Анна Блэр Бюро пропавших людей

Флэшфорвард

Начинать историю со смерти — это клише.

Но стоит признать, что это клише работает, потому что как иначе заставить вас оторваться от дел и телефонов и обратить внимание на меня? Показать изуродованный труп, чтобы заинтриговать любителей детективов? Или начать сначала? С самого момента рождения, когда я вся бледно-синяя лежала в крови на реанимационном столике и молчала, пока вокруг суетились врачи, так желавшие выпустить меня в капиталистическую скачку за эфемерной морковкой?

Конечно, нет. Это все скучно.

Мне нужно выловить момент, когда все пошло не так. Да, точка разрушения — определенно хороший момент для начала. Но я не хочу приводить вас в ту точку, где нахожусь сейчас. Это крайне неприятное место, пропахшее кровью. Моей кровью.

Жаль, что у меня осталось минуты три, от силы пять. Могла бы выстроить неплохую структуру. Экспозиция, конфликт, мидпойнт, все дела. Хороший бы вышел сценарий. Но еще больше жаль, что я ни за что не успею перенести это на бумагу.

Потому что за настойчивым звоном в ушах, металлическим привкусом во рту и холодом бетона под щекой, я отчетливо слышу его шаги.

АКТ I.

2. Исходное событие

Все началось, когда убили Лиззи.

Она повесилась в замечательное весеннее воскресенье, когда снег сошел, кажется, даже с верхушек Каскадных гор. Солнышко грело асфальт, пели птички и даже Такома перестал вызывать отвращение, а это, на минуточку, один из самых ужасных городов во всех Соединенных Штатах. Я прожила в нем целых двадцать пять лет, поверьте мне, я знаю, о чем говорю.

В это апрельское утро ничто не могло омрачить всеобщую радость, кроме тела Лиззи, болтавшегося в петле. По всем законам жанра рядом лежал стул — красивый винтажный стул с претензией на роскошь — и предсмертная записка, написанная весьма характерным и узнаваемым почерком, да еще и с подписью. Крышка в гроб уголовного дела, да?

Так почему же я употребила слово «убили»? Потому что у меня были все основания так думать. А сейчас их еще больше, но вперед забегать не будем. Мне важно, чтобы вы не забыли первый труп через десять минут, потому что для меня это не просто первая жертва какого-то там убийцы. Лиззи была моей подругой. Лучшей подругой, о которой я даже мечтать не могла. Мы были неразлучны лет с пяти, когда в детском саду случилась первая драка за игрушечную кухню. Нам пришлось вооружиться ядрено желтыми пластиковыми лопатками и побить сопливого шестилетнего рэкетира, чтобы отвоевать нашу законную территорию. Вообще нас всегда объединяли общие враги, будь то мальчики из садика или престарелые учительницы, ненавидевшие распущенные волосы и смех. Довольно смело с их стороны кричать на школьников, когда самим жить осталось всего три понедельника, правда?

Если вам недостаточно этого, чтобы полюбить Лиззи так, как любила я, добавлю вам еще пару фактов.

Факт первый: она всегда поддерживала в беде независимо от ее масштаба: помогала списывать тригонометрию, выслушивала долгие стенания о несчастной любви, поддерживала разговоры о том, чего сама порой не понимала до конца.

Факт второй: к ней тянулось все живое. Она излучала энергию, силу, счастье. В ее обществе все казалось таким неважным и преодолимым, а пространство наполнялось теплом. Ее любили лишайные дворовые коты, бездомные бродяги, дети, кассиры, преподаватели… Продолжать можно бесконечно. Она помогала всем: ездила чистить пляжи резерваций в начальной школе, вызывалась волонтером в кризисные центры и всегда выслушивала стенания опечаленных подруг.

Звучит как описание диснеевской принцессы, да? Может быть и так, но я не готова выносить на ваше обозрение наши ссоры и недомолвки, потому что в конце концов Лиззи мертва. Что я за подруга, если буду говорить гадости за ее спиной?

Да и, в конце концов, пока я сценарист, сюжетом управляю я, правда? Позвольте мне насладиться толикой власти, пока все не вышло из-под контроля.

Мы вернемся к Лиззи, которая уже не висела на чердаке, а лежала на земле, накрытая белой простыней. Вой сирен оглушал, давил на перепонки. И почему полицейские не могли выключить их, когда припарковали свои развалюхи рядом с ухоженным особняком в пригороде? На улицу сразу вывалила толпа: зажиточные по меркам Такомы жители стояли на однополосной дороге в одних халатах и тапочках, с интересом заглядывая на выстриженную лужайку, обнесенную черно-желтой лентой.

И я оказалась среди них. Бросила велосипед прямо у обочины и ринулась к телу.

— Стоять! — пригрозил один из офицеров.

Он выставил руку, пытаясь удержать меня, однако звание лучшего покупателя местной пончиковой дало о себе знать. Я проскользнула под лентой и подбежала к телу, уставленному желтыми пластиковыми «домиками» с цифрами.

Рывком я сорвала простыню и вмиг пожалела об этом. Я не должна была видеть Лиззи такой. Бледной, опухшей, мертвой. На ее шее извивалось ожерелье из синяков. Глаза открыты.

Вы знали, что у трупов глаза не закрываются? Их веки нельзя легко опустить пальцами как показывают в фильмах, а патологоанатомы используют специальный скотч, чтобы слепить их. До тех пор покойники смотрят вверх.

Но Лиззи не смотрела вверх. Она смотрела прямо на меня.

И даже в ее мертвых глазах я читала обвинение. И я явилась с повинной. Жаль, что слишком поздно.

Меня оттащили назад. И я, к своему стыду, не смотрела на тело подруги. Я видела лишь желтые «домики» — маркеры криминалистов — так напоминавшие детские пластмассовые лопатки.

Впервые в жизни я испытала бобслей вне монтажа. Калейдоскоп кадров и образов закрутился в бешеную карусель, что никак не хотела останавливаться. Желтые «домики», лица соседей, чья-то сигарета, красно-синие мигалки, потное пятно на голубой рубашке офицера, вспышки камер, провинциальные журналисты и, наконец, лицо жениха Лиззи.

Когда череда кадров дошла до него, я уже не могла сдерживаться. Меня вырвало. Прямо на кроссовки, которые Лиззи подарила мне на прошлый день рождения.

Я не буду больше описывать свои эмоции, потому что тогда кто-то из вас обязательно проникнется ко мне сочувствием, а этого я допустить не могу. Потому что я жива, а Лиззи увозят в морг.

Посвятите пару секунд своего времени памяти о ней.

***

Увы, я не могу закончить на этом, как бы мне не хотелось. Потому что сама по себе смерть Лиззи — не исходное событие. Оно произошло чуть дальше, в нескольких километрах от ее дома.

Я сидела в полицейском участке рядом с Брайаном, изображавшим не то слезы, не то гнев. Он всегда кривил лицо так, что было непонятно, какую эмоцию он хочет транслировать окружающим. Для себя я решила, что он подает сигнал санитарам и в глубине души понимает, что ему самое место в психбольнице, подальше от нормальных людей. Подальше от Лиззи.

Господи, я так хотела, чтобы они разошлись, но не ожидала, что их разделит шесть футов сырой земли на кладбище.

Жаль, что в могилу ляжет не он.

Не торопитесь осуждать меня, Брайан был тем еще мудаком, но трагедия истории заключалась в том, что он вполне мог стать героем типичной мелодрамы. Он подходил идеально: был эмоционален, ревнив, нарциссичен и смазлив. Он выбрал Лиззи как равную себе, возвел на пьедестал только для того, чтобы через пару месяцев скинуть ее в бездну. Довольно типично и шаблонно, но сработало безотказно.

Я не хочу говорить о Брайане, но мне придется. Придется орать о нем, пока кто-то не услышит.

— Нет, слушайте, она не повесилась. Она не могла!

Я вцепилась в отчет, лежавший на столе лейтенанта, пока он тщетно пытался вырвать бумаги из моих рук.

— Мы записали ваши показания и обязательно проверим их, — процедил поседевший полицейский, настойчиво потянув папку на себя.

— Да нихрена вы не проверите!

Я наконец вырвала отчеты и встала со стула. Локоть лейтенанта ударился о стол, звук был глухой, будто кто-то уронил пустой деревянный ящик. Пальцы быстро листали документы, оформленные громоздкими печатями и тоннами ненужной процедуральной чепухи. Полицейский поднялся из-за стола, поправил ремень с пустыми кобурами.

— Она сумасшедшая! — выплюнул Брайан.

Мне мгновенно захотелось ударить его этой самой папкой. Папкой, где лежали бумаги с отрывочными заметками моей часовой тирады, не передававшими ни йоты заложенного мною смысла.

— Вы даже не записали ничего! — я вытащила смятую бумажку с отчетом и сунула ее под нос свирепеющего лейтенанта.

— Мэм, если вы сейчас же не успокоитесь, мне придется вас арестовать, — проговорил он.

— Что? Нет, вы должны арестовать его! Это он…

— Это серьезное обвинение, которое может быть расценено как клевета, — прервал меня мужчина.

У него вместо мозга была заевшая пластинка с набором из трех с половиной фраз, которые он повторял из раза в раз, как тупая детская игрушка за два доллара.

— Угомонись, Нина.

Брайан поднялся, разминая плечи, будто готовился к драке. О, теперь в нем не осталось и капельки того горя, что он так старательно из себя выдавливал. Нутро рвалось наружу. Жаль, что это видела только я.

Лейтенант вырвал у меня из рук папку и указал на место, однако подчиниться ему было выше моих сил. Я осталась стоять. На плече у мужчины зашуршала рация. «Юнит 12, код 10-50, дорожно-транспортное происшествие. Саут 38-я улица и Пайн-стрит, без пострадавших. Ответьте, что приняли.»

— Принял, — проговорил детектив в рацию и тяжело оглядел меня с ног до головы.

Он потер руку и проверил свои часы. Я не особо-то разбиралась в мужских способах выражать свое богатство, но прекрасно уловила, что они были не из дешевых.

— И что, вы бросите дело об убийстве и поедете писать протокол ДТП? Почему вы вообще едете на вызов, если вы… — я бегло взглянула на металлическую блестящую табличку на столе. — Лейтенант!

— Тейт! — закричал он, отклонившись назад. — Закончи допрос, у меня вызов.

Я фыркнула, резко отодвигая стул. Я постаралась расположить его как можно дальше от Брайана, но он занял все место своими распахнутыми ногами. Тем временем лейтенант накинул на плечи куртку, вытащил из ящика табельное оружие и вразвалку направился к выходу.

— Я докажу, что это была твоя вина, — полушепотом произнесла я.

— Лизабет повесилась, — четко произнес он, сверля меня взглядом.

Я скрестила руки на груди. Нога тряслась. Слишком банальный признак стресса, занимает третье место после карандаша и обгрызания ногтей. Мой мастер по сценарному мастерству такой ход бы не одобрил.

— Я тебя уничтожу, — процедила я, быстро отворачиваясь, услышав шаги.

Брайан ничего не ответил, лишь фыркнул и повернулся к вошедшему детективу. Тот самый Тейт. Жаль, что упертый старик лейтенант так и не представился. Я бы хотела подарить его имя какому-нибудь второстепенному персонажу-идиоту. Да, так я вершу свою маленькую месть.

Новый детектив был гораздо моложе, едва ли сильно старше меня. Взгляд отстраненный, лицо недовольное, кожа бело-серая, а под глазами синеватые круги. Боже, он что, употребляет?

— На чем вы остановились? — сразу спросил он, садясь на стул.

В его глазах промелькнуло замешательство, когда он заметил смятые отчеты на столе, однако он быстро сумел взять себя в руки.

— Лиззи звонила мне вчера вечером, просила приехать, — быстро выпалила я, прежде чем Брайан успеет все испортить.

— Вы приехали? — скептически уточнил детектив, беря в руки ручку.

Я опешила. Это был простой вопрос, но отчего-то слова резко закончились. А я с ними дружу, очень близко дружу и не ожидаю такого предательства в самый ответственный момент.

— Она не приехала, — с толикой удовольствия произнес Брайан, искоса глядя на меня.

— Она хотела сказать мне нечто важное, — тут же заговорила я. — Она была очень взволнована и… испугана.

— Понятно, — Тейт отложил ручку и поджал губы. — Это стул, — сказал он вдруг.

— Что?

— Стул рядом с телом. Винтажный, дорогой, наверное. Вы ведь уже видели фото из протокола?

— Да, я…

— Человек, который собирается вешаться, не думает о стуле. Он скорее берет что попало, быстрее, чтобы не струсить и не передумать, — он перелистнул страницу блокнота. — А этот тяжелый, из массива дуба, да еще и с резьбой… Должно быть было сложно затащить его на чердак, особенно с весом в сотню фунтов.

Воцарилась тишина, даже звуки участка — смешки офицеров, гул вендинговых автоматов, шелест бумаги и клацанье кнопок — стихли. Даже Брайан наконец заткнулся.

— Вы ведь тоже знаете, — произнесла я медленно. — Вы тоже уже понимаете.

— Я просто задаю вопросы.

— Нет. Вы мне только что подтвердили, что это убийство.

Он поднял взгляд. Первый раз за всю сцену — прямо на меня.

— Нет, это всего лишь наблюдение, а не вывод.

— Это одно и то же.

— Нет, — устало произнес он, откидываясь на спинку кресла. — Вывод делают, когда на руках у тебя есть все факты. А факты начинаются с наблюдений. Вы с Ходжем давно знакомы?

Переключился так быстро, что я едва успевала за его скачками мыслей, которые у меня язык не повернется назвать потоком.

— С тех пор как они начали встречаться. Года три.

— Он вам нравился?

— Я вообще-то тут, — возмутился Брайан, скрестив руки на груди.

— Нет, — отчетливо выплюнула я.

— Почему?

— Потому что таких людей видно сразу, — я чуть помялась. — Я… сценарист. Мне платят за то, что я читаю людей и лезу им в душу, чтобы выковырять какую-нибудь темную тайну.

Это была полуправда, потому что этому нас действительно учили на модуле документального кино. Да и психология персонажей во многом строилась на человеческой, иначе бы в кино никто не ходил. Тейт заинтересованно приподнял брови, и это было единственное мимическое изменение в его лице за весь наш разговор.

— И как бы вы прочитали меня?

Наблюдение из жизни: не стоит выпендриваться перед копами.

Я открыла рот, но тут же закрыла. Меня не раз просили проделать такую штуку знакомые в компаниях, я быстро выучила, что чтение поверхностных фактов и щепотка импровизации приводят всех в восторг. Люди любят слушать о себе, находить подтверждение в положительных чертах и ищут признание их травм, которые они нехотя прячут от других. Людям нравится их слабость, как бы они этого не отрицали.

— Это ловушка, — сказала я наконец.

— Нет, — ответил он просто. — Это обычный вопрос. Если вы умеете читать людей и делаете это хорошо, в чем проблема прочитать меня, чтобы я убедился в ваших доводах?

— Она ни один сценарий не написала, — фыркнул Брайан.

Тейт медленно кивнул.

— И все же… Почему вы считаете, что тот звонок был следствием испуга? Самоубийцы ведь часто так поступают. Они ищут помощь.

— Если бы Лизабет ее нашла, мы бы не были тут, — добавил Брайан.

Все взорвалось. В такие моменты подходит абсолютная тишина. Нет, я знаю, что даже звук тишины — кропотливая работа звукорежиссера, но сейчас было полное отсутствие звука. Я перестала контролировать свои руки, свои мысли, если они в тот момент вообще были. Я так привыкла к этому закадровому голосу своей жизни, что его молчание ударило сильнее всяких слов. Я видела себя со стороны, видела, как тело поднимается на ноги, как руки резко тянутся к чужому горлу — такому открытому и уязвимому.

Все произошло очень быстро, и столь же стремительно последовал удар. Удар и темнота.

***

Я впервые оказалась в камере. Она была именно такой, как я себе и представляла. Маленькая, холодная, с уродливым железным унитазом в углу. Не хочу думать, сколько проституток и наркоманов топтало пол, на котором я лежу, но запах… Запах здесь стоял просто убийственный. Подняться оказалось сложнее, чем я думала. Виски ныли, тело не слушалось.

— Очнулась, — послышался приглушенный крик из-за железной двери.

Что, если мне придется провести в тюрьме всю оставшуюся жизнь? Всю оставшуюся, потому что в таких условиях я точно протяну не больше двух недель, пока не умру от стыда из-за необходимости ходить в туалет без шторки. Мне смешно вспоминать свои мысли тогда, потому что камера казалась концом света. Тогдашняя Нина представить себе не могла, что ей предстоит пережить в следующие пару месяцев.

Я скучаю по ней. По тогдашней Нине.

Мне кажется, она умерла как раз в тот день, когда в коридор между клетками зашел тот самый Тейт. Он был серьезен и непоколебим, будто собирался проводить меня на электрический стул. А я знаю, что в нашем штате смертная казнь отменена. Этот факт немного успокаивал меня каждый раз, когда я собиралась нарушить закон, например, не пробить авокадо на кассе самообслуживания или замазать грязью номера моего старенького фольксвагена, прежде чем он решил в третий раз отказаться служить мне верой и правдой.

Но вернемся к Тейту и его траурному лицу.

— Мистер Ходж согласился не выдвигать обвинения, — произнес он.

Я мигом прильнула к прутьям своей клетки.

— Это значит, что я свободна?

Молчание — плохой знак. Никто ведь не молчит, когда собирается сообщить хорошие новости или ответить на простой вопрос. Нет. Пауза всегда не к добру.

— Он запросил запрет на приближение.

— Будто я хотела к нему приближаться, — фыркнула я. — Открывай скорее, я хочу в нормальный туалет.

— Ордер также защищает имущество мистера Ходжа.

— Что? Но в его доме жила Лиззи! Я же…

— При нарушении запрета на приближение последует арест, — продолжил он.

— Да господи! Вы ему помогаете! Вы получили отчеты экспертов? Вы же должны уметь определять, когда кто-то… Имитирует суицид?

Щелкнул ключ, двери с недовольным скрипом отворилась. Я осторожно вышла наружу, но уходить пока не хотела. Не могла.

— Экспертиза еще идет, но по предварительному заключению это самоубийство.

— Нет, нет! — я перекрыла проход, а Тейт положил руку на свой пояс, где виднелся пистолет.

— Отойди.

— Ладно, ладно… Вы просто… Пообещайте, что вы не забьете на это дело, хорошо?

Я не могла угрожать ему, не могла настаивать, не могла применить ни один из своих приемов, помогавших мне в обычной жизни. Оставались только унизительные мольбы, которые едва ли пробьют толстокожего детектива. Он тяжело вздохнул.

— Она не могла убить себя, понимаете? Она звонила мне накануне, просила приехать, но я никак не могла… У меня горели сроки, нужно было за ночь закончить сценарий… — я запнулась.

Сейчас это все казалось таким жалким и неважным. Я не хотела признавать, что Брайан был прав, но и отрицать это было глупо. Я расставила приоритеты, сделала выбор и сейчас вынуждена мириться с последствиями.

— Мы с ней собирались поехать в Лос-Анджелес этим летом. Она хотела кататься на красном кабриолете под пальмами у океана и попытаться встретить кого-нибудь из актеров. В мае мы должны были поехать на концерт в Сиэтл. На следующих выходных мы договорились встретиться в нашей кофейне на углу Пайнс. У нее осталась собака. Она всю жизнь хотела завести собаку и ни за что бы ее не бросила. С ней что-то стряслось. Последние недели она ходила напряженная, но она бы никогда не повесилась. Это ужасно… Как-то… Как-то мы обсуждали это… Она помогала мне в написании сценариев, я срисовывала с нее некоторых персонажей и спрашивала разные… странные вопросы… Это неважно в общем-то. Важно, что она сама мне говорила, что ни за что бы не вешалась, не прыгала бы с крыши, не стреляла бы себе в висок или рот. Она говорила, что такие трупы на похоронах выглядят отвратительно. А она… Она была из тех, кто хочет быть шикарной даже когда ночью выбрасывает мусор в соседский бак…

Слезы… Ненавижу их. Они всегда идут в неподходящий момент. Потому что подходящего момента для них не бывает.

— Она не могла этого сделать сама. Я точно это знаю. Вы можете… Проверить что-то или… Я не знаю, как у вас все работает. Может, запросите телефонные звонки или отслеживание ее телефона и телефона Брайана? Сделайте хотя бы что-нибудь… Пожалуйста…

— Покиньте участок.

— Ее родители верующие. Они не смогут даже провести отпевание, понимаете? И… И если это сделал… Кто-то… Этот кто-то ведь опасен, так? Может он уже делал подобное раньше? Или сделает снова…

Тейт сжал губы, отвел взгляд. Он задумался. Это было большой победой.

— Я подумаю, что можно сделать. Оставьте свой номер телефона и покиньте участок.

Это звучало очень неубедительно, но уже было больше, чем я рассчитывала.

Тогда я кивнула и зашагала на улицу, к свежему воздуху. Тогда я еще не понимала, что это было оно — исходное событие. Точка отсчета.