Полная версия:
Ани Еганян Девятое полотно
- + Увеличить шрифт
- - Уменьшить шрифт
— Злополучный шкаф, — произнёс он весело. — В молодости я считал, что деревянные ящики обязаны уступать человеку дорогу.
Элиза улыбнулась, не желая спрашивать, почему от шкатулки остался такой след.
После её ухода Сорель снял перчатку, разложил на полотняной салфетке мелкие инструменты и стал приводить рабочее место в порядок. У него была особая манера делать это: кисти располагались по длине ворса, банки — по цвету крышек, папки — по плотности бумаги. Он никогда не убирал вещь просто так. Сначала проверял, нет ли на ней следов предыдущей работы. Не потому, что боялся обнаружения; в этом помещении каждый предмет рассказывал ему, что именно следовало помнить.
В верхнем ящике лежала фотография «Ателье Рассвета», сделанная до пожара. Весёлый летний двор, девочки с разноцветными лентами, мальчик с деревянной фигуркой птицы в руке. На обороте дарственной ручкой было написано: «Тем, кто помогает нам видеть лучше». Слова принадлежали Элен Фроссар. В ту пору она умела произносить их в объектив так, что любой поверил бы: её забота не имеет цены.
Сорель достал увеличительное стекло. На фотографии за дальним окном угадывались очертания лестницы. Сам он помнил её почти на ощупь — неровную третью ступень, холодный поручень, узкую дверь на антресоли. Каждый раз, когда кто-нибудь называл мастерскую «несчастным случаем», в его памяти возникал именно этот коридор. Но воспоминание не приближало его к раскаянию. Скорее наоборот: он считал, что люди всегда небрежно обходились с историей, пока её не заставляли смотреть им прямо в лицо.
Зазвонил телефон. На экране высветилось имя Вивьен Орлак.
— Ваши образцы нужны экспертам, — сообщила она. — Полиция официально запросила журналы реставрации.
— Разумеется, — ответил он. — Пусть узнают всё, что хотят знать.
— Габриэль, вы слышали, что умерла Элен?
— Я был там, когда сообщили.
— Я не об этом. Вы понимаете, что у нас снова начнут спрашивать про мастерскую?
Он взглянул на неподвижные стрелки часов.
— Вивьен, вопросы задают не те люди, которые умеют выслушивать ответы.
— Вы думаете, это кто-то из бывших воспитанников?
— Я думаю, нам всем придётся вспомнить, чему мы их учили.
Женщина ничего не сказала. Сорель слышал её дыхание, слабый шорох бумаги на другом конце линии. Она будто хотела назвать какую-то фамилию и не находила сил.
— Если придут журналисты, — произнёс он наконец, — не говорите о мистике. Это унижает людей, которые пострадали.
Разговор оборвался. Он положил трубку, и на несколько мгновений мастерская снова стала местом, где слышны только вентиляция и далёкие шаги за стеной.
На столе находился маленький рисунок, сделанный детской рукой: девять неправильных овалов, соединённых линиями. Сорель осторожно выровнял бумагу. На рисунке не было ни одного божества. Только лица, у которых ребёнок отнял глаза и заменил их символами. Он долго смотрел на лист, пока не заметил собственное отражение в стекле шкафчика. На поверхности стекла его лицо на мгновение совпало с нарисованной пустотой.
Для чужого глаза это было бы случайностью. Он сам давно разучился верить в случайности.
Поздно ночью молодой ассистент заглянул в мастерскую за забытым блокнотом. Габриэль сидел перед пустым подрамником. В руках у него не было кисти.
— Вы ещё здесь, месье Сорель?
— Работаю.
— Над чем?
— Над тем, как заставить человека смотреть.
Ассистент усмехнулся, думая, что услышал очередную загадку искусствоведа, взял блокнот и ушёл. Но на лестнице он остановился. Ему показалось, что из-за закрытой двери доносится голос. Сорель говорил очень тихо, будто читал вслух надпись со старого письма.
— Если они не помнят, — повторял он, — надо сделать так, чтобы помнили.
Ассистент не стал возвращаться. Он списал странность на усталость и только несколько дней спустя, увидев в новостях вторую смерть, подумал о том, что в музее все знали Габриэля как человека с безупречным вкусом, но никто не мог припомнить, когда видел его по-настоящему счастливым.
СЦЕНА. РЕСТАВРАТОР, КОТОРОМУ ПОВЕРИЛИ
Надин не любила слово «гениальный». Особенно когда им называли реставратора. Хороший реставратор, говорила она, умеет вовремя остановиться и признать, что повреждение останется видимым. Плохой считает себя талантливее умершего художника и дописывает его картину до состояния, которое лучше продаётся.
В лаборатории судебной экспертизы стоял длинный стол, покрытый серой бумагой. На нём лежала рамка первого полотна, освобождённая от стекла и петель. Надин пригласила Элизу посмотреть не на краску, а на то, что обычно прячут: оборотную сторону подрамника, скобы, тканевые прокладки, мелкие бумажные ярлыки.
— Посмотрите сюда, — сказала она.
Элиза разглядела два коротких надреза на дереве, выполненных ножом с узким лезвием.
— Разметка креплений?
— Может быть. Но все остальные подрамники этого мастера имеют по одному такому надрезу. Два — только на работах, прошедших через мастерскую Сореля после две тысячи пятого.
— Он мог реставрировать эту картину.
— Мог. Я не предлагаю арестовать человека из-за двух зарубок. Я предлагаю посмотреть на расписание работ, которое он отдавал страховой компании.
На экране появился документ. На первой странице — подпись Сореля, на второй — список объектов. Номер первого полотна отсутствовал. Зато в графе дополнительных расходов стояла сумма за замену деревянной планки без указания заказчика.
Элиза взяла распечатку. В детстве её раздражало, что взрослые постоянно требовали доказательств, но сами не подтверждали собственных слов ничем. Сейчас бумага казалась ей несовершенным и всё-таки важным способом удержать истину в пределах одного стола.
— А что с пигментом?
— Пигмент дорогой. Но не редкий. За такими же приходят сотни художников. Никакой древней тайны там нет.
Надин включила косой свет. На задней поверхности подрамника проступили бледные буквы. Они были выведены мягким графитом и почти полностью стёрты. Элиза присмотрелась: «СМ». Её сердце забилось чаще. Сестра любила сокращения, но тогда фамилия Вейль не подходила к этим буквам. Надин увеличила снимок и показала продолжение: маленький номер, не совпадающий ни с одним каталогом.
— Я сначала прочитала инициалы, — призналась эксперт. — А потом поняла, что это обозначение склада. «Секция М». В старой базе фонда такая была. Там хранили вещи, которые официально считались уничтоженными в пожаре.
— Почему уничтоженными?
— Потому что так написал человек, который составлял опись.
Они нашли имя составителя в конце таблицы. Документ подписал Габриэль Сорель. Впрочем, он занимал тогда должность технического куратора, и подпись могла означать только передачу списка. Надин настаивала на этой оговорке. Элиза кивнула, хотя ей очень хотелось получить обвинение в готовом виде.
В этот момент в лабораторию позвонил бывший сотрудник фонда, работавший со страховыми выплатами. Он согласился говорить только после обещания, что его имя не попадёт в газетные материалы. Элиза слышала часть разговора: «Нет, не было девяти оригиналов. Было девять сюжетов. Иногда картины меняли местами. Номер принадлежал не объекту, а истории, которую о нём рассказывали».
Надин отключила громкую связь и пересказала слова точнее. Сотрудник пообещал прислать копию старой ведомости, если найдёт её в семейном архиве.
— Девять сюжетов, — повторила Элиза. — Значит, мы всё время ищем девять картин, а они могли быть вообще не картинами.
— Это пока гипотеза.
— Я начинаю ненавидеть слово «гипотеза».
— Тогда попробуйте слово «защита». Оно нужно, чтобы мы не обвинили невиновного из-за того, что кто-то очень красиво расставил вещи.
После обеда Надин отвела её в комнату временного хранения. Там на отдельном стеллаже лежали вещи, найденные возле тела Элен Фроссар: нитка с ключом, чёрная рама, бронзовая фигурка ребёнка. В пакете с фигуркой был заметен крошечный комочек серой пыли. Надин объяснила, что исследование показало смесь штукатурки и древесной золы. Это подходило к десяткам мест, но один компонент был редким — частицы старого изоляционного материала, который встречался в зданиях, перестроенных до запрета его использования.
— В часовне «Ателье Рассвета» такой был, — сказала Элиза.
— В том числе. Но прежде чем радоваться, нам надо доказать, что эта пыль попала сюда вместе с предметом, а не во время хранения.
Выйдя, Элиза услышала, как Надин объясняет молодому технику необходимость заново упаковать один образец: на бумажной полоске ошиблись цифрой. Она остановилась возле двери. Важность расследования внезапно стала видна ей в этой маленькой неловкости. Ошибка в одну цифру могла разрушить доказательство, и кто-то должен был заметить её сейчас, пока это ещё можно исправить.
Вечером Харт прислал ей сообщение: «Получили архивную ведомость. Секция М действительно существовала. Отдельный вопрос — кто имел к ней доступ после закрытия фонда». Она ответила не сразу. Сначала подошла к собственной гравюре с пристанью, сняла её со стены и осторожно осмотрела оборот. Там не было ни двойной маркировки, ни кодов. Только имя старого печатника, написанное карандашом.
Элиза вернула гравюру на место и почувствовала странное облегчение. Не каждая вещь обязана была хранить тайну. И в мире, где кто-то делал из человеческих смертей экспозицию, это казалось почти чудом.
ГЛАВА 6. ТО, ЧТО ГОРЕЛО
Вечером Элиза поехала к реке.
Она делала это каждый год, хотя в Париже вода была другой — коричневой, терпеливой, далёкой от нормандской речушки возле мастерской. Вода ничего не помнила, но человеку иногда нужно место, которое притворяется памятью.
Набережная была заполнена туристами. Двое подростков пытались сфотографировать друг друга у моста, по которому проползал вечерний поезд. Их смех взлетал и падал, не задевая Элизу, пока одна из девушек вдруг не сказала второй:
— Держи меня, а то упаду.
Мира произносила это так же. Не потому, что боялась упасть, а чтобы убедиться: Элиза протянет руку.
Семнадцать лет назад мастерская располагалась в доме на опушке нормандского леса. Утром там пахло яблочным пирогом, вечером — растворителями и мокрой шерстью. Дети, оказавшиеся в фонде после семейных бед, учились рисовать, фотографировать, переплетать книги. В рекламных буклетах всё выглядело как возможность начать жизнь заново. Элиза тогда училась в магистратуре и подрабатывала каталогизатором. Ей нравилось быть там старшей, нравилось, что Мира впервые после смерти отца научилась проводить день без тревоги.
В октябре две тысячи девятого года Элиза приехала в мастерскую на выходные. Две женщины обсуждали в холле открытие выставки для меценатов. Габриэль переносил коробки с холстами, Вивьен ругалась по телефону из-за отсутствия счёта. Мира сидела на ступеньках с зелёной тетрадью и рисовала лица.
— Что за люди? — спросила Элиза.
— Боги, — ответила Мира.
— Какие?
— Те, которых взрослые придумали, чтобы никто не спрашивал, что они делают.
Элиза засмеялась, принимая это за подростковую насмешку. Мира не засмеялась.
— Ты думаешь, если человек даёт много денег, значит, он хороший?
— Нет.
— А почему тогда все слушаются?
— Кто все?
Мира закрыла тетрадь. На обложке было написано «Девять лиц тех, кому нельзя верить».
— Пожалуйста, не уходи сегодня вечером, — сказала она.
Элиза собиралась в соседний город на встречу с однокурсником. Договорились о позднем ужине. Она ответила, что вернётся к одиннадцати, поцеловала Миру в висок и уехала.
В половине одиннадцатого на её телефон поступил вызов с незнакомого номера. Женский голос сказал, что в мастерской пожар. Элиза приехала через сорок минут. К тому времени крыша над западным крылом провалилась, и из разбитых окон вырывался тяжёлый тёмный дым.
Кто-то держал её за плечи. Кто-то обещал, что детей отвезли в больницу. Кто-то повторял, что Миру видели у реки. Ей показывали список спасённых, и она искала имя, которого не было.
На следующий день полицейский попросил её подписать протокол. На третьей странице значилось: «Сестра предупреждала о намерении покинуть мастерскую». Она подумала, что это не совсем правда: Мира просила её остаться, а не собиралась уходить сама.
Но рядом с протоколом лежала фотография кромки реки. На земле виднелся Мирин шарф.
Элиза подписала.
В ту минуту ей казалось, что подпись ничего не меняет.
Теперь, глядя на чужую воду, она пыталась вспомнить, кто именно положил фотографию на стол.
Телефон коротко завибрировал. Пришло сообщение от Харта: «Вопрос по бумаге. Можете завтра в 9?»
И следом второе, от неизвестного номера:
Ты видела только огонь. А я видел, кто его зажёг.
СЦЕНА. МЕСТО, ГДЕ ВОДА МОЛЧИТ
Нормандская река, возле которой сгорела мастерская, никогда не была особенно глубокой. В летние месяцы по ней ходили мальчишки, закатав штанины, а осенью вода поднималась настолько, что у мостика приходилось ставить предупреждающие щиты. Элиза помнила, как однажды вместе с Мирой ловила там бумажные кораблики. Младшая сестра отпускала их на воду и громко называла имена, словно кораблики должны были принести кому-то письма.
После пожара эта река стала центром истории, которую официальные документы повторяли с почти механической аккуратностью. Мира могла побежать туда. Мира могла поскользнуться. Мира могла исчезнуть, потому что ночью шёл дождь. В каждой фразе присутствовало слово «могла», но спустя месяцы оно незаметно превратилось в «побежала», «поскользнулась», «утонула». Элиза читала заключение и пыталась вспомнить, почему тогда не потребовала отделить доказанное от возможного.
В тот октябрьский вечер в 2009 году она добралась до мастерской раньше большинства родственников. Дорога была перекрыта. На мокрой траве стояли подростки в чужих куртках, один мальчик прижимал к себе пластмассовую коробку с птенцом. Ей показали журнал, где отмечали выведенных из здания детей. Фамилии Миры не было. Сотрудница, которой Элиза задала вопрос, не ответила, а просто указала на спасателей.
У каждого человека в памяти есть минута, которую он потом воспроизводит в неправильной последовательности. Для Элизы такой минутой стала встреча с Габриэлем Сорелем у пожарной машины. Он был в закопчённом пальто, левой рукой придерживал ткань на запястье, говорил медленно и очень понятно. Он сказал, что видел девочку, похожую на Миру, возле выхода в сад. Элиза спросила, уверенно ли он её узнал. Он ответил, что дыма было много.
— Тогда она могла уйти к реке, — сказала Элиза.
Она вспомнила, как сестра любила сидеть у воды, когда ссорилась со взрослыми. И сама произнесла эту возможность достаточно громко, чтобы её услышали полицейские. Позднее в деле появилось: «По словам сестры пропавшей, девушка могла направиться к реке». Элиза много лет думала, что этот протокол преследует её потому, что она дала неверную подсказку. Теперь она начинала подозревать, что кто-то очень вовремя предложил ей превратить предположение в маршрут.
Следующим утром поисковая группа прошла оба берега. Нашли подростковую куртку, которую никто уверенно не опознал, коробок спичек, разбухшую папку без документов. Элиза хотела идти вместе со спасателями, но ей запретили. Она стояла на мосту и смотрела, как за деревьями исчезают люди в светоотражающих жилетах. Течение было быстрым; ни одного тела не обнаружили.
Через несколько месяцев директор фонда пригласила Элизу на беседу о создании памятной комнаты. Предложила разместить фотографию Миры в рамке и её лучший рисунок рядом. Элиза отказалась. Она ещё не была готова видеть сестру как музейный объект. Директор обиделась, но больше не звонила.
Сейчас, много лет спустя, Элиза понимала, что не просто избегала памятных комнат. Она избегала любого места, где ей предложили бы признать определённость, которой у неё не было. Даже простое слово «погибла» казалось ей предательством, а слово «жива» — болезненной ложью.
По пути домой от парижской реки она зашла в маленькую булочную. Женщина за прилавком спросила, хочет ли Элиза обычный хлеб или с орехами. Вопрос был таким простым, что она чуть не расплакалась. Люди вокруг знали, как выбирать хлеб, договариваться о встречах, оплачивать счета, обещать позвонить вечером. Она тоже умела всё это, но часть её жизни навсегда осталась на мокром нормандском мосту.
Когда уже дома она открыла телефон, на экране всё ещё были сообщения неизвестного отправителя. Элиза перечитала их и впервые не спросила себя, кто хочет её напугать. Она спросила, кто так хорошо знает, какую именно старую вину следует тронуть, чтобы она сама пошла туда, куда её направляют.
ГЛАВА 7. ВТОРОЙ СЛОЙ
Лаборатория Надин Валле занимала два этажа в служебном здании за Садом растений. На полках стояли ящики с образцами, а у дальней стены висела надпись, написанная кем-то из сотрудников: «Вещи врут только через людей».
— Мне говорили, что экспертам положено быть скучными, — заметила Элиза.
— Мы очень стараемся. Иногда получается, — ответила Надин.
Она вывела на экран крупный фрагмент первой картины. Под боковым освещением серебристая живопись распалась на тонкие волокна. Поверхность выглядела старой, но там, где художник изображал отражение мальчика, лежал слой современного связующего.
— Не смогу дать заключение до полноценного исследования, — сказала Надин. — Но могу сказать, что мальчика дописывали отдельно. Совсем недавно.
— А исходный слой?
— На обороте подрамника стоит инвентарный знак мастерской, закрытый свежей краской. И есть следы вещества, применявшегося для искусственного старения. Художник хотел, чтобы мы думали о картинах столетней давности.
Харт сидел у окна, слушая и делая пометки. Элиза всё ещё злилась на его прошлый вопрос о Мире, но теперь понимала, почему он прозвучал. Если записку написала её сестра, значит, кто-то в этом деле живёт семнадцать лет под чужим именем или пользуется её архивом.
— Что за латинская надпись? — спросил он.
— «Первое. Милосердие». Если это цикл, то первое полотно обозначает милосердие. Возможно, убийца хочет, чтобы мы искали следующее добродетельное качество.
— Убийцы обычно не заботятся о том, чтобы следователям было интересно.
— Обычно. Но этот заботится о зрителе.
Надин открыла другой снимок. На нём была старая квитанция, найденная в папке Элен Фроссар. Девять прямоугольников, вписанных карандашом в таблицу, и напротив каждого — буква.
— Мы нашли это при осмотре её дома. Похоже на архивную ведомость, но без цены и имен.
Элиза наклонилась ближе.
— Это не ведомость картин.
— Почему?
— Последняя графа называется regard. По-французски это и «взгляд», и «присмотр». В музейных документах так не обозначают состояние полотна. Зато в благотворительных учреждениях так иногда называют опекуна, который несёт ответственность за ребёнка.
Харт поднял голову.
— Девять детей?
— Или девять взрослых, которым поручили смотреть.
Несколько секунд все молчали.
Надин переключила экран. На фотографии запечатлена внешняя сторона рамы, виденная косым светом. Угол закрывал красивый бронзовый листочек.
— Видите этот выступ? — спросила она. — Он закрывает старую отметку. После снятия нам пришлось остановиться и вызвать второго специалиста, потому что появилась надпись. Почерк не принадлежит тому, кто подписал картину.
Элиза прочла на увеличении:
Смотреть — значит участвовать.
Внизу стояла буква М.
— Мира, — выдохнула она.
— Не спешите, — сказал Харт.
— Вы не понимаете. Это её фраза. Она повторяла её, когда мы смотрели телевизионные новости. Говорила, что просто сидеть перед экраном, когда кому-то плохо, — тоже выбор.
Харт медленно закрыл блокнот.
— Тогда мне нужно спросить вас ещё раз: что вы сделали в ночь пожара?
СЦЕНА. ГЛАЗА НА СТАРОЙ БУМАГЕ
В архиве лаборатории Надин хранила коллекцию учебных образцов: подлинный кусочек лака XIX века, фрагмент подрамника с современным клеем, тонкую полоску бумаги, искусственно состаренной чаем. Она показывала их студентам, когда те слишком быстро объявляли картину старинной. На каждом занятии задавала вопрос: «Какой факт способен изменить ваше мнение?» Удивительно часто никто не находил ответа.
На этой неделе ей принесли фотографию детали первой композиции. В углу виднелось маленькое лицо, почти исчезнувшее под потемневшей краской. Некоторые коллеги считали, что это изображение святого. Другие усматривали обрядовую маску. Надин увеличила снимок и нашла следы графитного карандаша под верхним слоем. Для средневековой настенной росписи это было бы крайне необычно. Но и этот факт требовал подтверждения на оригинале.
Она отправила запрос музею. Оттуда ответили, что картина пока недоступна из-за расследования. Надин согласилась ждать официального допуска, а вечером открыла библиотечный каталог и стала искать образцы современных иллюстраций, напоминающих лицо с рисунка. Через несколько часов наткнулась на страницу детского пособия по сценографии: там учили изображать персонажа с закрытыми глазами, обозначая веки двумя короткими линиями. Условный знак оказался удивительно похож на тот, что журналисты уже называли «печатью спящего бога».
Надин рассмеялась, но сразу остановилась. Сходство не доказывало, что неизвестный художник пользовался именно этой книгой. Зато показывало, как легко случайный приём превратить в ритуал, если не знать его контекста.
Она сделала пометку для отчёта и ушла домой. В метро напротив сидел мальчик, рисовавший пальцем на запотевшем стекле. Он изобразил лицо с двумя линиями вместо глаз. Надин хотела показать ему фотографию музейной картины, но не стала: у ребёнка было право рисовать без того, чтобы взрослый немедленно превращал его игру в научную гипотезу.
ГЛАВА 8. БЕСЕДА СО СЛЕДОВАТЕЛЕМ
В небольшом кабинете капитана пахло бумагой и пылью от перегретого принтера. У окна стояла фотография старой собаки; рядом лежали ключи от автомобиля с почти оторванным брелоком. Харт предложил Элизе воду и остался стоять, пока она не села.
— Я не подозреваемая, — сказала она.
— Сейчас вы свидетель. Если что-то изменится, вам объяснят ваши права. Я хочу восстановить последовательность той ночи.
— За семнадцать лет этим занимались многие.
— И никто не спрашивал о некоторых вещах.
Он разложил перед ней распечатанные страницы старого протокола. Её подпись выглядела почти детской. Элиза помнила тот стол, запах сигарет от пальто следователя и страшную мысль: если она сумеет правильно ответить, Мира вернётся.
— В заявлении говорится, что ваша сестра собиралась уйти из мастерской, — сказал Харт. — Откуда вам это было известно?
— Мне так сказали.
— Кто?
— Я не помню.
— Попробуйте.
Она посмотрела на строки протокола. На полях стояли инициалы старшего следователя; фамилия была выцветшей. Ниже — отметка о предъявленной фотографии шарфа. Воспоминание стало почти материальным: мужчина с красными глазами; вода в пластиковом стакане; шум телефона за дверью. А ещё кто-то рядом, тихо объяснявший, что полиция должна знать о намерении Миры уйти, иначе поиски будут слишком долгими.
— Габриэль, — произнесла Элиза, удивляясь собственной уверенности. — Кажется, он был со мной.
Харт не поднял глаз.
— Он присутствовал при допросе?
— Нет. Неофициально. До того, как меня позвали в кабинет. Он сказал, что слышал это от охранника.
— Охранник утверждал другое. Он говорил, что видел Миру внутри, около одиннадцати.
— Но его осудили за халатность.
— Осудили за нарушение правил безопасности и сокрытие части записей. Версия об умышленном поджоге не была доказана. Что касается Миры, его показания признали недостоверными.
Элиза почувствовала, как сердце стучит в горле.
— Вы нашли его?
— Он умер через шесть лет после пожара.
— Откуда вы это знаете?
Харт наконец посмотрел на неё.
— Потому что я просмотрел материалы дела.
На лице капитана не дрогнул ни один мускул. Но Элиза заметила, что его пальцы на мгновение сжали брелок. Это было маленькое, почти незаметное движение — жест человека, который задерживает в себе слово.
— У вас личный интерес к делу? — спросила она.
— У меня есть интерес к убийству Элен Фроссар.
Это был не ответ.
Пауза затянулась. За окном просигналил автомобиль. В соседнем кабинете кто-то рассмеялся слишком громко, и звук тут же оборвался.
Харт придвинул ещё один лист — техническую опись, сделанную после пожара. В графе «утрачено» значились рамы, оборудование, одежда, фотобумага. На последней странице было дописано от руки: «Девять полотен, незавершённая серия».
— Кто составлял опись? — спросила Элиза.
