Ани Еганян Седьмой гость

По дороге она снова набирала мать. Ответа не было. В половине пятого пришло короткое сообщение: «Не делай того, о чём потом пожалеешь». Изабель перечитала его трижды. В нём не было ни объяснения, ни признания; только страх, в котором ей вдруг почудилось что-то старое и давно выученное.

На заправке неподалёку от побережья она остановилась за кофе. Женщина за кассой спросила, куда держит путь, увидев адрес на экране телефона.

— На Грейвенский остров.

Кассирша поставила стакан на стойку, не отпуская его сразу.

— Следите за приливом. Дорогу смывает раньше, чем обещают таблички.

— Я успею до восьми.

— До восьми поздно. К семи сорока вы уже должны быть там. Ночью здесь вода быстро приходит.

Изабель кивнула. Женщина посмотрела на неё внимательнее.

— В доме опять кто-то живёт?

— Не знаю. Меня пригласили.

— Странные люди выбирают странные места, — сказала кассирша и наконец отпустила стакан.

За прибрежной деревней дорога сузилась до одной полосы. Слева темнели невысокие холмы, справа открывалась серая полоса моря. Потом появился указатель, почти стёртый солью: «Грейвен-холл, 3 мили. Проезд при приливе запрещён». Под ним стояли часы с графиком приливов, вписанные в металлическую рамку. Кто-то поверх прозрачного пластика процарапал слово «ПОЗДНО».

Это было глупо, почти театрально, и Изабель рассердилась на себя за то, что сердце всё-таки ускорилось.

Дорога через отмель выглядела ненадёжной: узкая лента асфальта между двумя полями воды, где ветром взбивало светлые гребни. Здесь не было ограждений. На дальнем берегу поднимался остров с тёмными соснами. Дом стоял на высоком уступе, и даже с расстояния двух километров можно было увидеть его башенку с круглым окном.

Изабель убавила скорость. В середине переправы ей показалось, что позади кто-то едет: два белых огонька мелькнули в зеркале. Когда она обернулась, дорога была пуста. Белым светом оказались отражения волн.

У ворот её встретил высокий железный столб с видеокамерой. Из динамика раздался женский голос:

— Назовите ваше имя.

— Изабель Уэст.

Пауза длилась чуть дольше, чем следовало.

— Добро пожаловать, мисс Уэст.

Ворота открылись. Изабель не заметила, что женщина в динамике произнесла её фамилию так тихо, словно боялась, что услышит кто-то другой.

На гравийной площадке стояли три автомобиля. Пока Изабель выбиралась из машины, из соседней вышел мужчина лет тридцати пяти с дорожной сумкой. Он был высокий, одетый в дорогой тёмно-серый костюм, слишком лёгкий для такой погоды. Ветер небрежно шевелил его волосы.

— Вы тоже получили необычное приглашение? — спросил он с улыбкой.

Изабель не ответила сразу.

— Это видно?

— По тому, как вы смотрите на дом. Люди, приехавшие сюда добровольно, обычно восхищаются архитектурой. Люди, которых сюда позвали, ищут выход.

— А вы к какой группе относитесь?

— Я ещё не решил. Джулиан Фрост.

Он протянул руку. Ладонь была сухая и тёплая. Уверенное рукопожатие человека, привыкшего представляться первым.

На выезде к побережью Изабель встретила старика в синей куртке, который продавал яблоки из кузова маленького фургона. Он увидел адрес на бумаге, лежавшей возле руля, и посоветовал не ехать на остров после шести. Дорога, по его словам, обманывала даже местных: вчера она была широкой и безопасной, а сегодня исчезала за считаные минуты.

— Там кто-нибудь ещё живёт? — спросила Изабель.

Старик посмотрел на тёмную линию моря.

— Дом живёт, — сказал он. — С людьми сложнее.

Она решила, что это попытка напугать приезжую, чтобы разговор длился дольше и можно было продать ещё килограмм фруктов. Купила три яблока, хотя в салоне уже лежало печенье для дороги. Старик завернул покупки в газету. На одной полосе виднелась статья о продаже старинного имущества; Грейвен-холл упоминался там как объект судебного спора.

— А что за спор? — спросила она.

— Старый хозяин умер. Родственники судятся с фондами. Те пытаются доказать, что он им обещал половину острова. Земля сама никому не нужна, только бумаги.

Изабель вспомнила конверт. Кто-то не просто приглашал её в старый дом, но выбрал момент, когда имущество переходило из рук в руки. Это объясняло спешку лучше любой романтической истории о тайной встрече.

Пока она ехала по узкой дамбе, ветер стал таким сильным, что машину пришлось вести почти шагом. Вдали остров поднимался из серого моря, как недостроенная крепость. Изабель подумала о том, сколько людей должны были перевозить сюда материалы для такого здания и как легко при этом не замечать тех, кому выйти отсюда не позволяли.

За воротами стояли несколько чужих автомобилей. На одном ветровом стекле под дворником лежал парковочный талон с логотипом юридической фирмы. Изабель увидела его лишь мельком. Позднее будет вспоминать, почему не остановилась и не рассмотрела название. Ответ окажется простым: тогда у неё ещё не было причины бояться самой обычной канцелярской бумаги.

— Изабель.

— Рад знакомству. Нас, кажется, будет шестеро.

— Почему шестеро?

— Именно столько машин может вместить эта маленькая парковка, — сказал он.

Это прозвучало как шутка, но Изабель не улыбнулась.

На верхнем крыльце появилась женщина в тёмном платье. Она была примерно возраста Изабель, с гладко зачёсанными волосами и лицом, которое трудно запомнить с первого взгляда. Не из-за отсутствия черт — просто женщина словно обучила мышцы никогда не выдавать лишнего.

— Пожалуйста, проходите, — сказала она.

Джулиан поднялся по лестнице. Изабель задержалась, чтобы обернуться к морю. Прилив уже подбирался к дороге, закрывая её по краям. За час она исчезнет полностью.

Когда Изабель вошла в холл, большие настенные часы показали восемнадцать пятьдесят девять, хотя её телефон — только восемнадцать сорок восемь.

Разница была ровно в одиннадцать минут.

ГЛАВА 3. ДОМ, КОТОРЫЙ СМОТРИТ НА МОРЕ

Тишина внутри особняка имела собственный вес. Она давила на уши после ветра, отступала, когда скрипела половица, и возвращалась, едва замолкал шаг.

Мраморный пол холла был покрыт ковровой дорожкой цвета старого вина. Над камином висел портрет женщины с белой собакой. Изабель остановилась. Она не знала, что именно показалось ей знакомым: лицо, странный угол, под которым собака смотрела за пределы рамы, или сама картина, окружённая потемневшим деревом.

— Дом недавно ремонтировали? — спросила она встречавшую их женщину.

— Частично. Восточное крыло закрыто. Не стоит туда ходить.

— Вы управляющая?

— Можно и так сказать. Меня зовут Мэйбл Рид.

Мэйбл произнесла имя ровно, как человек, заучивший длинный пароль. На её шее висела тонкая цепочка с маленьким серебряным медальоном. Кулон был старый, потёртый, с едва различимой гравировкой.

— Вы знаете, кто отправил приглашения? — спросила Изабель.

Старые дома иногда похожи на людей, слишком долго изображающих благополучие. Снаружи Грейвен-холл был отреставрирован с тщательностью, предназначенной для журнальных фотографий: ровные швы кладки, отполированные перила, медные фонари у входа. Но стоило пройти чуть дальше главного холла, как обнаруживались сколы, сырые пятна и щели между досками. Дом будто позволял посетителям видеть лишь ту сторону лица, которую считал приличной.

Мэйбл проводила Изабель наверх. На стенах лестницы висели изображения побережья в разное время года. Летняя бухта, зимний мыс, шторм с белыми гребнями. На одной акварели дорога к острову отсутствовала, вместо неё была нарисована маленькая пристань. Изабель остановилась.

— Раньше сюда добирались только по воде?

— Когда воды было больше, — ответила Мэйбл.

Ответ показался странным. Мэйбл словно подразумевала не приливы, а прошедшие годы, за которые море могло отступить и снова вернуться. Изабель не стала уточнять.

В отведённой комнате на кровати лежало одеяло, сложенное треугольником. На прикроватном столике стоял графин, рядом — тарелка с двумя зелёными яблоками. Здесь не было ни телевизора, ни часов. Окно выходило на восточную стену и сад с голыми кустами роз. Среди ветвей болталась деревянная качель, хотя на острове, по словам хозяйки, много лет не жили дети.

— Её никто не снял, — объяснила Мэйбл, заметив взгляд Изабель.

— Чью?

Женщина сглотнула.

— Качель. Я говорю о качели.

Они обе сделали вид, что не заметили оговорки. Изабель поставила сумку и проверила оконную раму. Замок открывался без усилия, но до земли было два этажа. На случай пожара спускаться здесь было бы опасно; она запомнила это привычным врачебным взглядом человека, постоянно оценивающего пути спасения.

У двери Мэйбл остановилась и вдруг спросила:

— У вас есть дети?

— Дочь. Ей восемь.

На лице женщины отразилось нечто похожее на физическую боль. Она быстро отвела глаза.

— Иногда, — сказала она, — я думаю, что достаточно было бы одного нормального утра. Чтобы мама подняла занавеску, спросила, что приготовить на завтрак, а потом занялась своими делами. Никаких больших событий. Просто утро.

Изабель не знала, как ответить. Подобные признания не делают незнакомым людям в коридорах чужих домов. Но у Мэйбл был такой вид, будто она уже пожалела о сказанном.

— Простите, — произнесла она. — Я давно здесь одна.

Когда дверь закрылась, Изабель увидела на обратной стороне створки следы снятого металлического крючка. Такой крепят, когда хотят запирать комнату снаружи. Она потрогала две маленькие дырочки от шурупов и почувствовала, как по затылку прошёл холод. Дверь можно было отремонтировать, заменить замок, перекрасить дерево. Но след от того, что когда-то человека здесь запирали, оставался даже после самой дорогой реставрации.

— Узнаете за ужином.

— Надеюсь, это не будет очередной загадкой. У меня мало свободного времени.

На лице Мэйбл впервые возникло выражение, похожее на сожаление.

— У некоторых из нас его было ещё меньше.

Ответ прозвучал прежде, чем женщина успела его обдумать. Она быстро отвернулась к небольшой консоли с ключами.

Изабель подняли на второй этаж. Комната была безупречной: тяжёлые шторы, глубокая ванна, стопка полотенец на подогретой полке. На письменном столе стояла миска с зелёными яблоками. Странное гостеприимство для места, куда звали обсуждать свидетельства о смерти.

Положив сумку, Изабель осмотрела окно. Оно выходило во двор и к морю. Вдалеке поблёскивал мокрый асфальт переправы, но вода уже покрывала центральный участок. Даже если сейчас сесть в машину, добраться до материка было нельзя.

Она достала телефон. Два деления связи исчезли, затем появились снова. Изабель позвонила Еве.

— Мам, у папы ужасная пицца, — пожаловалась дочь вместо приветствия.

— Пицца бывает ужасной?

— Если он кладёт туда ананас, да.

Изабель рассмеялась. Впервые за два дня смех не показался ей усилием.

— Я вернусь завтра. Будь послушной.

— Ты же знаешь, я не умею, — ответила Ева.

Связь оборвалась на середине фразы. Изабель попыталась перезвонить, но увидела надпись «Нет сети». Она несколько раз переставляла телефон к окну. Бесполезно.

У дверей раздался лёгкий стук.

В коридоре стоял Томас Элвуд — худощавый мужчина в тёмно-синем свитере, с мокрыми волосами и застенчивой улыбкой.

— Простите. Я, кажется, живу по соседству. Вы случайно не слышите, как в стене кто-то скребётся?

— Возможно, мыши.

— Надеюсь. Дом слишком старый для современных призраков.

— Вы тоже приехали из-за письма?

— Из-за одной строки. «Мы знаем, почему вы не помните свою мать». Сложно не приехать, когда кто-то так пишет.

Он говорил без нажима, словно ему было неловко делиться личным с незнакомкой.

— Вы знаете, кто пригласил нас?

— Нет. Но нашёл в библиотеке газеты. Дом принадлежал некоему Алестеру Рену. Филантроп, попечитель детских учреждений. Награды, фотографии с министрами, всё как полагается.

Изабель вернулась к портрету в холле, пока Мэйбл поднималась за чистым бельём. На раме было выбито имя художника и год — тысяча девятьсот восемьдесят девятый. Женщина с белой собакой смотрела прямо на зрителя; в её позе не чувствовалось привычной аристократической гордости. Скорее ожидание, будто она знала, что в дверях скоро появится кто-то, кого нельзя пускать внутрь.

Под рамой виднелась щель, закрытая новой деревянной планкой. Изабель наклонилась и заметила царапины, оставленные инструментом. Значит, портрет недавно снимали или открывали пространство за ним. Она не стала прикасаться. В доме, где она гость, слишком легко было принять собственное любопытство за право на чужие вещи.

Из соседнего коридора послышался голос Мэйбл, разговаривавшей по телефону. Связь то и дело обрывалась. Изабель разобрала несколько слов: «проверка», «утром увезут», «пожалуйста, не раньше». Женщина увидела её и сразу закончила разговор. Изабель спросила, всё ли в порядке. Мэйбл сказала, что беспокоится о старых вещах: после продажи особняка их, возможно, раздадут разным владельцам.

— Есть что-то, что вы хотели бы сохранить? — спросила Изабель.

— Голос, — ответила Мэйбл и сама испугалась ответа. — Простите. Я думала о записи одной женщины.

Изабель кивнула. В больнице родственники часто просили сохранить голосовое сообщение умершего, даже если состояло оно из двух обычных фраз. Ничто не казалось настолько дорогим, как ничем не примечательная интонация, которую больше нельзя услышать.

Мэйбл отвела её от портрета, предложив посмотреть на старую библиотеку. По дороге они прошли мимо фотографии сада. На заднем плане стояли семь маленьких силуэтов, но центральная фигура была почти полностью закрашена гуашью. Изабель не успела рассмотреть её. В тот же момент дверь библиотеки распахнулась, и громкий голос Ребекки вернул её из прошлого в неловкое настоящее.

— Почему вы говорите так, будто сомневаетесь в его благотворительности?

— Работаю в школе. Иногда самое правильное резюме принадлежит человеку, с которым ребёнка ни за что нельзя оставлять наедине.

Томас осёкся, словно испугался собственного признания.

Они прошли к лестнице вместе. Навстречу поднялся запах полированного дерева и запечённого мяса. Где-то играло пианино — три разрозненные ноты, за которыми последовала пауза.

— Здесь кто-то репетирует? — спросила Изабель.

Томас прислушался.

— Не знаю. Когда я пришёл, инструмент был закрыт.

На первом этаже Мэйбл вынесла из столовой серебряный поднос. При виде Изабель она остановилась. Они стояли друг напротив друга несколько секунд — две женщины одного возраста, не узнававшие друг друга, хотя одна из них внимательно разглядывала лицо второй.

— Всё готово, — сказала Мэйбл наконец. — Остальные уже собрались.

И добавила почти шёпотом:

— Не бойтесь того, что узнаете. Бойтесь того, кто заставит вас молчать.

ГЛАВА 4. ШЕСТЬ ПРИГЛАШЕНИЙ

Библиотека напоминала комнату, построенную для того, чтобы в ней произносили длинные речи и никогда не слушали ответы. От пола до потолка тянулись книжные шкафы. На низком столике стоял хрустальный графин с водой, рядом — нетронутые бокалы.

Изабель застала четверых гостей. Джулиан стоял у камина; худощавая женщина с каштановыми волосами листала альбом; рыжеватый мужчина в грубой куртке изучал дверные петли; эффектная брюнетка в бордовом костюме говорила по телефону, хотя аппарат уже потерял сеть.

— Наконец-то, — сказала брюнетка, убирая телефон. — Если нас пытаются похитить, можно было хотя бы предоставить интернет.

— Думаю, при похищении это не входит в обязательный пакет, — ответил мужчина у двери.

— Ваше остроумие, полагаю, тоже.

Джулиан представил Изабель: Клара Уинн, архивист; Феликс Арден, реставратор театральных декораций; Ребекка Стоун, консультант по связям с общественностью. Томас вошёл последним и занял место у окна.

Первой Изабель запомнила не лица собравшихся, а руки. У Клары на среднем пальце оставался синий след чернил; у Феликса — старый порез, пересекавший ладонь; Ребекка теребила застёжку браслета, не позволяя себе ни одного лишнего движения. Джулиан держал стакан обеими руками, точно слушал собеседника очень внимательно. Томас стоял рядом с дверью, словно ждал школьного звонка, чтобы отпустить класс.

— Предлагаю хотя бы узнать, откуда мы, — сказал Томас. — Не как на допросе. Обычным образом.

Ребекка фыркнула:

— Сейчас выяснится, что мы все любим путешествовать и не любим ложь.

— Я не люблю, когда меня куда-то заманивают, — ответил Феликс. — Пожалуй, у нас уже есть общая тема.

Клара закрыла альбом. Она успела заметить, что на фотографиях дома отсутствует несколько лет: после 2005-го страницы начинались только с 2012-го. Такой пропуск мог быть случайностью, если бы альбом не заполняли последовательно, аккуратными почерками смотрителей.

— Вы все получили одинаковые письма? — спросила она.

Джулиан предложил выложить их на стол. Бумага действительно совпадала, но вложения оказались разными. У Клары была копия приходной книги, Феликсу прислали карандашный рисунок лестницы, Томасу — школьную отметку, датированную годом, которого не должно было быть в его учебной истории. Ребекке пришла кассетная фотография с семью размытыми лицами. Она никому не позволила прикоснуться к ней.

— Вы уже видели меня? — неожиданно спросила Изабель у Джулиана.

— Кажется, сегодня вечером, в холле. Почему вы спрашиваете?

— Потому что вы несколько раз посмотрели на меня так, будто собирались назвать другим именем.

На мгновение в библиотеке стало слышно, как дождь дробит по металлическому отливу. Джулиан улыбнулся, и стало ясно, что именно для таких случаев он годами тренировался улыбаться.

— У врачей профессиональная подозрительность, — сказал он. — Понимаю. У юристов то же самое.

— Не думаю, что это профессиональное.

Томас предложил чай. Ребекка отказалась, но через минуту сама взяла чашку. Изабель вдруг поняла, насколько молодыми выглядят все эти взрослые люди, когда отвлекаются от собственной защиты. Даже Джулиан, который говорил как человек, привыкший входить в комнаты первым, принял печенье так осторожно, будто ожидал, что его сейчас отнимут.

Клара наклонилась к Изабель:

— Я почти уверена, что фотография у Ребекки подлинная. Видела такой тип бумаги в семейном архиве. Но не могу понять, кто сделал снимок и зачем потом стёр с него фон.

— Может быть, она сама?

— Возможно. Но мне кажется, кто-то хотел оставить только лица. Без дома, без даты, без доказательства, где эти дети находились.

Ребекка тем временем поднялась и подошла к окну. Её отражение смешалось с дождём. Она пыталась выглядеть равнодушной, но Изабель заметила, что стакан воды в руке женщины дрожит. Страх пришёл сюда раньше угроз и убийств. Он просто давно жил в каждом из них под другими именами.

— Итак, — Джулиан заговорил таким тоном, словно уже руководил собранием. — Прежде чем нам подадут ужин, предлагаю обменяться информацией. Очевидно, каждый получил письмо.

— А вы очевидно считаете, что обязаны здесь председательствовать, — заметила Ребекка.

— Кто-то должен начать.

— Начните с того, почему вы получили приглашение.

Джулиан улыбнулся без тени смущения.

— Мне обещали сведения о моей семье.

— Слишком расплывчато, — сказала Клара, не поднимая глаз от альбома.

— Вы хотели подробностей от незнакомца? Это было бы странно, не находите?

— Странно, что нас собрали в доме на острове, — вставил Феликс. — А нежелание говорить о семье вполне обыкновенно.

Изабель внимательно смотрела на Клару. Женщина перевернула страницу альбома, но не взглянула на иллюстрацию. На её колене лежала тонкая папка, которую она закрыла сразу после появления остальных.

— Мне написали, что знают, откуда у меня шрам, — сказал Феликс, закатывая рукав. На внутренней стороне предплечья тянулась белёсая дуга. — А я-то думал, что знаю. Не очень верю людям, которые присылают угрозы на дорогой бумаге.

— Это не угроза, — сказал Томас. — По крайней мере моя.

— Тогда тебе повезло.

Ребекка наконец села. Она не выпускала телефон из рук.

— У меня в письме было имя женщины, которую я не видела двадцать лет. Я приехала, чтобы узнать, кто его помнит. И, если понадобится, подать в суд.

— Вы помните женщину? — спросила Изабель.

— Имя. Это разные вещи.

Клара подняла взгляд и неожиданно произнесла:

— Кто-нибудь из вас слышал о «Доме святой Эдит»?

Феликс перестал крутить кольцо на ключах.

Томас нахмурился.

Джулиан взял со стола бокал, сделал небольшой глоток и поставил его на место.

— Что это? — спросил он.

— Детское учреждение, — ответила Клара. — Закрылось много лет назад.

За несколько минут до ужина гости попытались говорить о пустяках. Томас рассказал про школьный спектакль, в котором один ученик забыл текст и заменил трагический монолог списком покупок своей матери. Феликс засмеялся слишком громко, а потом объяснил, что однажды строил для театра вращающуюся лестницу, но актёр боялся на неё подниматься. Ребекка, впервые за вечер, улыбнулась без усилия.

— Вы действительно можете построить любую комнату? — спросила она Феликса.

— Почти. Но только такую, которой не надо пользоваться каждый день. В театре двери всегда выглядят прочнее, чем есть на самом деле.

Клара спросила, как отличить подлинную архитектуру от поздней перестройки. Феликс оживился, стал рассказывать о древесных кольцах, лаке, металлических соединениях. Он говорил уверенно, словно наконец попал в место, где можно не защищать собственную биографию. Изабель наблюдала за ним и подумала, что страх иногда проходит не после успокаивающих слов, а когда человеку разрешают быть собой.

— Вы когда-нибудь работали в этом доме? — спросил Джулиан.

Феликс покачал головой.

— Нет. Но мне кажется, что я его видел прежде. Не все комнаты. Запах лестницы, свет над кухней. Очень похоже на место, где я жил мальчиком.

Все замолчали. Он произнёс это без загадочности, почти с неловкостью. Клара призналась, что и ей знакома оранжерея, хотя не помнит ни одного посещения. Ребекка сказала, что похожие дома встречаются в Англии повсюду. Её слова были слишком быстрыми. Изабель поняла, что узнавание уже началось, но каждый сопротивляется ему по-своему: Феликс шуткой, Клара исследованием, Ребекка отрицанием, Джулиан разумными объяснениями.

Томас предложил записать впечатления до того, как они увидят документы. Если позже возникнут споры, у них останется первое свидетельство, ещё не изменённое чужими рассказами. Довод был хорош. Джулиан назвал идею излишней. Феликс всё-таки взял листок и написал одно слово: «Лестница». Изабель позже найдёт его лист среди салфеток. Почерк будет таким же неровным, как в блокноте с обещанием Молли.

— И при чём здесь мы?

— Этого я пока не знаю.

В наступившей тишине часы в холле отмерили четверть часа. Изабель почувствовала, как один знакомый звук пробирается сквозь память, но за ним не обнаруживается ничего, кроме темноты.

— У меня вопрос, — произнёс Томас. — Если нас шестеро, почему хозяйка сказала, что ужин рассчитан на семерых?

Все обернулись. Он кивнул на открывшуюся дверь столовой.

Там горели свечи. На длинном столе стояли семь серебряных подставок и семь бокалов. Один стул, ближе к окну, был отодвинут, словно его владелец задержался на несколько минут.

Ребекка медленно положила телефон на диван.

— Может, тот, кто нас пригласил, собирается присоединиться.

— Может, — сказал Джулиан.

Но на мгновение, когда он увидел седьмой бокал, его спокойная улыбка исчезла.

ГЛАВА 5. СЕДЬМАЯ ТАРЕЛКА

До ужина оставалось десять минут. Изабель стояла в столовой и смотрела на семь приборов.

Льняная скатерть была гладкой, на каждом месте лежала карточка. Она прочитала шесть фамилий — Уэст, Фрост, Уинн, Арден, Стоун, Элвуд. Седьмая карточка была перевёрнута.

Рядом возникла Мэйбл с кувшином воды.

— Кто будет сидеть здесь? — спросила Изабель.

Мэйбл посмотрела на пустой стул.

— Это место для человека, который расскажет вам правду.

— Хозяина?

В соседней комнате звякали тарелки. Мэйбл работала быстро, привычными движениями человека, который слишком хорошо знает путь от буфета до стола. Изабель предложила помочь, но получила вежливый отказ. Тогда она задержалась у дверей и обнаружила, что Мэйбл накрывает стол строго по схеме: каждому прибору соответствует карточка, каждому стулу — расстояние до следующего в ладонь. Даже свечи стояли так, чтобы не загораживать лица.

— Вы устраивали здесь раньше большие ужины?

— Нет, — ответила Мэйбл. — Я никогда не приглашала столько людей одновременно.

— Тогда откуда уверенность в том, как всё должно выглядеть?

— Я много раз представляла этот вечер.