Анна Блэр Бюро пропавших людей

3. Дилемма

Я ненавижу дилеммы. Ненавижу писать их, но еще больше ненавижу принимать в них непосредственное участие. Я прекрасно помню, что каждый выбор должен быть невыносимым и тянуть за собой хвост малоприятных последствий. Но я также знаю, что зрители любят дилеммы (пока они на экране, разумеется). Это ведь забавно: сидеть с друзьями на фуд-корте после просмотра долгого фильма и рассуждать, как бы вы поступили на месте персонажа. Особенно важно отметить, что на месте бедолаги первой жертвы вы бы не спускались в темный подвал, не спрашивали «кто там?» и обязательно вызвали бы полицию. Или выбрали бы того самого хорошего парня, обещавшего нормальную жизнь, а не бродягу-романтика с образованием в три класса и букетом психических расстройств.

Это легкие выборы и сюжетные условности, вытекающие во всеми знакомые клише, которые каждый поголовно ненавидит лишь оттого, что в глубине души любит.

И по всем законам жанра я не могла послушать прилежного детектива и доверить расследование смерти подруги полиции. Я не могла вернуться в свою квартирку, купить ведро острых крылышек и включить серию засмотренного до дыр сериала, чтобы отвлечься от гнетущей реальности. Это бы значило, что смерть Лиззи по влиянию близка к тяжелому экзамену, неудачному свиданию или общению с полоумным заказчиком. А это не так.

Поступила бы я также, зная, чем все кончится? Да черта с два. Но я не услышала ваших предупреждающих криков из зрительского зала и уже маскировала велосипед в кустах.

***

Стефан был богатым мерзавцем. Его дом никак не вписывался в пейзажи Такомы, города, пропахшего морской солью, бедностью и казармами Льюис-Макчорд.

Огни в доме не горели. Не было ни привычных гирлянд, ни приглушенного света из спальни, ни синеватого света телевизора размером во всю стену. И его чертовой Камаро тоже не было.

Это хороший знак, потому что я собираюсь нарушить два федеральных закона и лишние свидетели точно не нужны.

Я знала, что Стефан не запирает заднюю дверь. Знала, что через живую изгородь можно протиснуться, если не бояться поцарапаться. А я не боялась. Я вообще сейчас мало чего боялась, это либо признак смелости, либо крайняя степень слабоумия.

Мне не нужно было выбивать окна или взламывать замки, чтобы вломиться в его дом, где все еще хранились вещи Лиззи. Среди них могли быть улики или что-то, что позволило бы мне понять, что толкнуло ее на этот шаг.

Люди не заканчивают жизнь просто так.

Я убеждена в этом не из-за какой-то эфемерной любви к жизни, скорее из уважения к базовому инстинкту выживания. Тому самому, который заставляет отшатнуться от края платформы, прибавить шаг в темном переулке, проснуться в три ночи от непонятного шороха. Он древний и тупой и совершенно не интересуется нашими философскими взглядами на смерть. Он просто есть.

И у Лиззи он тоже был. Я знала ее двадцать лет. Я знала как она цепляется за поручни на смотровых площадках, как у нее потеют руки в темноте и как она дергается от резких звуков. Она всегда первой находила запасной выход в незнакомом здании «на всякий случай», скидывала геолокацию перед свиданиями. Она никогда не садилась спиной к двери в ресторанах, не ездила на общественном транспорте после девяти и даже не открывала дверь курьерам с гавайской пиццей.

Такие люди не вешаются.

Если бы полицейская академия наняла пару преподавателей, читающих лекции о психологии персонажей, у нас бы не было такой удручающей статистики раскрываемости. Но увы. Я вынуждена делать их работу.

Поэтому я пролезла через изгородь и пошла к задней двери.

***

Паффи, крошечная помесь пуделя с крысой, разрывалась в гостиной, пока не учуяла мой запах. Она радостно завиляла хвостом и побежала на встречу, стуча по ламинату своими крохотными коготками. Я опустилась на колени и потрепала ее за ухом. Паффи жалобно заскулила и повертелась вокруг своей оси, поглядывая наверх.

— Что такое, малышка? — тихо спросила я.

Сперва эта собака вызывала у меня много сомнений, но со временем мы неплохо подружились. Паффи поднялась на задние лапки и оперлась о мое плечо, стараясь дотянуться языком до уха.

— Я тут по делу, понимаешь?

Хоть дом и был пуст, я все же прислушивалась ко всем звукам. Вдали залаяли собаки, Паффи хотела присоединиться к их гомону, но вовремя одумалась и осталась топтаться рядом.

— Я хочу найти кое-что… И мне нужно, чтобы ты вела себя тихо, понимаешь?

Она не понимала. Ни черта не понимала, кроме того, что хочет еще порцию чесания за ухом.

— Я поднимусь в комнату Лиззи, а ты останешься тут, будешь сторожить…

Услышав имя хозяйки, она подняла уши и склонила голову набок. Похоже, и до ее маленького мозга начало доходить, что Лиззи больше не вернется.

— Если кто-то приедет, лай очень громко, поняла?

И она опять не поняла. Диалоги с ней вести бессмысленно. Она последовала за мной на второй этаж, очень стараясь как можно больше путаться под ногами.

Может она хотела, чтобы я наконец ее придавила и она воссоединилась с хозяйкой, кто знает? Боже, хорошо, что я сценарист, а не писатель, потому что потока моих ужасных мыслей никто бы не выдержал.

***

Комната Лиззи была ровно такой, как я запомнила. Точнее, это была не ее комната, а их с Стефаном спальня. Об этом весьма красноречиво напоминали его серые спортивные штаны, висевшие на спинке стула. Этот мудак уже сложил у стены картонные коробки, из которых выглядывали рукава кашемировых свитеров, которые она так любила.

У тумбочки стояла полупустая бутылка виски и грязный стакан, на дне которого блестела янтарная капля алкоголя. Похоже он сел за руль пьяным.

Я прошла к гардеробной. Такой пустой гардеробной с парадом пустых вешалок с правой стороны. На полу все еще стояли туфли и кроссовки. Видимо Стефан напился раньше, чем добрался до них.

Паффи с разбега запрыгнула на кровать и примяла покрывало маленькими лапками, чтобы умоститься удобнее.

— Я же сказала охранять! — громко прошептала я.

Она никогда не отличалась умом, знала полторы команды, которые путала между собой. Я отвернулась и вернулась к разглядыванию вещей.

Как странно, что остатки памяти о человеке можно упаковать в несколько коробок. Одежда, пара книг, украшения, флаконы духов, пара книжек… Что еще остается от нас после смерти? Только этот ненужный хлам, который можно толкнуть в секонд-хэнды за бесценок? Я включила фонарик на телефоне и присела на пол возле собранных коробок, разглядывая неаккуратные стопки одежды, на которых еще оставался тонкий запах духов. Терпкий, плотный и яркий. Лиззи всегда выбирала вещи как отражение себя. Паффи рывком запрыгнула прямо в коробку и уткнулась носом в одну из ее любимых кофт. Она прикрыла глаза и громко засопела.

Наверное, она надеется, что Лиззи просто уехала ненадолго и скоро вернется. Я слышала, что собаки чуют приход хозяев, когда их запах выветривается из дома. Что же, тогда ей повезло, потому что эти духи въелись во все поверхности и переживут еще не одно поколение жильцов.

Я приоткрыла крышку другой коробки. Сверху лежал альбом с полароидными фотографиями. Я быстро перелистнула страницу, вглядываясь в смазанные снимки. Странно, что в век высокого качества нас так тянет как таким раритетным вещам. Может быть, мы подсознательно понимаем, что цифровые архивы — так себе наследие.

Калейдоскоп воспоминаний: дни рождения, поездки, концерты — все памятные моменты, на которые было не жалко потратить картридж. Я старалась перелистывать фото с Стефаном, однако одно из них расположилось на одном развороте с нашим. Мы сфотографировались на улице Сиэтла со стаканчиками кофе. Я помнила этот день, эту прогулку после окончания университета. Мы были свободны и полны амбиций. Я мечтала о переезде в Калифорнию, а Лиззи планировала работать логистом в местной фирме. Это было весьма перспективно для Такомы, но какой человек по своей воле в двадцать лет выберет изучать логистику?

Я быстро вытащила фотографию и захлопнула альбом. Не хватало еще расплакаться. Только не опять.

Паффи принялась вылизывать свитер. На ее тонком языке скапливалась шерсть. Я аккуратно выдернула у нее из пасти рукав.

Под альбомами лежал мусор, вперемешку с какими-то крошками. Скрепки, заколки для волос, карабины для цепочек, скидочные карты и визитки, листовки с рекламой кризисных центров и программ по очистке пляжей. Так себе улов. Или я так себе детектив.

От отчаяния на миг захотелось лечь на пол. Усталость забила тело, а прилив адреналина постепенно стихал, уступая место пустоте. Я понятия не имела, что делать. Вообще. Я сотни раз видела, как в детективах малейшие детали намекали о тщательно спланированных преступлениях, как опытные агенты или полицейские по одному стакану или волоску раскрывали запутанное дело. Но я не знала, куда смотреть, с чего начинать.

Я со вздохом опустила обратно альбомы, однако среди плотных картонных корешков мелькнул другой, мягкий и кожаный. Записная книжка. Зачем она могла понадобиться Лиззи? Она искренне ненавидела писать от руки, а ее почерк не смог бы разобрать даже опытный доктор. На секунду мелькнула надежда, что это может быть личный дневник, куда она скрупулезно записывала свои тайные переживания перед сном. Выливала все свои чувств и обиды, страхи и подозрения…

В груди распирало от нетерпения. Я раскрыла книжку, но страницы лишь насмешливо помахали передо мной своими пустыми крыльями. Я листала их одну за другой, пока не добралась до самого начала. Знакомым размашистым округлым почерком были написаны цифры.

«5.000

20.000

50.000»

Все, кроме последней, зачеркнуты. Я быстро сфотографировала страницу и приподняла альбомы, чтобы убрать книжку на место, однако она никак не хотела вставать.

— Вот же…

Я вытащила всю стопку, и на пол упало нечто белое и прямоугольное. Еще одна визитка. И на кой черт кому-то в наше время сдались визитки?

Она была чиста, ни единой надписи, просто белый кусок картона. Однако пальцы нащупали неровности, ритмичные выпуклости, складывавшиеся в набор цифр. Единица, двойка, ноль…

Паффи внезапно подняла уши и замерла. И я последовала ее примеру, инстинктивно пряча странную визитку в карман.

Послышался скрип шин на подъездной дорожке.

— Вот черт, — прошептала я, глядя на Паффи.

Она уже понеслась вниз по ступеням, готовясь встретить Стефана. Однако я к этой встрече была не готова. Пришлось наскоро закрыть все коробки и тихо спуститься вниз. С улицы послышался невнятный шум, будто что-то тяжелое врезалось в металл. Отсюда было сложно понять, это был самый Стефан или его сраная Камаро. Не знаю, чему из этого я бы обрадовалась больше.

Я уже готовилась покинуть место преступление, но в последний момент захватила свитер из кучи вещей. Паффи разрывалась от лая, а я, воспользовавшись шумом, проскользнула к задней двери. Уже слышался звон ключей и приглушенные ругательства. Я тихо нажала на ручку задней двери. Морозный ночной воздух ударил в лицо, облизнул вспотевший лоб.

Паффи на миг обернулась, глядя на меня жалобным взглядом.

Я замерла.

Лиззи мертва и только успела остыть, а Стефан уже упаковывает ее вещи в коробки. А собака в неведении ждет, кому достанется как наследство.

Что он с ней сделает? Избавится через неделю? Отдаст родителям, у которых аллергия? Выкинет на улицу? Сбагрит в приют, где она просидит в клетке пока не перестанет надеяться что хозяйка вернется?

Нет. Нет, черт возьми.

— Иди сюда!

Даже шепот казался оглушительно громким. Паффи замерла, оглядываясь то на меня, то на дверь, словно решала, как ей стоит поступить. Я присела и похлопала по бедру. Она все еще не двигалась — маленькое тупое существо с маленьким тупым мозгом который пытался понять что происходит. Она явно решила приобщиться к нарративу и принять собственное тяжелое решение. Чтобы ускорить этот сложнейший аналитический процесс, я сделала вид, что достаю что-то из кармана. Это подействовало мгновенно. Паффи радостно метнулась ко мне на руки, и мы вместе выскользнули на улицу.

Вовремя. Хлопнула дверь.

Паффи была на удивление спокойна, когда я заталкивала ее под толстовку.

Мы вместе побежали к велосипеду, надежно спрятанному за домом отсутствующих соседей. Когда мы свернули в проулок, Паффи вдруг залаяла. Она кричала так пронзительно и громко, что у меня на секунду заложило уши. Она скреблась своими маленькими коготками по плечу и старалась вырваться.

— Тише ты… — шикнула я, оглядываясь по сторонам.

Ее тело напряглось, вытянулось струной, она упорно смотрела в одну сторону. Руки похолодели, в голове пронеслась тысяча мыслей: вдруг Стефан решил выйти на улицу и заметил нас или внезапный патруль остановился, заприметив подозрительную даму с собачкой? Но я была не права.

Паффи рвалась к высокому мужчине, стоявшему на подъездной дорожке дома Стефана. Через секунду я поняла, что он был не просто высоким, а действительно огромным: широкоплечим, бритым налысо, плотно сложенным. В тусклом свете едва можно было разглядеть цепочку татуировок, покрывавших каждый свободный дюйм кожи.

Я остолбенела, сильнее прижимая к себе Паффи. Но и мужчина не двигался. Так мы стояли несколько секунд, просто глядели друга, будто на пустынном шоссе испуганный олень столкнулся с заглохшей фурой, а Паффи взяла на себя роль несмолкающего аккомпонимента этой маленькой трагедии. Она не умолкала, ее тело тряслось, хвост хлестал меня по плечам.

— Тихо, — низким голосом сказал мужчина, приподняв руку.

И Паффи замолчала. Я сжалась, ожидая чего угодно, кроме того, что действительно произошло. Мужчина медленно отвернулся и зашагал в сторону двери.

Наблюдение из жизни: при совершении преступления лучше перестраховаться и надеть маску.

Этот мужчина видел мое лицо, и мне оставалось только бежать.

***

Отлично. Теперь я не только взломщица. Я похитительница домашних животных. Меня видели на месте преступления и обязательно арестуют к утру. Меньше всего я ожидала попасть за решетку таким образом.

Паффи высунула нос из-под толстовки и лизнула мне подбородок. Я крутила педали изо всех сил, прижимая ее одной рукой к груди. Она весила меньше моей сумки с ноутбуком, так что хоть какой-то плюс в ее карликовости нашелся.

Холодный ветер бил в лицо, принося запах океана. Фонари Такомы мелькали по сторонам: желтые, тусклые, через один не горят. Я проехала два квартала прежде чем позволила себе выдохнуть и остановиться на пару секунд.

Записная книжка, визитка…

Лиззи не умела хранить секреты. Она не могла списывать на химии. Не могла сдержать смеха, когда играла в «две правды, одну ложь». Всегда чесала нос, когда врала о чем-то. Выпив стакан сидра, она болтала без умолку обо всем, что только могло взбрести ей в голову. Она была открытой книгой. Или я так думала, потому что мне хотелось так думать.

Или за пару дней до смерти ей удалось нажить секретов больше, чем за двадцать пять лет.

4. Побочная линия

Паффи оказалась худшим компаньоном для незаконного расследования на свете.

Во-первых, она не умела молчать. Лаяла на почтальона, на соседей, на собственное отражение в зеркале. Во-вторых, ей требовался выгул каждые четыре часа. В-третьих, она забралась на мой стол, пока я пробивала цифры с визитки, и измазала слюной половину экрана ноутбука.

Я люблю эту собаку. Но если она еще раз обгадит мою подушку, я серьезно подумаю о ее возвращении к Стефану.

Как вы догадались, меня все еще не арестовали, наверняка я потратила весь свой жизненный запас удачи ради этого. И я не стала терять время зря: два дня я провела за ноутбуком, пытаясь хоть что-то найти. Цифры сложились в номер телефона, но единственное, что я поняла — это то, что он был зарегистрирован где-то в Сиэтле, что было негусто, потому что судя по данным Википедии, там проживает примерно четыре миллиона человек. Если откинуть детей, останется где-то три с половиной. Многовато для опроса. Эта визитка чем-то отличалась от остальных, и дело было не в отсутствии опознавательных надписей. Дело было в том, что Лиззи хранила ее в одном из альбомов. Это было логично, если она хотела ее спрятать и иметь беспрепятственный доступ в любой момент. Записная книжка могла привлечь внимание Стефана, он безусловно мог сунуть туда свой длинный римский нос, тайник в доме тоже мог стать опасной затеей…

Я знаю, что пытаюсь логически оправдать то, что рациональному анализу никак не поддается. Может, виной тому мое сценарное мышление, которое не допускает никаких случайностей, а может я просто ищу спасение в систематизации полного хаоса или просто схожу с ума, кто знает?

И как детективам удается распутывать дела? Я совершенно не знаю с чего начать. Точнее, я знала, с чего мне начинать еще пару дней назад. Сейчас я, кажется, тупике.

Телефон зазвонил ранним утром, так рано что я еще не успела выгулять Паффи и она уже скреблась входную дверь, требовательно поскуливая. Я взглянула на экран: «Мама».

Облегчение сменилось паникой. Родители не звонят в семь утра без причины. Они знают, что я работаю ночами и редко встаю раньше часа дня.

Я ответила.

— Нина, милая. Ты не могла бы заехать сегодня на ужин?

Пауза. Я ждала продолжения: «у папы проблемы на работе», «твоя тетя Келли умерла», «начался апокалипсис и из окна видно ядерный гриб» — что угодно что объясняло бы звонок. Но мама молчала. Просто ждала моего ответа.

— Что-то случилось?

— Нет-нет, все хорошо. Просто давно не виделись.

Ложь. Мы виделись с неделю назад, когда родители приехали проведать меня после нескольких часов в камере. Папа пытался шутить, чтобы разрядить обстановку и отвлечь меня… Хотя, скорее, у него в голове крутился тот же нескончаемый поток мыслей, что и у меня, поэтому ему приходится озвучивать хотя бы часть, чтобы не взорваться.

Значит дело не в том что соскучились. Может, боятся, что я плохо справляюсь с утратой?

— Хорошо. Во сколько?

— Семь подойдет?

— Подойдет.

Я положила трубку. Паффи заскулила громче. Ноутбук на столе светился открытой вкладкой. Я вытащила изо рта погрызенный карандаш и прикрыла глаза на миг. Это было ошибкой, потому что под закрытыми веками галопом пронеслись воспоминания. Вот мы на выпускном в садике устраиваем истерику воспитателю, потому что не понимаем, почему должны танцевать со слюнявыми мальчиками и не можем выбрать в пару друг друга. А вот мы обедаем в кафетерии и Лиззи исподтишка передразнивает Сару, тощую рыжеволосую девочку, мечтавшую писать иконы (довольно смелое амплуа для средней школы, где каждый подросток ведет себя похлеще кровожадной гиены). А вот мы исследуем полузаброшенный портовый док, надеясь раскрыть тайный заговор правительства. Или лежим на ночевке, пьем чай из литровых кружек (меньшего размера Лиззи просто не признавала), смотрим сериал с ужасной графикой и потрясающей любовной линией с красавчиком-абьюзером. Да, мы все делали вместе, пока разные университеты нас не разлучили.

Я закусила губу и заставила себя открыть глаза, вернуться в реальность.

Что-то было не так. С этой визиткой. С родителями. С тем что я все еще жива и на свободе, хотя вломилась в дом и похитила собаку.

Слишком много вопросов. Слишком мало ответов.

Хорошо, что я не пошла на юридический факультет, иначе обязательно попала бы в документалку как самый тупой детектив, который десять лет игнорировал серийного убийцу у себя под носом.

Паффи гавкнула крайне требовательно, а затем демонстративно присела, намереваясь пометить пол. Я резко подскочила с места, подхватив поводок, купленный за пару баксов в единственном зоомагазине нашего захолустного городка.

— Хорошо, хорошо, я поняла! Идем, вонючка.

***

Запах маминой курицы сложно с чем-то спутать. Она всегда запекала целую тушку с розмарином, апельсинами и секретным набором специй, рецепт которых она обещала оставить мне в наследство.

— Опять вся помятая ходишь, — произнесла она вместо приветствия. — Если перед выходом не будешь хотя бы волосы расчесывать, мы никогда внуков не дождемся.

— И тебе доброго вечера, — пробормотала я, скидывая с ног кроссовки. — Повод есть какой-то?

— Нам нужен повод, чтобы собраться всей семьей? — спросил папа, вышедший с кухни. — Мы-то знаем, что ты приезжаешь к нам только ради курицы.

— Это правда.

Мама украдкой пыталась снять с моей толстовки катышки, как делала это миллион раз до сегодняшнего дня. Мои волосы цеплялись за ее крупное кольцо с фигуркой шмеля из бусинок и камней. Это было настолько обыденно, что вызывало страх и острый приступ тошноты.

— Совсем бледная, волосы сыпятся… — пробормотала она, снимая с капюшона мой длинный темный волос.

Конечно, а как еще, если мне их вырывают при каждом визите?

— Да нормально, мам.

Она глядела мне в глаза достаточно долго, чтобы я поняла, что в них застряло нечто глубже обычной материнской тревоги. Я не видела такого взгляда раньше и невольно на моих собственных глазах выступили слезы.

— Это из-за Лиззи? — шепотом спросила я.

Мама покачала головой и направилась на кухню, на ходу поправляя вязанный кардиган. Папа сидел на своем излюбленном месте у окна и резал киви, напевая что-то под нос. Стол уже был идеально засервирован, приборы лежали безупречно ровно. Это плохой знак. Обычно в маме просыпалась эта обсессивно-компульсивная нотка лишь пару раз. Когда меня хотели исключить из школы, когда отец остался без работы и когда я объявила, что собираюсь стать голодающей нищенкой и колоться героином в подворотняхпоступить на сценарное мастерство.

Папа поставил тарелку с фруктами на стол, а мама мигом выровняла ее по центру. Отец ничего не ответил. Он смотрел, как мама поправляет сервиз, сдвигая все на миллиметры. В иной раз он бы пошутил. Обязательно бы пошутил или посмотрел на меня тем самым взглядом, который словно говорит: «да, она немного сумасшедшая, но я ее люблю, мы оба ее любим». И впервые я вгляделась в него. От улыбки не осталось и следа, даже крохотные морщинки, запоминавшие каждый его смех, разгладились. Голубые глаза казались бледными.

И впервые за все время я посмотрела на родителей иначе. И, к своему удивлению, я заметила, как сильно они постарели.

У меня всегда был образ, тот образ, что я запомнила еще лет в пятнадцать. И с тех пор на мои глаза будто наложили фильтр, заставляя воспринимать родителей именно так, как я запомнила их. Родители из памяти заменяли родителей реальных.

Но сейчас я видела седину на висках отца. В его черные волосы прокралось серебро, оставившее отпечаток даже на легкой щетине. Мама же стала ниже, кожа выглядела иначе, брови чуть поредели, а губы уменьшились. Такие микроскопические детали, такие неважные и незаметные… Да кого я обманываю? Это ведь первые настоящие признаки того, что родители, растившие меня с малых лет, начинают сдавать.

— Все! — торжественно заявила мама, оглядывая стол. — Можем садиться.

— А курица? — спросила я, поглядывая на духовку.

— Курица! Точно… — она подхватила со столешницы полотенце и открыла дверцу духовки, откуда повалил белесый пар.

Я сидела на край стула и аккуратно стащила с тарелки кусок киви. В детстве мама говорила, что папа обожает их чистить. А он обожал их чистить, потому что их обожала есть мама.

— Похороны назначили? — тихо спросила мама.

— Не знаю. Ее тело же должны осмотреть, выяснить все…

— Что «все»?

— Не знаю, следы убийства найти или…

Я аккуратно вытащила еще один кусочек киви из тарелки и наскоро закинула его в рот, пока мама занята перекладыванием курицы в красивую форму.

— Нина… — предостерегающе произнесла мама.

— Ей нужно как-то справляться, Аннет, — покачал головой папа. — Пусть хоть фильм об этом снимает, если станет легче.

— Кстати об этом… — проговорила я, прочищая горло. — Идея хорошая. Могу написать что-то в духе... Паланика.

Это был крючок, раньше работавший неизменно. Услышав это имя, папа вспоминал о книге, которую я стащила из семейной библиотеки и нагло присвоила. Это было шикарное раритетное первоиздание "Колыбельной". Однако он не успел даже рот открыть.

— Господи! — воскликнула мама, с грохотом поставив курицу на стол. Стаканы задрожали, послышался звон вилок.

— Ты чего? — спросила я, поправив упавший из формы апельсин, пропитанный медом.

— Ничего, — покачала головой мама. — Ничего, конечно, ничего.

Она упала на стул и устало уронила лицо в ладони. Она потерла виски пальцами и зажмурилась, а папа аккуратно положил ладонь ей на плечо, тихонько похлопывая. Я замерла, так и не дожевав киви. Рот наполнился кислотой и свежестью.

Это уже совсем плохо.

Мама хорошо умеет держаться. Всю мою жизнь она прекрасно отыгрывала озорную свойскую женщину в компаниях, а потом, сидя на переднем сидении в машине, обсуждала с папой странности поведения и поступков своих друзей. Она хорошо умела притворяться, и в какой-то момент я поняла, что представления начались и для меня. Это произошло, когда я переехала в университетский кампус, а общение ограничилось короткими сообщениями и редкими звонками. Тогда я наслаждалась свободой и независимостью от родителей, использовала свои студенческие годы по полной, а когда вернулась в родной дом, почувствовала, что меня будто выгнали из стаи. Разговоры становились неловкими, куцыми и странными.