Андрей Одринский Дримхакеры. Рефлекс. Начало

Кузнец

Идею уехать из страны предложила мама Таты, которая всей душой приняла Армена в семью. Внешне строгая, в душе — очень женственная, Лилия Георгиевна была основательницей бизнес-империи «Смородинка», собственником одного из ведущих маркетплейсов России.

И сейчас, поговорив с Татой о поездке в Чили, она привычно раскрыла файл сводки по оборотам за прошлый месяц.

Потенциальная возможность захватить рынки Южной Америки требовала финансовых вливаний, и она углубилась в расчёты, составленные аналитиками. А суммы предстояло выводить немалые, тем самым нагружая компанию, приостанавливая другие, не столь рискованные проекты.

Вникнув в цифры, она откинулась в кресле и задумалась:

— А стоит ли? А вдруг прокол? Да не просто прокол, а дыра…

— Ладно тебе, справится наш десант, а там посмотрим, — уверенно ответила её любимая дочь, ещё раз детально обсудив с мамой проект. — Тем более мы будем не одни. Охрана круглые сутки, не заморачивайся. Если что — мы сразу улетим. Уже год рассматриваем, всё готово, ты знаешь.

— Криминальные моменты никто не отменял, — заметила Лилия Георгиевна. — Знаем, читали. Хорошо, прикинем варианты. И надолго задумалась, перебирая бумаги.

— Решено, будем делать, рискнём, — подумала она вслух.

Нажав кнопку интеркома, попросила секретаря: — Напомните, пожалуйста, Катя, совету директоров, что собрание по Чили через час. Организуйте видеочат с инвесторами из списка, на проектор. И ещё: заседать будем долго, закажете потом перекус. А пока сделайте кофе. Спасибо.

Задумчиво пройдясь по солнечному холлу, она облокотилась на чёрный рояль, расположившийся в панорамном эркере сотого этажа Москва-Сити. Проведя пальцами по лакированному красному дереву, решительно села на банкетку и открыла крышку.

По этажу поплыли тревожные аккорды Лебединого Озера. Печальные и одинокие, они несли в своем ритме отголоски ее, Лили, молодости, ее жизни…

Лилия не любила вспоминать смутные 90-е, время становления олигархических капиталов и тотального обнищания великой страны, буквально разорванной на куски приватизаторами и бандитскими группировками.

Рожденная в семье коренных москвичей, которые всегда жили на Волхонке, изящная, тонконогая девушка, с музыкальным образованием, Лиля готовилась поступать в филармонию, но даже не могла представить, что прекрасное будущее закончится в одночастье.

Московские мостовые загрохотали траками танков, выстрелы разносили Белый Дом, по телевизору, нагнетая тревогу, транслировали лебединый балет, именно тогда жизнь изменилась на до- и после-.

Она очень хорошо запомнила, как отец, доктор исторических наук, чтобы прокормить семью, занимался извозом на своем стареньком «Москвиче», как бабушка, распродавала уникальные китайские вазы и меховые шубы за бесценок на стихийных рынках, заполонивших город.

Осенью, под проливным дождем, копались на дачном огороде, собирая в мешки картошку, свеклу и морковь. Тот год запомнился чувством постоянного голода и холода. Когда от сердечного приступа скончался отец, а следом ушла и бабушка, ей, семнадцатилетней девочке, пришлось взять ответственность за семью на себя.

Мама, резко постаревшая, седая и почерневшая от горя и безысходности, отрешилась от всего, перестала интересоваться жизнью, безучастно сидела у окна и часто плакала. Приходилось ухаживать за ней, как за малым ребенком, кормить, поить и мыть. Эпоха перемен, не каждый смог вынести эти проклятые 90-е.

Лиле пришлось таксовать, сделать права помог сосед-гаишник, правда, стоило это песцовой шубы, которую подарил ей папа из своей последней зарубежной поездки в ФРГ. Она берегла ее, как память об отце, который нежно любил ее, единственную дочку. Мой Цветочек, так всегда он ласково ее называл…

Стиснув зубы, чтобы не разрыдаться, с каменным лицом, она сунула в руки лощеному гаишнику чехол с шубой, получив заветный прямоугольник.

- Ты это, - сытно рыгнув, произнес толстый дядя в заляпанной пятнами кетчупа майке, сквозь которую обильно кучерявились волосатая сисястая грудь. – Заходи, если что, повеселимся, мужик-то есть? Голодная, небось?

И полез жирными руками ей под блузку. Лилю вырвало прямо ему в лицо. Того аж перекосило, а Лиля, вырвавшись из загребущих лап, сдерживая новые позывы, шмыгнула за дверь, закрыла дрожащими руками замок, осела на пороге и расплакалась.

- Скотина, - рыдала она. – Сволочь, мразь, тварь, ненавижу…

Это была реакция на все, что было до того: она не позволяла себе ни единой эмоции – даже на похоронах отца и бабушки не проронила ни одной слезинки…

Они были чем-то похожи — эти люди, что с удовольствием приняли начинающийся распад империи и жадно, чавкая, наживались на всём, до чего дотягивались их загребущие пальцы.

Нарыдавшись, Лиля вышла из дома, ожесточенно вытерла следы слез на щеках, села в свой «Москвич» и со всей силы ударила ладонями по баранке.

В бардачке что-то звякнуло. Лиля открыла крышку. Там, среди салфеток и старых квитанций, лежала статуэтка. Маленький, иссечённый временем идол-нэцке — еще один подарок отца из той самой поездки в ФРГ.

— Береги, Лиля. Это Кузнец, — сказал тогда отец. — В старых курганах похожих иногда находили. Говорят, он не дорогу показывает — он меняет форму вещей. Доброе делает злым, целое — треснувшим. Держи подальше от сердца.

Сейчас, при тусклом свете уличного фонаря, она заметила, что спина фигурки дала трещину. Глубокую, чёрную, как вход в пещеру. Из трещины пахло гарью и окалиной. Фигурка дернулась в руках, как живая.

«Когда же это…», — подумала Лиля, проводя пальцем по сколу.

В этот момент радио в машине захрипело, «Маяк» пропал, побежали обрывки передач, словно кто-то крутил ручку приемника, гул и свист заполнили салон. Внезапно сквозь шум помех радио выдало чужой, холодный, металлический голос:

«Субъект Л-17-Г. Протокол коррекции исторической ветки: 1985–1991. Искажение базовой линии — 34 балла. Разрешён коллапс и …

Резкий скрежет прервал вещание, радио, мигнув, отключилось.

Лиле показалось, что из трещины пахнуло жаром, ошпарило руки. Зашипев от боли, выбросила фигурку на обочину, растерла обожжённые пальцы, завела машину и уехала. Но идол остался лежать на дороге, треснувшая голова смотрела прямо на Кремль.

Именно с этого момента в стране началось то, что назовут крахом Империи. Распад. Деньги испарились, законы сломались, добрые люди стали волками.

Фигурка свернутого бога треснула — и по фундаменту страны пошли трещины.

Хаос воцарился не сам собой. Его разрешили сверху…

… — Значит так, детка, на, хочешь здесь работать – придется платить, поняла, на?

Опухший от пьянки мордоворот в милицейской форме, с погонами капитана, сидя в потрепанном кресле, хмуро смотрел на нее, почесывая отвисший живот.

В кабинете привокзального опорного пункта воняло, как на помойке, даже мухи летали в затхлом, душном воздухе с видимым отвращением.

- Че молчишь? Вход – 100, платишь за месяц вперед, с новых – 200, на. Депозит е-мое. Давай. По-другому – никак, на. Ну?

- Сто чего?

- Баксов, мать, чего же еще? – удивился мент, поморщившись после сытной отрыжки. – Ты откуда такая? Пришлая, штоль, на?

- Местная. Много просишь, отец, не кажется? – дерзко ответила Лиля, привалившись к косяку двери, поигрывая брелком от машины, брезгуя зайти в пункт. – Давай так – что заработаю со смены, 10 процентов – твои? Ну?

- Гну. Ноу мани – ноу хани, поняла, на? Гони баксы и работай. Давай, не умничай, на.

- Да на, на, держи, - Лиля протянула мятые сотки с американским президентом. – Все? Больше твои нукеры гонять не будут? Задрали, сволочи.

- Так у них работа такая, на, - повизгивая, заржал мент. – Каждому это, свое, поняла? Работай иди, на. Тридцатого заносишь до обеда. 100. Свободна, на.

С тех пор Лиля стала своим парнем на привокзальной площади.

Встречая, провожая, отвозя людей, слушая очередную серую историю жизни, она мечтала о том, чтобы черная полоса в стране быстрее закончилась, ну не могут нормальные люди жить в подобном скотстве. Это не моя жизнь, решила она, это – не про меня. Так жить нельзя!

И лучик света однажды пришёл.

Как обычно, развозя вечером поздних пассажиров, она, решив, что это — последний рейс, собиралась ехать домой, когда в окно машины, залитое каплями дождя, уверенно постучали:

— Свободны? Едем?

Лиля вышла из машины. Перед ней стоял высокий парень в военном комбезе. С плеча свисал брезентовый потёртый рюкзак, набитый под завязку. В руке — коричневый кейс, которым он прикрывался от ливня.

— Да вы садитесь, промокнете. Сам в багажник положу, — деловито сказал он и пошел класть вещи.

Пожав плечами, она села за руль. Хлопнула дверь. Парень, повернувшись к ней, с обезоруживающей улыбкой протянул руку:

— Артём, будем знакомы.

Его открытые синие глаза с любопытством смотрели на неё, не отрывая взгляд.

— Лилия, — буркнула она, скрывая внезапное смущение. — Куда едем?

— Пока прямо, — улыбнулся он. — Едем домой, мама ждёт. На Волхонку.

— Куда? Я там живу.

— Интересно, соседи. Вот это да! — заметил Артём. — Красный кирпичный дом за пятым знаете?

— Небольшой такой, на два подъезда?

— Точно, он самый!

— А мы в пятом и живём с мамой, — улыбнулась Лиля. — Только я вас не знаю…

— Теперь знаете. Ну что, домой? — засмеялся Артём.

— Поехали, мой поздний пассажир. Домой…

Так она, тонкая, музыкальная девушка, встретила его — воина-афганца, всего в шрамах прошлых войн. А он, возвращаясь домой, встретил её — свою судьбу.

Через два года родилась Тата.

Пентхаус в Хамовниках, вечер.

За три дня до событий на даче

Пока Тата приводила себя в порядок в ванной, смывая усталость после долгого дня, Армен возился на кухне — раскладывал заказанные суши, нарезал фрукты. Достал игристое из холодильника, покачал в руке, подумал, убрал обратно – недостаточно прохладное. Напевая, расставил фужеры на высокой ножке, мелодично зазвеневших в такт теплой, ламповой классике Джо Кокера, любимая пластинка Таты.

— Милый, — позвала она. — Не убирал мои серёжки? Я положила на тумбочку, а сейчас нет.

— Какие? Те, с жемчугом?

— Да, мамины. Она их на нашу помолвку дарила, помнишь?

— Не брал, клянусь. Мамой клянусь, - засмеялся он. – Ты скоро?

- Выхожу. Пять минут.

Тата вздохнула, открыла шкатулку с украшениями. Пригляделась - серёжки лежали на месте. Странно. Она же смотрела сюда минуту назад.

Подняла взгляд на зеркало и… замерла.

Отражение, застыв, как лед, улыбалось. В отличие от нее.

— Армен, — шепотом позвала она.

— Ая, зая? Что такое? Уже бегу!

— Армен, иди сюда. Быстрее.

Он зашёл в ванную, прихватив попутно ее халат.

— Чем помочь? Спинку потереть? Моя кисулечка…

— Тихо. Смотри. Ты это видишь?

Он перевел взгляд на зеркало. Увидел Тату. Другую. Бледную, с неестественно расширенными зрачками. Её отражение с замершей, мертвой улыбкой, стояло, отражаясь не прямо, а как-то вполоборота. Не человек – стоп-кадр.

— Что за чертовщина… — прошептал Армен. – Я это уже…

Тата из зазеркалья медленно приложила палец к губам, прошептав беззвучно: «Т-с-с-с». Наклонилась чуть вперед и произнесла, холодно и ясно:

— Ты разбилась на гонках. Меня скопировали. Ты - дубль.

Поверхность быстро затянула пелена пара, рванувшего из приоткрытой двери домашней сауны. Теряя четкость, силуэт растаял в облаке влажного тумана.

Тата. отшатнувшись от зеркала, судорожно схватила халат, прижала к груди. Ее бил озноб.

- Что? Что это? Армен???

Обернувшись, пристально рассмотрела себя в большое, вертикальное зеркало, висевшее на стене напротив. Все выглядело обычно. Разглядывая свое отражение, окруженное подсветкой, выдохнула с облегчением:

— Уфф. Устала, наверное. Смена была тяжёлой. Фестиваль этот… И вино… — она покачала головой, продолжила, сомневаясь: — Привидится же...

Армен, осторожно прикасаясь к стеклу, быстро протер его одним движением, наискось снимая испарину. Всмотрелся. Моргнул. Нет, почудилось. Все обыкновенно во всех зеркальных отражениях.

— Все хорошо, малыш. Показалось, — тихо сказал Армен, внутренне холодея.

— Может быть… показалось. — Тата посмотрела на своё отражение — обычное, послушное, не улыбающееся без спроса, молчащее. – Так бывает? Или нет?

Они стояли друг напротив друга и в тишине ванной было слышно только журчание воды в джакузи, да капающую воду из незакрытого крана. Где-то далеко, в гостиной, пластинка зашипела на паузе между треками.

— Милая, — сказал он осторожно. — У тебя когда-нибудь было такое чувство, что ты уже жила этот день? Что всё вокруг — дежавю?

Она кивнула, не поднимая глаз, задумчиво перебирая украшения.

— У меня это не прекращалось, — прошептала она. — Каждое утро. Каждое «доброе утро». Я чувствую, что мы уже говорили эти слова. Сто раз. Тысячу. Но это глупости. Просто устала.

Тата как-то беспомощно пожала плечами: – Да, просто устала.

На кухне настойчиво зазвонил телефон. Один вызов, другой. Со словами «сейчас вернусь, поговорим», Армен быстро пошел на звук. Перевернул было экран, как взгляд упал на странные, сухие строчки сообщения с неизвестного номера:

*«Субъекты А и Т. Ваш дубль Д17-2 — в архиве. Причина аннуляции: гибель на несанкционированных гонках. Дубль Д17-1 — активен. Возврат в Д-17 доступен по истечению…*Текст прервался, экран замигал, зарябил, погас. Заскрежетали, взвизгнув, динамики, словно игла чертила винил. Смартфон лежал в ладони мертвым кирпичом, отключившись на полуслове.

Армен медленно, как сомнамбула, вернулся в ванную. Где-то это уже было. Нереальность происходящего пугала до дрожи в коленках.

«Спокойно, - подумал он. - Дурацкая шутка. Вирус. Сбой. Сейчас здесь мы. Все хорошо».

Тата сидела на полу, прижимая колени к груди. Зеркала отражали темный мрамор стен. Армен опустился рядом, обнял, прижал к себе.

— Нам нужно ехать в Чили, солнце, — сказал он, поправляя челку, закрывающую лицо Таты. — Быстрее, чем мы думали.

— Почему?

Потому что иначе… — он запнулся, не решаясь продолжить. Нет, не стоит. Сказал, улыбаясь: — Потому что здесь всё слишком предсказуемо. А там — будет приключение. Пойдем, счастье, обсудим моменты, это будет новая жизнь. Новые сны. Где будем только ты и я.

Тата подняла взгляд. На миг в зрачках мелькнула та жуткая белизна, которую он видел на трассе. Армен, моргнул, вгляделся, похолодев. Но на него доверчиво смотрели карие, живые глаза любимой.

— Если это сон, — прошептала она, — пусть он длится вечно.

— И никогда не заканчивается, — улыбнулся он, поцеловав в макушку, скрывая холодную дрожь. — Мы просто устали. Завтра всё забудется. Пойдем, малыш.

Пластинка наконец доползла до следующего трека и одинокий саксофон затосковал, наполнив блюзом этот вечер…

А в зеркале, на самое короткое мгновение, два человека в чёрных комбинезонах, тенью прошли сквозь зеркала, не оставив отражения.

Утром они не вспомнили ни странного зеркала, ни улыбающегося отражения.

Оператор сектора: эхо дубля Д17-2 зафиксировано. Субъекты А и Т не осознали. Резонанс снижен до 1.8 б.п. Рекомендаци

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.