Ани Еганян Девятое полотно

— Мы проверяем все связи. У четверых есть общий нотариус, трое входили в попечительский совет фонда. Один умер ещё в две тысячи двенадцатом. Женщина слева уехала в Канаду.

— А Маршан?

— Он оформлял реставрацию их коллекций. Похоже, за услуги ему передавали старые холсты без указания происхождения.

Они работали до позднего вечера. За окном начал моросить дождь. В здании погасили верхнее освещение, и сотрудник архива принёс им настольную лампу. Тени от скрепок на столе выглядели почти как маленькие распятия.

Элиза обнаружила ещё одну фотографию. На ней дети мастерской позировали перед дверью. Мира стояла в самом конце, в растянутом красном свитере и с карандашом за ухом. Рядом с ней виднелся мальчик в серой куртке, которому она обнимала плечи. На обороте — даты и имена. Но возле мальчика было только: «Девятый».

— Кто он? — спросил Харт.

— Не знаю. Никогда его не видела.

— А ваша сестра?

— Судя по фотографии, видела.

Элиза перевернула снимок ещё раз. Под именами кто-то детской рукой дописал: «Нас не девять. Нас десять».

СЦЕНА. ДЕСЯТЫЙ СТУЛ

Снимок за праздничным столом не давал Элизе покоя. Она распечатала его в большом формате и прикрепила к стене кабинета, отступив на несколько шагов. Девять взрослых улыбались в камеру. Перед каждым стояла чашка, а рядом лежала салфетка с вышитой эмблемой фонда. В их лицах не было ничего пугающего. Это раздражало Элизу больше любой маски: люди, знавшие, что вокруг них происходило неладное, выглядели счастливыми, как участники семейного праздника.

Харт приехал поздно, с двумя чашками кофе и коробкой прозрачных пакетов для доказательств. Он не любил, когда материалы следствия превращали в настенную композицию, но и не попросил её снять снимок. Вместо этого повернул настольную лампу так, чтобы свет ложился по касательной к изображению.

— Ваш профессиональный способ искать правду? — спросил он.

— Мой профессиональный способ признать, что я её не вижу.

Она показала ему десятую салфетку на краю стола. Складка была почти незаметной, но ткань отличалась рисунком. Девять салфеток имели маленький крест над инициалами фонда, десятая — круг. Возможно, её взяли из другого набора. Возможно, она предназначалась человеку, который ушёл до появления фотографа.

— На карточке с рассадкой должно было остаться место, — сказал Харт.

— Если карточка сохранилась.

Они позвонили в архив музея, где хранились документы благотворительных ужинов. Ночная сотрудница нехотя согласилась проверить каталоги и нашла накладную на обслуживание ужина. По ней стол был рассчитан на десять человек, но имя десятого гостя отсутствовало. В графе «примечания» стояло «детская работа», будто вместо посетителя приглашали вещь.

Элиза почувствовала, как от злости сжимаются пальцы.

— Они считали рисунок местом за столом?

— Не исключено. Но прежде чем строить вывод, я хочу увидеть оригинал накладной.

Он умел раздражать её своим постоянным «не исключено», «вероятно», «надо проверить». Часть Элизы хотела немедленно назвать всех присутствовавших преступниками, потому что иначе пришлось бы терпеть неопределённость ещё долгие недели. Харт не позволял ей такой роскоши. Его осторожность была единственным способом не превратить расследование в ещё одну форму чужого своеволия.

Они сидели за столом до полуночи, изучая уголки фотографии. Наконец Элиза вспомнила, что в «Ателье Рассвета» существовал обычай оставлять один пустой стул для отсутствующего ребёнка, если тот находился в больнице или у родственников. Мира относилась к обычаю серьёзно. Она считала, что пустой стул напоминает взрослым о тех, кого невозможно показывать гостям для красивой фотографии.

— Девятый рисунок, десятый человек, пустой стул, — произнесла Элиза. — Все эти числа могут относиться к разным вещам.

— Именно. И если кто-то хочет связать их в древний ритуал, нам полезно помнить, что мы пока не нашли даже одного настоящего древнего источника.

Около часа ночи Харту позвонила сотрудница архива. Она нашла бумажное меню ужина. На полях, сбоку от десерта, было выведено детским почерком: «Считают стулья, но не людей». Элиза узнала ровную, слегка наклонённую букву «л». Мира писала так в шестнадцать, стараясь не показывать, что у неё дрожит рука.

Она выключила настольную лампу. В темноте лица на фотографии исчезли, остался только белый прямоугольник бумаги, и Элиза вдруг ощутила не страх перед тайным обществом, а глухую жалость к девочке, которая пыталась оставить взрослым простую подсказку и не могла представить, насколько долго они будут делать вид, что не умеют её читать.

СЦЕНА. КОГДА РЕБЁНОК СТАНОВИТСЯ ЭКСПОНАТОМ

Однажды Элиза присутствовала на вскрытии картины, которую коллекционер называл единственным сохранившимся портретом неизвестной принцессы. Принцесса оказалась дочерью лавочника. Художник написал её на обороте доски с учётными метками мясной лавки. Коллекционер заплатил за новый слой золота, и никто уже не хотел замечать старые пятна крови на дереве.

Теперь ей предстояло увидеть нечто подобное, только вместо продавцов и покупателей фигурировали дети.

Николя Бернар пришёл в полицейский участок в красной куртке, давно потерявшей цвет на локтях. С ним была женщина по имени Лоранс. Она представилась его женой, но сразу предупредила, что говорить он будет самостоятельно. Николя сел на краешек стула, достал из кармана плоский камень и положил перед собой. Камень был серым, с белой прожилкой, похожей на крыло.

— Я беру его с собой, когда приходится рассказывать людям о детстве, — пояснил он. — Чтобы помнили, что не все вещи тогда были плохими.

Харт включил запись. Элиза получила разрешение присутствовать при разговоре как специалист: Николя утверждал, что узнал рисунок на одном из снимков, найденных у Луи Маршана.