Андрей Распутников Мор. Цена колдовства

День обещал быть ясным. Местное солнце, именуемое аборигенами Алфсхир, уже показалось на востоке и медленно, но неуклонно плыло в сторону зенита. Мор сидел в тени, опутанной зелёным плющом беседки, и предавался чёрной меланхолии. Я же экспериментировал.

Битый час я пытался внушить парню, что у него чешется левое плечо. Я пытался представить невыносимый зуд, охватывавший его конечность, но всё было тщетно. Как и прошлой ночью — он не реагировал на мои потуги от слова совсем.

Следом я попытался внушить ему сильную жажду. Представлял, как пересыхает у него во рту и как колючие спазмы терзают гортань, но и это не сработало. Что-то было не так. Вот только что?

Я был почти уверен, что это именно я захотел яичницу, а не Мор. Парень, в принципе, не отличался склонностью к выбору завтрака — так уж его приучили. Да и глазунья — завтрак ремесленника, а не дворянина.

Я что-то упускаю во всём этом. Почему вышло тогда, но не получается сейчас? В чём разница? Допустим, между желанием съесть жареное яйцо и почесать руку есть различие, но вот что касается жажды — тут ближе к первому. Или я опять не прав?

Разгадка была где-то очень близко — я чувствовал это, но правильная мысль всё время ускользала.

Чувствовал! Ну конечно!

За завтраком я почувствовал настоящий голод — так же, как и Мор. Но сейчас он испытывает чувства обиды и злости, в отличие от меня. Нужно попробовать перенять его эмоциональное состояние.

Я сосредоточился и попытался расширить свое восприятие. Эмоции Мормагона тонким ручейком начали просачиваться в мой разум. Вот только то, что я начал их ощущать и понимать, не означало, что у меня выйдет принять их как собственные. А что, если так?

Я сосредоточился и начал действовать:

— Они лишили Нас всего. Они думают, что имеют право решать, как Нам следует идти по жизни, как будто Мы — лишь марионетки в их жалком спектакле. Всегда, во всём, они относились к Нам как к чему-то ненужному, лишнему, словно Мы были просто пылью под их ногами. Наше мнение никогда не волновало их, и они с лёгкостью отреклись от Нас, словно от ненужного балласта.

Они решили сослать Нас в монастырь. Они утверждали, что у них нет средств, чтобы Мы могли учиться, но на самом деле они просто потратили Наши деньги на эту дуру Анну. Они облизывали её, как будто это была какая-то жемчужина, а Мы оставались в тени, цепляясь за Свои мечты. Они отняли у Нас будущее, чтобы эта распутная девка смогла выйти замуж за графского выродка, даже не задумываясь о том, какой ценой всё это оплачено.

Теперь они будут радоваться, наслаждаться всеми благами, сытно есть и веселиться, тогда как Мы окажемся в этих тёмных церковных застенках, как заброшенные тени, прозябая в вечной тоске. Как они посмели? Как же долго Мы будем терпеть это вечное унижение?

Я говорил и чувствовал, как злоба растёт внутри меня. Она распирала и, словно голодный зверь, запертый в клетке, искала выход. Её нужно было выплеснуть, пока зверь, бьющийся шипастым боком о дрожащие прутья, не накинулся на нас.

Мормагон порывисто вскочил на ноги. От чёрной, давящей меланхолии не осталось ни малейшего следа. Парень издал нечто похожее на рык и с силой принялся колотить кулаками в опору беседки. По выкрашенному в белый цвет дереву вскоре потекли тонкие алые струйки. Он рычал и выплёскивал вместе с брызгами крови всю накопившуюся злобу и ярость, пока, обессиленный, не рухнул прямо там.

Он стоял на коленях и с изумлением смотрел на свои дрожащие пальцы и разбитые, кровоточащие костяшки. Он впервые сделал что-то такое. Это пугало его, но вместе с тем я почувствовал, что где-то глубоко внутри ему это понравилось.

Теперь я понимал, как нужно действовать. Да — это сложно назвать полноценным общением, да и общением вообще, но это лучше, чем ничего.

Подняв голову, Мормагон увидел своего отца, стоявшего невдалеке от беседки. Тот с пренебрежительной гримасой смотрел на своего сына, стоящего на коленях, и время от времени прикладывался к дымящейся трубке. Постояв так какое-то время, барон презрительно хмыкнул и, развернувшись на каблуках, зашагал в сторону усадьбы.

— Проклятье, — застонал парень, попытавшись сжать ладони.

Кровь стекала по дрожащим пальцам и капала на доски пола, оставляя алые кляксы. Он встал, чуть пошатываясь от эмоционального перенапряжения. Голова слегка шла кругом, а к горлу то и дело подкатывал комок желчи.

Неровной походкой он двинулся вслед за бароном, но на полпути его встретила служанка. Это была всё та же девушка — Евдокия. Она подхватила его под руки и попыталась помочь дойти до крыльца, но Мормагон отстранил служанку.

— Уж это я могу сделать и сам.

— Да, ваше благородие, — девушка склонила голову.

Она шла позади, придерживая холщовую сумку, висевшую на тонком плече. В сумке, насколько знал Мор, были медикаменты и перевязочные материалы. Содержимое этой аптечки нередко было востребовано во время тренировок братьев.

Отец, как и одобренные им наставники, был приверженцем жёсткого обучения. Поединки не в полный контакт он считал блажью придворных лизоблюдов и прочей изнеженной публики. Поэтому что Пётр, что Константин дубасили друг друга в полную силу — хоть и затуплёнными, но всё же боевыми клинками. И нередко бывало, что кому-то из них требовалось перевязать ту или иную часть тела.

Мормагон и не думал, что когда-нибудь и ему придётся заглянуть в недра этой сумки. Хотя, как по мне, это было излишним. Ничего серьёзного с руками не произошло. Промыть в чистой воде, залить чем-то спиртным и перебинтовать — через пару дней всё само и заживёт.

Мор уселся на ступенях крыльца и позволил Евдокии оказать всю потребную медицинскую помощь. Девушка разложила аптечку и вынула из неё флакон с прозрачной жидкостью. Откупорив крышку, она вылила часть содержимого на мгновенно защипавшие ладони, из-за чего пациент скривился и зажмурил левый глаз.

— Потерпите, ваше благородие, — успокаивающим тоном, будто разговаривала с ребёнком лет пяти, сказала Евдокия.

Затем она быстро и профессионально забинтовала руки Мора — да так, что он мог свободно ими пользоваться. Он пару раз сжал ладони по наставлению девушки, дабы убедиться, что ничего не мешает.

— Вот и всё, — улыбнулась она. — До вечера не снимайте бинты. Я зайду к вам перед сном и сменю их на свежие. К завтрашнему полудню всё заживёт. — Она поправила выбившуюся из-под чепца прядь. — А теперь позвольте, я немного наведу здесь порядок, — она указала на лужицу у него под ногами.

Девушка поставила сумку-аптечку на верхнюю ступень и вынула серый платок из кармана на своём переднике. Она тщательно вытерла кровь, перемешанную со спиртовым раствором, со всех ступеней, после чего аккуратно сложила изгвазданную тряпицу обратно.

— Ах да, чуть не забыла, — она виновато улыбнулась Мору. — Ваша матушка и сестра уже покинули обеденную. Яичница и свежий кофе — всё, как вы велели, — уже на столе. — Она бросила взгляд в сторону дверей, ведущих из сада в обеденную залу.

Яичницу, всё ещё тёплую, но после последних событий абсолютно безвкусную, Мормагон проглотил сам для себя незаметно. Он, казалось, даже её не жевал — просто забрасывал прямиком в желудок. А вот кофе ему не пришёлся по душе. Хватило одного глотка, чтобы понять: напиток не для него.

Весь оставшийся день Мормагон провёл в семейной библиотеке. С развлечениями в усадьбе было не густо, поэтому он сидел и читал один из бульварных романов, что так нравились его матери. Он читал, перелистывая одну страницу за другой, но смысл изложенного на бумаге проходил мимо сознания парня.

Он был погружён в некое медитативное состояние, размышляя о случившемся в беседке. Но и на этом он не мог сконцентрироваться — мысли всё время возвращались к конфликту во время завтрака. Вялые приступы злости на членов семьи вперемешку с жалостью к самому себе то и дело сбивали его концентрацию. Он вздрагивал, перелистывал пару страниц назад и начинал всё заново. И так по кругу.

Я больше не пытался воздействовать на него. Я не хотел привлекать ненужного внимания. Барон хоть и не очень-то обращает внимание на младшего сына, но всё же может заметить неестественные перемены в поведении. Не стоит забывать, что он профессиональный военный, привыкший иметь дело с потусторонними явлениями и прочей демонической дрянью. Уверен: во время службы у Барьера их как минимум учили выявлять потенциальных одержимых. Вот и не станем рисковать.

Лучше сосредоточиться на том, как избежать учёбы в духовной семинарии. На крайний случай нужно посетить отца Гавриила или другого священнослужителя. Зиберт ведь говорил, что было бы неплохо проконсультироваться с епископом по поводу случившегося при ритуале.

В конце концов, если меня обнаружат в местном соборе, то есть ненулевой шанс, что перед тем, как сжечь, они всё же попробуют разобраться, как так вышло. Ведь не должна божественная реликвия, коей является Око архангела, призывать демонов в тела юных аристократов. Ведь не должна же? Верно?

Ужин прошёл не в пример спокойнее завтрака. Баронесса общалась с супругом, обсуждая предстоящий приезд графа Орлова. Анна сидела рядом с матерью, изредка бросая полный презрения взгляд в сторону Мормагона. А тот, в свою очередь, сосредоточенно жевал кусок мяса, стараясь отстраниться от происходящего. Это было не слишком сложно: ведь и все присутствующие старательно делали вид, что Мормагона здесь нет.

Ну а я, настроившись на скверное настроение парня, внушал ему необходимость посещения собора. Нужно было разобраться раз и навсегда, смогут ли меня найти церковники или нет.

— Я хочу завтра съездить в город, — дождавшись перерыва в общении родителей, сказал Мор.

— Зачем? — на удивление вопрос прозвучал от отца.

Впрочем, от содержимого тарелки он отвлекаться не стал.

— Хочу посетить епископа. Раз уж мне всё одно придётся обучаться при монастыре, то не будет лишним узнать поподробнее о семинарии и как всё там устроено.

— В самом деле? — барон пристально посмотрел на сына.

— Да.

— Что ж, — Александр сделал глоток из бокала. — Это здравое решение, — кивнул отец. — Можешь взять экипаж, — разрешил он и вернулся к ужину.

— Благодарю.

На следующее утро, сразу же после завтрака, Мормагон велел запрягать экипаж. Дорога к городу занимала около часа, если в карету были впряжены големы. Когда я увидел их, так сказать, воочию, то был порядком изумлён.

Они были крупными — раза в полтора больше обычных коней, с корпусами, отлитыми из бронзы, и светящимися кристаллами глаз. Словно ожившие памятники, сбросившие своих медных наездников. Но при этом передвигались они так, словно были вполне себе обычными лошадьми из мяса и костей — только гораздо быстрее.

На этот раз из сопровождения ему никого не дали, что неудивительно. В прошлый раз был праздник, и барон (а если точнее — баронесса) выделили эскорт только из соображений «что скажут люди». Да и к тому же все мало-мальски прямоходящие обитатели усадьбы Князевых были заняты подготовкой к смотринам. Чему конкретно я был безмерно рад: меньше ненужных глаз и ушей.

Весь путь Мор сидел у распахнутого окна, вглядываясь в проплывающую местность. Панорама поросших разнотравьем лугов, зеленеющих молодой зеленью холмов и перелесков переплеталась с редкими сельхозугодьями. Кое-где между холмов проглядывала блестящая на утреннем солнце речная гладь желто-коричневого оттенка.

Охра — река, берущая своё начало где-то в недрах Эрамских гор и питающая добрую половину рек Софиевской губернии. Цвет воды, насколько знал Мор, был обусловлен содержанием в ней примеси каких-то минералов, добываемых в тех самых горах.

К Южным воротам в город экипаж добрался, как и планировалось, примерно спустя час. На воротах несли дежурство стражники, досматривавшие всех въезжающих в город. Впереди нас стояла пара обозных телег да несколько десятков пеших, но кучер, лихо завернув экипаж, встал впереди очереди.

Возничие на телегах недовольно загалдели, но, разглядев герб на карете, мигом притихли, сделав вид, что всё идёт своим чередом. Да здравствует классовое неравенство просвещённого абсолютизма.

К немалому моему удивлению, досмотр не миновал и нас. Двое стражников, вооружённые короткими жезлами с молочно-белыми сферами в навершии, обошли экипаж по кругу, не забыв и про лошадок. Ещё один проверил документы у кучера, а четвёртый осмотрел содержимое кареты — то есть меня, предварительно постучавшись, хочу заметить.

Осмотр занял не больше пары минут, после чего мы двинулись дальше, получив сопровождающий документ от капитана дежурной группы.

Софград чем-то напоминал мне старый Петербург и Кёнигсберг одновременно. Будто бы два города смешали в один причудливый винегрет. Неширокие улицы, вымощенные гладким камнем, вдоль которых стоят дома, имеющие характерные для Петербурга крыльца и сложные фасады, а в некоторых окнах виднеются витражи, очень похожие на те, что можно встретить в Кёнигсберге.

Куда ни посмотри — повсюду виднеются причудливые здания с колоннами и арками, словно взятые из какой-то старой картины.

Мы катились по высокому каменному мосту, соединявшему южный и северный берега Охры. Рыжая река, словно исполинский змей, разделяла город на две не очень равные части, делая изгиб в центре, к которому мы и держали путь.

В центре, где русло образовало нечто похожее на карман, располагалась главная площадь Софграда. Именно здесь стояли все главные административные здания губернии в целом и города в частности. Но главной архитектурной доминантой, конечно же, был Софиевский собор.

К его левому боку прижималась губернаторская ратуша, не рисковавшая своим остроконечным шпилем соперничать с зубчатым куполом обители церковников. С другого бока расположилась мэрия, не имевшая шпиля изначально, зато изобиловавшая мраморными колоннами.

В этом, кстати, была ещё одна отличительная черта собора: это было единственное здание на площади, не облицованное гранитом или мрамором.

— Демьян! — Мормагон постучал кулаком по стенке кареты. — Я выйду здесь.

Экипаж только въехал на кольцевую дорогу, опоясывающую центральную площадь, отчего-то именуемую Цветочной, а не Софиевской.

— Вы уверены, господин?

— Да, хочу пройтись.

Экипаж прижался к тротуару, и Мормагон спрыгнул с подножки. Оправив чуть смятый костюм, он извлёк из кошеля пару банкнот и сунул их Демьяну.

— Можешь подождать меня в трактире. Только поставь экипаж так, чтобы мне не пришлось разыскивать тебя по всем заведениям.

— Благодарствую, ваше благородие, — кучер не стал артачиться и без колебаний взял деньги. — Поставлю аккурат так, чтобы от самого собора видать было.

Экипаж не торопясь тронулся с места.

Мормагон проводил карету взглядом до одной из недорогих рестораций, что были на площади, а затем зашагал в сторону собора.

Сегодня у центральных ворот прихожан практически не было: лишь парочка вездесущих попрошаек сидела на паперти, звеня мелочью в медных стаканах, да четверо монахов в чёрных рясах стояли на охране входа. Они не прогоняли попрошаек, но и те, в свою очередь, не донимали прихожан ничем, кроме монотонного бренчания мелочи.

Мор поприветствовал монахов лёгким кивком и прошёл через ворота на территорию собора.

Внутренний двор, хоть и был ухожен и благообразен, всё равно больше походил на военный форт, готовый в любой момент отразить вражескую осаду. Даже зелёные насаждения были подстрижены ровно настолько, чтобы за ними невозможно было укрыться кому-то, чьи габариты превышали размеры собаки. И повсюду ходили монахи в чёрных балахонах с накинутыми капюшонами. Их однообразие изредка разбавляли люди в белых рясах, переходящие из одного здания в другое.

Одного из таких Мормагон и остановил.

— Прошу прощения, — парень преградил дорогу молодому церковнику лет двадцати пяти.

Монах оглядел того с головы до ног, видимо оценивая статус, после чего уважительно кивнул, приняв какое-то решение.

— Чем могу вам помочь? — вежливо спросил он.

— Мне нужно встретиться с епископом Гавриилом.

— Владыка ожидает вас? — он с некоторым удивлением посмотрел на Мормагона.

— Нет, но это касается инцидента во время обряда познания, — как бы намекая на нечто, скрывающееся за этими словами, доверительно шепнул Мор.

— А вы?..

— Барон Князев, — ответил парень, но, заметив недоверчивое выражение лица церковника, добавил: — Его младший сын.

На лице молодого монаха промелькнула какая-то мысль, и он кивнул:

— Следуйте за мной.

Спустя десять минут мы уже стояли в приёмной епископа. Отец Иоанн, как представился давешний монах, постучался в дубовую дверь и после дозволения начальственного голоса заглянул внутрь, не забыв прикрыть за собой дверь.

А через минуту епископ пригласил войти и Мормагона, отпустив монаха по своим делам.

— Здравствуй, Мормагон, — сидя за массивным деревянным столом, поздоровался епископ.

Кабинет главного священнослужителя губернии мог бы смело претендовать на статус образца аскетичности. Да, комната была большой, с высокими потолками и большим витражным окном, выходившим на реку. Но из мебели имелись лишь пара книжных шкафов да письменный стол с писчими принадлежностями и кипами коричневатой бумаги на нём.

Ещё была пара деревянных стульев самой обыденной конструкции. На одном из них как раз и восседал епископ. Мебель хоть и была добротной, но не имела хоть сколь-нибудь малой толики изысканности.

Это была просто мебель, которая выполняла возложенные на неё функции. Единственным, что хоть как-то могло претендовать на статус украшения, был разноцветный витраж, да и тот было почти невозможно разглядеть, так как окно было распахнуто настежь. Всё. Больше в кабинете не имелось ничего, кроме деревянного пола и веника в углу.

— Ваше преосвященство, — поклонился хозяину кабинета Мормагон.

— Прошу, присаживайся, — отец Гавриил указал на стул напротив своего стола.

Дождавшись, пока гость усядется, епископ спросил:

— Иоанн сказал мне, что ты хотел поговорить о том, что произошло с тобой позавчера?

Умные глаза церковника следили за реакцией парня.

— Если это возможно, — осторожно ответил Мор. — Ещё я хотел бы расспросить вас о духовной семинарии при Чергородском монастыре. Мой отец решил, что мне следует пойти этой стезёй.

— Очень любопытно, — оглаживая бороду, задумчиво изрёк епископ. — А что ты сам об этом думаешь? — и снова внимательный, изучающий взгляд.

— Такова отцовская воля, — пожал плечами Мормагон, загоняя эмоции как можно глубже. — И не мне противиться ей.

— Похвально смирение, — одобрительно, но с какой-то задумчивостью сказал отец Гавриил. — Давай вот как поступим, — откинувшись на спинку стула, изрёк он. — Сейчас я расскажу тебе главное, что тебе следует знать о семинарии, а после пройдём к алтарю, где и поговорим о том, что с тобой случилось. Идёт?

— Благодарю и внимательно вас слушаю, — усаживаясь поудобнее, согласился Мор.

— Самое первое, что ты должен запомнить: никому и ни при каких обстоятельствах не говори, что ты сын барона. Поверь, уже через неделю все и так будут это знать. Но за эту неделю ты должен показать всем соученикам, что можешь общаться со всеми как с равными.

Будешь проявлять чванливость и задирать нос — и тебе его мигом укоротят, — он принял ещё более серьёзный вид. — И это не фигура речи.

Второе, но не менее важное: ты должен всегда и во всём слушаться своих наставников. Но ни в коем случае не раболепствовать.

И это, пожалуй, всё, что тебе следует знать в данный момент, — епископ решительно встал и указал на дверь. — А теперь пойдём к алтарю.

На то, чтобы попасть к Оку архангела, у нас ушло где-то десять минут блужданий по галереям и коридорам. Фортификация внутренностей собора была выстроена так, что несведущий человек будет бродить в поисках правильного пути очень и очень долго.

Причём ему при любом раскладе придётся пройти через несколько высоких галерей, на стенах которых, я больше чем уверен, имелись замаскированные бойницы. Штурмовать такое укрепление будет сущей мясорубкой — при том, что ширина коридоров позволяет разместиться лишь двум не очень широким людям. Вот только кому в здравом уме захочется штурмовать собор?

Золотая сфера, как и в прошлый раз, начала светиться, как только к ней подошёл епископ. Отец Гавриил положил ладонь на артефакт и зажмурился. Мерцание Ока стало чуть интенсивнее, словно артефакт пульсировал в такт биения сердца епископа.

Мор, словно заворожённый, смотрел на это, лелея глубоко в душе крохотный огонёк робкой надежды. Он всё ещё надеялся. Надеялся, что сейчас божественный артефакт сумеет найти в нём тот робкий огонёк, что окажется магическим даром.

— Подойди и встань передо мной, — епископ протянул в сторону парня раскрытую ладонь.

Мор без малейших колебаний сделал два шага и остановился возле священника. Отец Гавриил положил правую руку на макушку парня и сосредоточенно зажмурился.

Пульсация сферы усилилась вновь, сравнявшись с сердечным ритмом Мормагона, и всё продолжала нарастать.

Я, в отличие от Мормагона, почувствовал, как тонкий ручеёк энергии проникает в тело парня, опутывая его тонкими жгутами золотистого света. За какой-то десяток ударов бешено колотящегося сердца они спеленали всю фигуру Мора — с головы до ног. Словно мелкоячеистая рыболовная сеть или паутина.

Спустя ещё пару ударов невидимые щупальца начали проникать глубже.

И вот — это уже не сеть и не паутина, а десятки извивающихся щупалец, изучающих всё нутро своей жертвы. Они принялись опутывать органы, медленно, но неуклонно сходясь в центре солнечного сплетения, где у чародеев находилось магическое ядро.

Я почему-то был уверен: как только они сойдутся, то я тут же буду обнаружен. Нужно было что-то предпринять — причём срочно.

Мысленным усилием я попытался представить, что хватаю эти щупальца и обрываю, словно ростки плюща. И, к моему глубочайшему изумлению, это вышло без особых трудностей.

Я поначалу испугался, что жгуты света причинят мне боль, но, кроме лёгкого покалывания, не ощутил ни боли, ни малейшего дискомфорта. Один за другим я выдёргивал из тела щупальца чужой магии. А то, что это была именно магия, — я ни на секунду не сомневался.

Краем чужого сознания я заметил, что епископ хмурится, не открывая глаз. Он что-то крайне неразборчиво хмыкнул, и натиск усилился. Сам Мормагон не ощущал ничего, кроме разливающегося по телу тепла и нервного напряжения от происходящего.

Всё новые и новые щупальца проникали в тело Мора через кисть церковника, взамен тех, что я оборвал. Их не становилось больше, но каждое последующее было как будто плотнее предыдущих. Но я всё с той же лёгкостью избавлялся от них, выдёргивая словно сорняки из податливой почвы.

В конечном итоге покрывшийся бисеринками пота отец Гавриил сдался. Жгуты энергии разом покинули тело Мормагона, вобравшись обратно в епископа. Пропала и опутавшая парня сеть — всё из той же энергии.

— Удивительно, — епископ окинул Мора оценивающим взглядом. — Твоё тонкое тело сопротивляется внешнему воздействию.

— Что, простите? — не понял его Мор.

— Твоё тонкое тело полностью отразило мои попытки тебя просканировать, — пояснил отец Гавриил.

— Но доктор Зиберт осматривал меня с помощью Зерцала душ, — недоумённо вспомнил Мормагон. — И у него всё получилось вроде как.

— Зерцало душ, — менторским тоном пояснил епископ, — несмотря на название, всего-навсего сканирует твою физическую оболочку. Оно не способно, так сказать, «прощупать» тонкое тело человека.

— Но Зиберт что-то упоминал о моём тонком теле. Вроде бы он сказал, что оно… эээ… какое-то слишком плотное, что ли… — припоминая, сказал парень.

— И он был абсолютно прав. Я даже было подумал, что ты одержимый. Но если бы это было так, то священная сила Ока архангела просто испепелила бы демона внутри твоего тела. А потом — и тебя самого, — после короткой паузы добавил епископ.

Ага, выходит, епископ всё же что-то такое подозревал, раз взялся учинить проверку. Даже священный артефакт не постеснялся припрячь для этого.

Что из этого выходит? А выходит то, что день уже прошёл плодотворно. Если уж мы прошли проверку самого епископа и Ока, то и в семинарии всё должно пройти без проблем. Не думаю, что у них будет что-то серьёзней главной реликвии собора.

— Так и что это всё значит? — сгорая от любопытства и надежды, спросил Мор.

Парень всё ещё надеялся, что епископ сейчас порадует его известием, что он всё же чародей. Но, как это часто (почти всегда) бывает, надежды эти оказались напрасны.

— Это значит, что твоё тонкое тело, а значит и ты сам, способно нейтрализовывать влияние извне. Другими словами — ты отчасти невосприимчив к эфиру. Жаль тебя расстраивать, но в твоём случае ни о какой предрасположенности к колдовству речи идти не может. Скорее наоборот: ты нейтрализатор эфира. В пределах твоей физической оболочки, конечно.