. Я осторожно приподняла подол, сетуя, что замарала поношенные ботинки.

Всюду открывались лавки. Из пекарской вышла старушка, вынесла горячий, духмяный противень с румяной сдобой и стала раскладывать булки на прилавок. Зелейница открыто торговала колбасами и лесным мёдом, не ожидая меня так рано после недавней поездки, а у овощника толпился народ. Но сегодня я шла не к нему. Сегодня особый день: с собой я не тащу тяжёлых корзин и мешков, сегодня я один на один с золотым.

Запах калёных грецких орехов, миндаля и каштана окружил меня и зачаровал минутами необъяснимого задора, от которого в груди словно била крылами оживлённая голубка.

Рынок оживал, а я зевала, разглядывая всё так, словно видела впервые.

Лавок было множество, но и то лишь из-за праздника. Пройдёт дней десять — и бродячие торговцы да коробейники отправятся в Силисий по главному тракту.

Я прошла дальше и, ловко миновав торговку рыбой, добралась до главного входа на рынок. У продавца тканей было, как назло, людно. Лавку переполнял народ, живо трещали беззлобные споры и лёгкие препирательства на почве торгов.

— Эх, Далин! Да ты меня по миру пустишь такими ценами!

— Ошибочка, д… д… добрый магик, не я, а женушка твоя. П… п… посмотри на неё, ну разве не чудо она у тебя? Разве не стоит она твоего внимания и тряпки новой? Вон как глазки-то засверкали, как у молоденькой.

В ответ мужик хохотнул, но, соглашаясь с доводами торговца, приблизил ткань к лицу и едко фыркнул.

— Почём тебе это тряпьё только? — глядел он на Далина, качая головой. — Всё равно никто не возьмёт. Вот же пятна, а вот и дырища.

— Не шути так, дружок, какие п… п… пятна? Какие д… д… дыры? Это же колдовские ткани, таких и не отыщешь у Золотого леса! — Далин взволнованно махал короткими руками, подхватил кафтан и стал переворачивать его на обозрение. — Всё из Арамии, всё новёхонькое, заклинание свеженькое, вышивка обережная. Ну глянь. Повыше п… п… подыми, смотри сквозь неё на солнце. Ни одного изъяна…

Толпа зло захохотала: видимо, утро у продавца из Силисии пока не клеилось, и покупатели только и делали, что глумились, а брать толком ничего не брали. Я неуверенно подошла ближе.

— Эй ты! Кыш отседова! — послышался возмущённый возглас.

Посмотрев в сторону, я приметила пузатого корчмаря, идущего под руку с супругой прямо к продавцу тканей.

— Всех ворон стянуло, — поцокал языком другой покупатель в бобровой шапке и бросил на прилавок то полотно, которое минуту назад так вожделенно осматривал.

— Пшла отсюда, что говорят?! — кинулся на меня Далин, воровато оглядываясь на покупателей.

— Я к вам за платьем, — твёрдо сообщила я.

— К… к… каким ещё за платьем? Ничего тут не т… т… трогай!

Я сглотнула обиду и быстро протараторила:

— Для сестры, не для меня! То розовое, что вы нам показывали.

— Ничего такого не было! — покосился он на корчмаря, боясь, что его заподозрят в недобром. — Да и тем паче, что тебе таких д… д… денижищ в жизни бы не доверили!

Я показала золотой, сверкнув солнечным лучом по его бородатой физиономии.

Торговец ахнул.

— Я вправе изъять его у тебя, пустышка!

От его слов во рту пересохло. Я испуганно отпрянула.

— Нет, не вправе, — подал голос незнакомец, стоявший рядом со мной, и чуть мягче добавил: — Ты вправе не продать.

Лицо паренька закрывала тряпица, так что видны были только глаза цвета загорелых одуванчиков.

— Проваливай, посмешище, — махнул на меня рукой дядька в бобровой шапке. — Не продадут здесь тебе ни шишки, ни жёлудя! А ты не встревай, иди куда шёл.

Люди вокруг рассмеялись. Я нервно укусила щёку изнутри, стараясь не паниковать.

— Обворовала, небось, кого? Смотри, чтоб я стражу не свистнул!

Стража в виде одного ленивого толстяка мирно посапывала на скамье у ворот неподалёку, второй, высокий и худой, гонял босоногую детвору чуть дальше — у жилых домов.

— Подойди, — велел мне парень и протянул ладонь.

От приказного тона я сделала пару шагов в его сторону, но монетку не отдала: парень вырвал её из моей руки силой.

— Мне продашь, — незнакомец с вызовом приподнял густые брови и протянул золотой продавцу.

— Смотри-ка, защитник нашёлся, — протянул дядька в шапке.

— А ты у нас кто такой вообще? — свысока поинтересовался купец.

Парень усмехнулся. Лёгким движением руки распахнул полы плаща перед народом, и я увидела, как лицо купца стало мертвенно-серым. Толпа расступилась, переглядываясь, а у меня похолодело в животе: что он только что показал? Медальон? Метку? Кто он такой? И спросить не у кого.

— Сколько? — спросил он жёстко.

— В… восемь да семь.

— Было семь да восемь, — испуганно встряла я.

— Сдачу с семи, — потребовал парень и протянул продавцу мою монету. — Живей.

Далин скуксился, но монету охотно прибрал и, развернувшись на каблуках, ушёл вглубь лавки. Там он достал сундук, а из него — тот самый свёрток, который не мешкая развернул и горделиво показал нам: бледно-розовое платье во всю длину.

— Нойта, что ль, замуж собралась? — расхохоталась, отчего-то недовольная этим событием, жена корчмаря. — За Ольку нашего, небось?

— Та не… скорей Луизка, чем эта… — пробурчал дядька-сосед из Кедрового, насупленно наблюдая, как продавец быстро сворачивает платье.

Жена корчмаря ждала ответа, и я неопределённо пожала плечами. Олиан в здешних местах в огромном почёте. А у женского населения — в наибольшем. Если не ошибаюсь, эта дама лично одарила корчмаря пятью дочерьми, которых теперь не прочь отвадить от отчих харчей. Но не абы кому, что, конечно, понятно. И неудивительно, что самым востребованным на эту роль стал Вальдис — он семь лет в Дирке обучается, за такое ему хорошую должность сулят, высокую зарплату и жильё в Селисии.

Да на одну его стипендию в наших краях можно жить припеваючи.

Продавец тем временем аккуратно перемотал платье грубой мешковиной. Незнакомец, нетерпеливо постукивая сапогом по деревянному полу, стал считать переданную ему сдачу.

— Всё как положено. Девяносто два и два.

— Девяносто три серебряных, а с медными сам решай, — гаркнул парень.

— Три так три! — надулся продавец и достал ещё одну серебряную монету из зачарованного неподъёмного сундучка.

Паренёк передал мне деньги, и я немедля насыпала их в кожаный мешочек, выданный братом этим утром, завязала его дрожащими от напряжения и холода пальцами и забрала когверт с платьем.

— Спасибо, — выдавила я из себя растерянно, направилась к выходу.

На рынок заходили люди, торговка рыбой громогласно подзывала покупателей, а у меня внутри всё пело. И паренёк симпатичным показался: хорошо сложенный, с добрыми глазами и в престранной, но дорогущей одежде.

Какой он был…

Шагнув прочь, я почувствовала, как нога зацепилась за некое препятствие, взмахнула руками для равновесия — и в следующее мгновение полетела вниз. Я упала прямо в грязь! Перепуганно барахталась ногами и руками, прижимая свёрток к телу и моля богов, чтобы его не задело моё падение. Нога запуталась, я беспомощно отталкивалась, упершись в ткань плаща. Тот натянулся на горле, вынуждая запрокинуть голову. Кошель отвязался, упал рядом, и монеты рассыпались по земле, сверкая на солнце.

Послышался смех. Пронзительный, режущий слух, безжалостный смех мужика в бобровой шапке. Кто-то хлопнул в ладоши. Далин?! И пока я одной рукой отвязывала плащ, чтобы встать, вдруг увидела, как босые пятки мелькают вокруг. Созванные к пиру мальчишки стали нарасхват подбирать монетки, и мой кошель исчез в первую очередь. Я еле как приподнялась, сгребла лежавший рядом серебряный вместе с куском грязи, а остальные со скоростью выпущенной стрелы растасовали по карманам оборванцы. Они уже удирали, сжимая мои деньги, когда я наконец поднялась.

Я до крови закусила губу, вертя головой. Смех не стихал, по шее стекали холодные капли. Я смотрела на платье в полном ужасе от происходящего. Мои тщетные попытки прижать свёрток как можно крепче к груди не спасли его. Грязь пропитала его насквозь.

— Шуруй, пустышка, по добру-по з… з… здорову, — посоветовал мне Далин.

— Вот видишь, дружок, — произнёс мужик в бобровой шапке, — почему мы с такими дела не имеем.

— Какой я тебе дружок?

— Остынь, парень.

Я отвернулась, но так и осталась стоять в сторонке, переживая душащее чувство паники и горя.

Рынок наполнялся народом: шли повозки, скот, покупатели. Они не обращали на меня никакого внимания. И никто из них не замечал толстого каната, протянутого поперёк рынка, о который я споткнулась. Они проходили сквозь него.

Ярость, внезапно наполнившая меня, подавила всепоглощающую панику. Канат был зачарован. Его видела и чувствовала только я! Схватившись за него, я рванула что было сил, выдирая вместе с ним и жёлоб, к которому он был привязан, и, отбросив его с дороги, еле сдерживала слёзы.

— Совсем рехнулась, — бросил некто.

Моя ярость быстро растворилась, разум молниеносной вспышкой напомнил, кто я на самом деле такая и что меня теперь ждёт.

Глава 6 Осколки души

От страха свело желудок. Вокруг носились дети, выкрикивали цены купцы, пекарская распаля́ла голод покупателей, а меня вывернуло у самых ворот. В руке всё так же застыла холодная монета, а на лице подсыхала грязь. Я выбралась на скользкую дорогу к дому. Местами на пути встречались глубокие ямы. Спотыкаясь и покачиваясь, я плелась, как безвольная кукла, заставляя себя не останавливаться и не растягивать ожидание неизбежного. Мне казалось, что я вот-вот упаду без чувств, и найдут меня лишь по весне. Перед глазами плыли тёмные пятна, и чем ближе я приближалась к отцовскому дому, тем, как ни странно, желаннее становился подобный исход.

Дойдя до нашего забора, у меня начали трястись даже колени.

— Ну где ты так долго бродишь, Ига? — раздался голос Луизы из-за забора. — Нойта как на иголках. Скоро мама вернётся.

Я представила, что я Джинна, но делу помогало слабо. Не хочу впутывать её в это. Хочу просто быть невидимой…

Калитка со скрипом отворилась, и я ступила во двор. Младшая, увидав меня в проёме, замешкалась, удивлённая, и на какую-то долю секунды мне показалось, что она промолчит.

— Варн… — негромко позвала Луиза.

Словно в кошмаре наяву, я увидела брата во дворе и поняла, что самые страшные мои опасения сбылись: родителей нет, а он оказался дома.

— Вот же упырица! — плюнув под ноги, Варн отбросил стул, который тащил в сторону дома. — Неблагодарное, вшивое чучело.

Он поднялся на крыльцо, снял со стены заступ и крепко сжал черенок в огромных кулаках. Уговаривая себя, что заслужила порки и гнева домочадцев, я опасалась сжаться в комок на земле и прикрыть руками голову.

— Я… не хотела… правда… — я старалась говорить чётче, но не получалось. Слова ломались, а подбородок дрожал от никчёмности. Варн пошёл на меня, но пятиться я не посмела, зная, что ничего этим не добьюсь. В кухонное окно высунулось перекошенное отчаянием лицо старшей сестры.

— Что это?! — ахнула Нойта, в момент потеряв самообладание. — Зачем она его в грязи изваляла?!

— Прости... меня толкнули…

— Ты же мне платье испоганила! — завизжала она. — Как же это? Как же так?! Тащи её сюда, Варн!

Брат схватил меня за волосы и дёрнул так, что я взвизгнула и была вынуждена подняться на цыпочки и обратить к нему лицо. Волкодав переполошился, вынырнул из своей конуры, вздыбил шерсть на спине. Он всегда чувствует, когда его хозяин свирепеет.

— Будешь вякать — прибью, — предупредил меня Варн. — Поняла меня?

— Поняла, — прошептала я в ответ.

— Не слышу!

— Я тебя п… — он дёрнул меня за голову так, что из глаз посыпались искры. — Поняла!

Луиза с несвойственной её возрасту и сложению силой разжала мои заледеневшие пальцы и перехватила грязный свёрток. Варн поволок меня в дом.

— Погоди, Варн! — остановила его младшая. — Где сдача?

Я протянула монету, так и не согретую в моей холодной ладони, и всё повторяла в уме, как молитву: завтра я проснусь, и это всё будет позади…

— Где остальное?

Отвечать толку не было — не поверят. Варн передал монетку младшей и ещё крепче сжал волосы на затылке. Хоб предупреждающе зарычал.

— Что ты наделала? — он приблизил ко мне лицо. В карих глазах клокотала лютая ненависть и явное желание ударить, которое он сдерживал великой силой. Желание победило, и щёку обжёг первый удар.

Из дома выбралась Нойта, проковыляла к нам, припадая на ногу, которая была хорошенько перевязана.

— В дом её тащи, — прошипела она. — Не видишь, сколько людей пялится? И псина, смотри, что творит...

И правда, во двор стали поглядывать соседи. Но они здесь ради представления, заступаться они не будут, так, посмакуют очередную сплетню за поздним ужином о квинтовской парии и забудут. А вот Хоб припал к земле, как волк перед прыжком, и сверкал острым оскалом, роняя вязкую слюну на снег. Брат отпустил мою голову и сжал плечо. Боли почти не почувствовала, знала только, что синяки проступят, и сильные — иссиня-чёрные.

— Двигайся, мразота.

Меня втолкали в дом. Луиза зашла последней лёгкой поступью лани.

— Тащи наверх, скорей, пока отец не вернулся.

Брат всё же перехватил меня за волосы и, прижав пониже к полу, поволок наверх. Я спотыкалась, боясь разбить лицо о ступени, перебирала всеми четырьмя конечностями, пока мы не добрались до моей с бабкой комнатушки.

— Пошла вон, — велел Варн скукожившейся на стуле старухе.

Недолго думая, та прихватила полотно, которое расшивала в приданое Нойте, и умчалась прочь, ошарашенно глядя, как меня держат у пола, как собачонку.

Брат повалил меня на пол, предоставив старшей.

Церемониться Нойта не любила — сразу начала порку. Схватила пучок трав со стены и захлестала так, что с первого маху засвистел воздух. От необычайного пыла сестры, не столько обиженной, сколько дорвавшейся, пук весьма быстро поредел. Била жёстко, воодушевлённо и в основном по лицу, так что из носа пошла кровь, но проку от него было мало. Такие порезы быстро заживают и золотого не стоят.

И тогда в ход пошли голые кулаки.

У Цихолитов есть такая деревянная коробочка, куда можно положить варёное яйцо и потрясти — так скорлупку можно снять быстро-быстро. Я была тем яйцом в коробочке. Меня швыряло по комнате, от стены к стене, в ребро жёстко впёрся стул, потом к бабушкиной кровати, к краю которой приложило кистью и подбородком.

Нойта была в ударе. Я не была уверена, расстроена ли она из-за платья, денег или просто рада, что нашёлся повод, но она горела желанием, кажется, удавить меня насовсем.

— Всё, — послышались заветные слова из уст великодушного брата.

Но на этот раз Нойту остановить было не так-то просто: она всё била и била, не зная покоя. Я поставила под угрозу её будущее, я испортила её дорогую вещь, я снова вклинилась между ней и Олианом. Это пугало её, а много ли тех, кому нравится быть напуганным?!

— Всё, Нойта, закругляйся.

Но старшая уже ничего не слышала: она наслаждалась криками боли, как маковым молоком.

— Довольно! — брат оттащил её, прилагая немалые усилия.

— Пусть он её расхочет, Варн! Пусть не узнает. Я её так разукрашу, что и платье ни к чему будет.

Нойта зарыдала у брата на плече, а я пыталась отдышаться и понять, не сломано ли у меня ребро. Испуг, горячивший кровь, отхлынул, и накатила боль. Но понять, где болит сильнее, пока не могла. С подбородка прямо на пол капала кровь, бок кололо, глаз заплыл, огнём пульсировала скула, сильно болела и кружилась голова.

— Ты уже всё сделала, — уговаривал горюющую сестру Варн.

— Не всё. — Голосок Луизы был нежен и тонок, как тонкий острый нож, напитанный валерианой. — Побои на ней заживут, как на собаке.

Нойта вытерла глаза и нос и обернулась. Её с братом лица выражали нескрываемое замешательство, а у меня кровь застыла в жилах от того, как Луиза улыбнулась и дёрнула бровями в мою сторону:

— Волосы.

Нойта замешкалась на секунду, но выбралась из братского захвата и, расправив одежду, подошла неуверенно к столику с тазом. Там, на самом краю, лежал мой гребень. Боги, как же я любила его. Он был для меня всем.

Послышался отчётливый хруст древка. Она переломила его, кривясь от натуги, и бросила передо мной.

К горлу подступила тошнота, будто я только что увидела, как кого-то убили. Не просто кого-то, а маленького, только моего кого-то, живого, беззащитного, дорогого душе и сердцу. Это было единственное, что у меня было красивого. Единственное, что не отобрали доколе.

В глазах наконец защипало. Нет. Плакать нельзя. Это всё ужасно, но я переживу это в одиночестве. Боги, хоть бы они ушли! Хоть бы ушли!

Я боялась даже пальцем двинуть в сторону осколка. Только бы никто не понял, как дорог был он мне.

— Этого мало, — сдержанная, подслащённая улыбка Луизы всё не гасла.

Она неторопливо подошла к упавшему стулу, подняла бабкину шкатулку и вынула… ножницы.

Я отползла к стене.

— Не надо… — замотала я головой. — Это всего лишь платье… всего лишь платье…

Нойта удивлённо посмотрела на сестру. Но странное давление младшей перебороло угрызения совести. Она забрала у неё ножницы и повернулась ко мне, затем глянула на брата, выискивая одобрения.

Он только закатил глаза и буркнул что-то, а я не расслышала, зато увидела его ботинки перед собой, когда он подошёл.

— Нет, нет, не надо! — пришлось поднять голову, от чего она пошла кругом.

Он нагнулся ко мне и сморщился.

— Если не заткнёшься, я этими самыми ножницами глаз тебе выколю, — пообещал он мне едва слышно. — Хочешь?

Я отчаянно замотала головой.

— Вот и хорошо. Тебе они не нужны, поверь. Замуж тебя и так не возьмут, да и вшей меньше будет. Режь, Нойта.

Он бросил меня на четвереньки перед старшей сестрой, вынул шпильки и перебросил косу. Но Нойта так и не подошла. Я подняла голову и увидела на её заплаканном лице смятение. Она сделала шаг в мою сторону, но остановилась.

— Не могу… — призналась она. Моё лицо представляло собой кровавое месиво, которое, похоже, отпугнуло её. Было видно, что она хочет уйти.

— Тогда я сама, — Луиза забрала ножницы и ласково погладила сестрины пальцы.

Она резала решительно, быстро и криво. Рыжие огненные локоны разлетались вокруг, как перья убитого лебедя. Мне казалось, что всё это происходит не со мной, что я вот-вот проснусь и разбужу бабку диким криком. Но этот звук режущих маленьких ножниц для шитья не прекращался. Кровь всё капала на пол перед глазами, а вокруг разлетались мои несбыточные надежды выйти замуж.

Когда меня отпустили и я повалилась на стену, Луиза глумливо играла с рыжей прядью моих волос. Смотреть на это было всё равно что созерцать отрезанную конечность.

Только что это был твой почти орган — и вот волос на голове нет, а они где-то перед тобой, и ничего уже не исправишь.

"Хорошо, не глаз..." уговаривала себя я.

Варн и Нойта с долей немалого беспокойства смотрели на тоненькую сестру, пока она разбрасывала мои тяжёлые пряди по коморке с нескрываемым наслаждением.

— Пойдём, Луиза, — в дверях позвал её Варн. — А ты, паскуда, тут сиди и носу не высовывай.

На лице Нойты проскочил слабый укол совести, когда она огляделась вокруг. Луиза присела передо мной на корточки, ласково провела ладонью по мокрому от крови лицу.

— Отдыхай, — голос её был слаще горного мёда.

Она поднялась, рассмотрела мою кровь на своих пальцах и, достав платочек, вытерла их по пути с чердака.

Всё. Всё. Всё позади. Всё.

Я потянулась за кусочком гребня. Больше у меня ничего не осталось.

Глава 7 Слезами журавля

Этим утром по красному, тёмному дереву летели два журавля. Они били огненными крыльями, сбивая облака, и кричали небу о солнце и о весне, что скоро вступит в свои права. Они взывали к надежде. А теперь...

Один журавль в моей холодной ладони оставил бескровные вмятины, второй лежал чуть поодаль — до него не дотянуться. Но и переживать из-за этого было бы бессмысленно. Прежних волос больше не было, расчёсывать нечего. Были искромсанные пакли, свисающие до шеи. И были огненно-рыжие локоны, змеящиеся по полу.

Я провела пальцем по зубцам, злясь, что взор застилала обида. Никогда не давала волю слезам. Но в этот раз не получилось. Теплая капля покатилась по щеке, быстро остывая, пока я с горечью глядела на осколок.

Красивый был гребень, дорогой. Отец отругал маму за такой подарок, но не отнял. Этот кусочек дерева был для меня знаком любви, спрятавшейся где-то глубоко внутри сердец моих родных. Его никогда не пытались отобрать. Несмотря на то что даже Луиза на День магии получила подарок гораздо хуже, а проявилась она сразу после нашей последней поездки в храм.

Не знаю, сколько часов я просидела на ледяном полу, чувствуя, как зубцы гребня больно врезаются в кожу.

В маленьком оконце угасал день, и комната погружалась в сумрачный омут, в котором постепенно исчезали очертания мебели, оставляя после себя лишь воспоминания о них.

Каждое движение отзывалось в теле тупой, глухой, знакомой до омерзения болью, которая с годами стала почти родной. Я не могла двигаться, не могла найти в себе сил даже вдохнуть поглубже.

Дверь бесшумно отворилась. Тёплый воздух из-за порога окутал сладким духом сдобы, мясного бульона, специй, чего-то вкусного, сытного и далёкого. Я вдохнула — и к горлу мгновенно подкатили привкус крови и кислота голода.

Меня передёрнуло от жалости к самой себе.

В дверях стояла мама. Она осмотрела коморку, морща нос, словно учуяла сильную вонь. Значит, ей уже сообщили о моей провинности. Её взгляд задержался на полу.

Волосы, прилипшие к засохшей крови, раскиданные вещи, сухие ломаные листья повсюду.

Она вошла и закрыла за собой дверь, а я не шевелилась. Совершив несколько шагов, моя мать прошла мимо меня, будто я была пустым местом, будто на полу валялся хлам, недостойный её внимания.

Она остановилась, медленно отодвинула носком туфли спутанные пряди волос, опасаясь запачкаться. Среди них лежал второй осколок гребня.

От этого небрежного движения что-то внутри меня окончательно заледенело.

— Уберись, — велела она, и в её голосе не было ничего, кроме сухого раздражения. — И умойся. Вся в грязи, как свинья.

Я знала, насколько разочаровала её. Понимала, как много значила та монета. Но...

Она развернулась и вышла так же легко, как вошла, оставляя после себя шлейф тёпла, запаха еды и напоминание о том, что внизу мне не рады.