Андрей Снегов Клон. Арена

Никто не возразил. Гладиаторы молча разошлись по углам оружейной — затягивать ремни, проверять застежки и точить клинки о камень. От их сосредоточенности веяло жутковатой будничностью. Так в моем родном Сан-Франциско официанты работают перед началом банкета, расставляя тарелки, салфетки и столовые приборы. Только здесь вместо приборов были мечи, а вместо банкета — кровавая баня для сотни рабов.

Амфитеатр шумел словно океан на пляже Эль-Порто во время шторма. Я знал этот звук слишком хорошо — мы с отцом провели там немало выходных, и я часами лежал на песке, слушая, как ревет вода. Только здесь вместо моря бесновались десятки тысяч человек.

Из бокового прохода арена просматривалась почти целиком. Огромный овал, посыпанный мелким желтоватым песком, обнимали кольцом ярусы каменных скамей, поднимавшиеся вверх крутыми ступенями. Над ними, повыше, виднелись затянутые цветными полотнищами ложи — для богатых ценителей крови. Между секторами тянулись узкие галереи, в которых сновали разносчики с глиняными кувшинами и подносами лепешек.

Шестерых пантов, не уступающих размером земным пантерам, на которых они были очень похожи, выпустили из люков, равномерно расположенных вдоль внешнего периметра арены. Звери были голодны, они с остервенением и злостью бросались на несчастных рабов, в ужасе сгрудившихся в центре. Жертв кровавой охоты спасали лишь толстые цепи, которые удерживали огромных кошек и не давали им полной свободы.

Гладиаторы равнодушно наблюдали за происходящим на арене, а стоящие рядом снисходительно похлопывали меня по плечу. Кто-то даже сказал, что я еще привыкну — мол, в первый раз всех мутит, а потом нормально, главное не смотреть в глаза умирающим.

Я промолчал. Объяснять им, что в моем мире на школьную травлю смотрели как на преступление, а здесь травля называется «общественным развлечением», я не собирался. Эти ребята все равно бы меня не поняли.

Постепенно шум на трибунах начал стихать, и я вновь обратил взор на поверхность арены. Она была залита кровью и завалена ошметками тел несчастных рабов. Отчаянно рвущихся с поводков пантов затащили под землю, люки закрылись, и на арену высыпали уборщики и жонглеры с гимнастами. Пока первые собирали лопатами человеческие останки и грузили их в небольшие деревянные ящики, вторые подбрасывали горящие факелы, совершали акробатические трюки и всячески развлекали вмиг заскучавшую толпу.

Когда следы кровавого побоища были засыпаны свежим песком, на арене появился распорядитель игр. Он был облачен в черный плащ до щиколоток и при ходьбе опирался на витой посох. Длинные седые волосы и борода развевались на ветру и делали его похожим на волшебника Гендальфа из фильма «Властелин Колец». Если бы старик еще достал из-за пазухи серого ястреба и завернулся в плащ покрасивее, эффект был бы окончательным.

— Почтеннейшая публика, мы приветствуем вас на Арене! — маленькая фигурка согнулась в поклоне, и трибуны ответили овациями. — Сегодня вы увидите древнюю, как наш мир, историю о победе Императора Александра над предателями, желавшими погубить Империю. Воздадим же честь и хвалу доблестным воинам древности, спасшим наш мир от падения во тьму!

Распорядитель снова поклонился, развернулся и под бурные приветствия зрителей покинул арену. Из-под противоположных трибун арену начали заполнять участники представления. С одной стороны, чеканя шаг, на поле боя вышли гладиаторы в парадных доспехах, а с другой высыпала разношерстная толпа их противников. На фоне закованных в латы мечников, одетые в холщовые и кожаные лохмотья и лишенные боевой брони рабы смотрелись жалко, но это не мешало зрителям неистовствовать от восторга.

Я смотрел на эту картину из тени бокового прохода, и мне казалось, что я вижу финальный эпизод какой-то жуткой компьютерной игры. Гладиаторы шли ровной шеренгой, и солнце отражалось в их начищенных нагрудниках, превращая строй в живую серебряную ленту. Рабы передвигались как обреченное стадо: кто-то спотыкался, кто-то всхлипывал, кто-то истово что-то шептал — может быть, молитвы, может быть, имена родных, которых они уже никогда не увидят.

Разглядывая трибуны, оборванцы в панике жались друг к другу и прикрывали глаза от яркого солнечного света. Гладиаторы выстроились в шеренгу напротив. Они не размыкали строй и терпеливо ждали атаки «мятежников». Рабы, согнанные в амфитеатр с дальних границ Империи, не желали идти на верную смерть и, сгрудившись в кучу, угрюмо поглядывали на воинов. Озвученный Урсом сценарий явно нуждался в корректировке.

Я почти физически почувствовал, как меняется настроение трибун. Только что зрители были в восторге, кричали и махали платками, а уже через минуту в воздухе разлилось разочарование. Толпе не нравились оборванцы, не желающие умирать. Толпа платила за зрелище, а ее лишали этого зрелища двести немытых, перепуганных мальчишек из глухих провинций.

Трибуны сменили милость на гнев. Вместо бурных оваций чаша амфитеатра наполнилась недовольными возгласами и свистом. Рас витиевато ругался и клял идиота Урса на чем свет стоит. Когда от громкого рева толпы начали вибрировать камни, люки позади рабов открылись, и по наклонным платформам на арену вновь выбежали панты.

Какое-то время оборванцы пятились от них, выставив перед собой мечи, а затем развернулись и с отчаянными криками побежали на гладиаторов. Они врезались в защищенный щитами строй, и он подался назад. Бойцы вяло отражали неуклюжие выпады нападавших и постепенно растягивали шеренгу. Рабы обреченно ломились вперед и уже не оглядывались на бьющихся в цепях зверей.

— Мы просто актеры, понимаешь? — обратился ко мне Рас и подмигнул. — Относись к этому кровавому театру именно так, иначе свихнешься прямо посреди сражения.

— Но это — не сражение, это — избиение! — возразил я.

— Радуйся, что ты оказался на правильной стороне! — Рас положил мне на плечо тяжелую лапищу. — Скоро наш выход. Действуем согласно плана. Не высовывайся и держись рядом со мной!

Мы выбежали на арену, когда воодушевленные неожиданным успехом мятежники прижали одетых в броню воинов вплотную к каменной ограде. Нападающих было в несколько раз больше, чем обороняющихся, и это создавало ложную иллюзию перевеса в силе. Я оказался в самом центре нашего строя, в окружении трех широкоплечих воинов, и трибуны взорвались таким ревом, что у меня заложило уши.

Мы оказались на узкой полоске песка между ними и рвущимися с привязи пантами. Зрители на трибунах ревели в ожидании кровавой развязки, но мы намеренно не спешили. Как и было оговорено, я встал перед обеими группами гладиаторов и, размахивая мечом, пересказал им план атаки на мятежников. Забрало надежно скрывало мое лицо, и мне оставалось лишь надеяться, что Урс не вспомнит об этой мелочи.

Я не стоял на месте ни секунды, чтобы казалось, что зрителям казалось, что они видят выступление Императора перед верными солдатами. На самом же деле я молчал и красиво размахивал руками и поворачивал царственный профиль к разным секторам трибун, как и приказывал Рас. Дамы с подзорными трубами должны были увидеть только героическую позу и алый плюмаж.

Рас подал мне знак, я развернулся и побежал в атаку на рабов во главе объединенного отряда. Это шло вразрез с наставлениями командира, но поступить иначе мне не позволили остатки совести. Меня быстро догнали, взяли в клещи и технично задержали, пропуская вперед основную массу воинов. За схваткой я наблюдал из-за их спин, как и положено истинному монарху.

Передо мной развернулась картина, которую я, наверное, не смогу забыть до конца своих дней. Рабы поняли, что умрут несмотря на все обещания, и теперь сражались, не щадя себя и стараясь подороже продать собственную жизнь. Видимо, в этом и заключался план Урса. Для того чтобы подарить посетителям реалистичное зрелище, нужно было заставить рабов сражаться по-настоящему, а не вяло отмахиваться мечами в ожидании неизбежной смерти.

Гладиаторы играли в поддавки. Для меня это было совершенно очевидно, но зрители уже стояли на скамьях амфитеатра и болели за сражающихся как на финале Чемпионата по бейсболу. Бойцы специально пропускали удары, били нападающих кулаками, а не клинками, и мечи в ход не пускали. Они создавали кровавое шоу и добросовестно тянули время, постепенно увеличивая натиск.

Через некоторое время гладиаторы начали сражаться, не щадя противников, и уже через десять или пятнадцать минут все было кончено. Глядя на разгулявшееся пиршество смерти, я кусал губы от бессилия и клял этот мир на чем только свет стоит.

Из всех рабов в живых остался лишь один — исполнитель роли их вождя. Его поймали в сеть и подтащили ко мне на середину арены. Отчаянно извивающегося парня слегка оглушили, освободили из плена и бросили к моим ногам. Когда с него сорвали шлем, я увидел перед собой стоящего на коленях мальчишку, которого разрядили в пух и прах так же, как и меня. Вот только роль ему назначили другую.

Я смотрел на него и не мог поверить своим глазам. Парню было не больше шестнадцати. Тонкое лицо, высокие скулы, чуть раскосые зеленые глаза, светлая, едва пробивающаяся щетина на подбородке. Доспехи на нем были такие же золоченые, как мои, только украшения попроще: вместо плюмажа на шлеме — простой алый султан, а вместо инкрустированного нагрудника — гладкий.

Я обхватил гарду ладонью и замер от ужаса. Мое сердце пустилось в галоп, тело покрылось испариной — я не был готов собственноручно казнить невиновного человека. Взгляд парня был наполнен отчаянием и мольбой, я смотрел в его зеленые глаза, а в голове звучали пророческие слова Исы: «Выбор есть всегда: либо убьешь ты, либо убьют тебя!». Обнаженный клинок моего меча казался мне безжалостным острием косы самой смерти.

От невеселых размышлений отвлекла окутавшая Арену тишина. Рас слегка толкнул меня плечом и кивком головы указал на императорскую ложу. Наместник провинции стоял у ее края, вытянув правую руку вперед. Он намеренно медлил, усиливая интригу. С трибун послышались крики: «Убей!». Сначала они звучали одиночными возгласами, но постепенно слились в непрекращающийся рев. Наконец, наместник поднял большой палец вверх, и зрители восторженно взвыли.

Я перевел взгляд с императорской ложи обратно на парня. какое я видел у нашего лабрадора Бакса в тот день, когда отец вез его в ветклинику усыплять. Тогда я плакал на заднем сиденье и обнимал собаку за шею, а Бакс смотрел на меня вот такими же глазами. И вот сегодня, в проклятом Волде, в позолоченных доспехах поддельного императора, я снова видел эти глаза. Снова — и снова я ничего не мог объяснить тому, кто на меня смотрел.

Я вздохнул с облегчением, решив, что избежал необходимости казнить пленника, и посмотрел на него. Парень, кажется, даже не понял, произошло. Видимо, в той дыре, откуда его пригнали, не учили распознавать древние знаки высочайшей милости. Выражение мольбы на скуластом лице