Андрей Деханов Выше линии фронта

Глава 6. Крыша

На тридцать второй день Егор Михайлович решил, что пора.

Василий к тому времени уже ходил ровно, не кланяясь земле, и правая рука, хоть и ныла на погоду, начала слушаться. Но он всё еще был прикован к земле. Тяжелый, плотный, из костей и мышц. А в небе — он был бы воздухом.

Егор не стал ничего объяснять. Он вышел на двор ранним утром, когда туман еще цеплялся за верхушки елей, и кивнул на крышу сторожки.

— Полезай, — сказал он.

— Куда? — не понял Василий, вытирая руки ветошью.

— На крышу. В сено прыгать будем.

Василий посмотрел на старика, потом на крышу. Низкая, вросшая в землю избяная кровля, метра три от силы. Под ней — старый, слежавшийся стог.

— Я не за этим выжил, — глухо сказал Василий. — Чтобы с сараев прыгать.

— Ты выжил, чтобы летать, — отрезал Егор Михайлович. — А по земле ты ходишь, как покойник.

Спорить было бесполезно. Старик уже приставил к стене лестницу — грубую, срубленную из молодых сосен.

Василий полез.

Крыша была скользкой от зеленого мха. Он сел на конек, свесив ноги. Посмотрел вниз. Сено казалось далеким, чужим. Три метра. Смешно. Он падал с трех километров, и земля летела ему в лицо со скоростью курьерского поезда. Там не было времени на страх. Здесь, на крыше, время было. Оно тянулось, как сосновая смола, густое и липкое.

— Ну? — голос Егора снизу звучал глухо.

Василий сглотнул. Посмотрел на свои руки, вцепившиеся в мокрый конёк. Перевел взгляд на сено.

Он оттолкнулся.

Он не полетел. Он рухнул. Тяжелым, мертвым мешком, не успев даже сгруппироваться. Удар выбил воздух из легких, сено смягчило падение, но колкая труха тут же набилась в рот, в нос, за шиворот. Он перекатился, закашлялся, чувствуя себя не боевым летчиком, а сбитой вороной.

— Еще, — сказал Егор Михайлович. Он даже не пошевелился.

Василий молча полез обратно.

Второй раз. Третий. Четвертый.

Он падал одинаково. Тело не слушалось. Оно знало только один закон — закон притяжения. Оно хотело упасть, разбиться, стать частью этой сырой земли. Оно не помнило неба. К вечеру всё болело — ребра, колени, спина. Каждый прыжок был унижением. Каждый подъем по лестнице — пыткой. Он злился на старика, который сидел на чурбаке, строгал какую-то щепку и смотрел. Смотрел без жалости, без сочувствия, но и без насмешки. Просто ждал.

— Я не могу, — выдохнул Василий, в очередной раз вытирая кровь с разбитой о сено губы. — Не выходит.

— Еще раз, — сказал Егор Михайлович.

— Сколько можно, старый! — взорвался Василий. — Я тебе что, медведь в цирке?

— Пока не полетишь, — спокойно ответил старик. — Или пока шею не свернешь. Лезь.

И Василий полез. Потому что спорить с этим лесным истуканом было бесполезнее, чем пытаться взлететь, махая руками.

Солнце село. Роса легла на траву. Василий сидел у стены сторожки, привалившись спиной к холодным бревнам. Он не мог поднять рук. Он дышал хрипло, загнанно.

— Не выходит, — сказал он уже без злости, просто констатируя. Как говорят о плохой погоде.

— Не выходит, — согласился Егор Михайлович.

Он подошел, кряхтя, и сел рядом, прямо на землю. Не на чурбак. Рядом. Плечом к плечу. Так они и сидели в синих сумерках — старый лесник и изломанный лётчик.

— Я в Финскую одного такого видал, — вдруг сказал Егор Михайлович, глядя куда-то поверх елей. — Белофинны его «летучим» звали. Он по лесу ходил — не ходил, а плыл. По болоту, по грудь в воде, ночью. Ни кочки не пропустит, ни ветку не хрустнет. Я его спрашиваю: как ты так можешь? А он смотрит на меня, как на дурака. «Не знаю, — говорит. — Просто иду».

Старик пожевал губами, сплюнул.

— А потом его снайпер снял. В чистом поле снял, где и спрятаться негде. И всё.

Он повернул голову, посмотрел на Василия в упор. Глаза у старика в сумерках казались совсем светлыми, прозрачными.

— Ты себя не насилуй, Вася. Не пытайся быть тем финном. Ты — лётчик. Ты не ходишь. Ты летаешь.

— Я не знаю, как это делать, — тихо, надтреснуто сказал Василий. — Там, в небе... оно само. Я не думал. Я просто... перестал падать. А здесь я думаю. Я смотрю вниз и думаю: «Сейчас я упаду». И я падаю.

— Вот и не думай, — сказал Егор Михайлович, поднимаясь. Колени его хрустнули. — Завтра опять полезешь. Но завтра прыгай не в сено.

Он пошел к крыльцу. Остановился на первой ступеньке, обернулся.

— С крыши прыгай сразу в небо.

И скрылся в темноте сеней.

Василий остался один.

«Прыгай в небо».

Слова крутились в голове, не находя зацепки. Как это — прыгнуть в небо? Небо же везде. Оно над головой. В него нельзя прыгнуть, в нем можно только быть. Или он что-то путает?

Он поднял голову. Над лесом зажглась первая, бледная звезда.

Что-то дрогнуло глубоко внутри. Не здесь, не в мышцах. Где-то под ребрами, там, где четыре недели назад была только боль и пустота. Дрогнуло и отозвалось на далекий, забытый холод падения.

Он встал. Тело было тяжелым, но эта тяжесть была другой — не мертвой, а спящей. Он пошел в сторожку, лег на лавку, укрылся тулупом.

На следующий день он снова сидел на коньке крыши.

Он не смотрел на сено. Он смотрел перед собой.

Он не думал о том, как упадет. Он пытался вспомнить, как летел.

Он прыгнул.

И снова упал. Мешком.

И на второй день. И на третий.

Он падал одиннадцать суток.

Тело отказывалось помнить. Оно знало только смерть, только удар. Василий падал, вставал, лез на крышу и падал снова. Внутри росла глухая, черная пустота. Он стоял перед дверью, к которой у него когда-то был ключ, но он потерял его, забыл, где он, и теперь бился в эту дверь лбом, ломая кости.

Егор Михайлович всё видел. На десятый день, когда Василий, сплюнув кровь, молча пошел за лестницей, старик его окликнул:

— Ничего, — сказал он. — Дверь откроется. Не сейчас.

— Когда? — глухо спросил Василий, не оборачиваясь.

— Когда приспичит, — ответил Егор Михайлович. — Когда по-настоящему надо будет. Не не для сена. Когда под тобой земля гореть начнет.

Василий тогда не понял. Ему казалось, что «надо» — это сейчас. Что «надо» — это усилие воли.

Он не знал, что такие двери открываются только тогда, когда выбора не остается. Когда их вышибают снаружи.

Это будет потом.

А пока — он падал. Каждый день. В сено. В пустоту.

И Егор Михайлович молчал. Сидел на своем чурбаке. Строгал палку. И ждал.

Глава 7. Тень

Егор Михайлович ушел в деревню на самом рассвете, когда туман еще лежал в низинах белыми, плотными пластами.

Он уходил туда раз в неделю — выменять соль, выпросить спичек, взять хлеба, если у кого-то уродилась лишняя краюха. Василий к этому привык. Привык к тому, что лесник исчезает молча, оставляя сторожку пустой и гулкой, и возвращается только к сумеркам. Приходил он всегда одинаково: мокрый по пояс от росы, усталый, с темным лицом. Иногда с пустыми руками. Иногда — с горстью серой соли, с черствым ломтем, завернутым в тряпицу.

В тот день он вернулся раньше. Солнце еще не добралось до зенита, когда Василий, сидевший на крыльце, услышал шаги.

Это были не его шаги. Егор Михайлович ходил по лесу тяжело, врастая в землю, уверенно. А сейчас кто-то почти бежал. Хрустели ветки, шуршала хвоя — быстро, рвано, задыхаясь.

Василий поднял голову от сети. Он чинил ту самую ячею, над которой старик колдовал в вечер их разговора. Пальцы уже слушались, правая рука почти окрепла, и он понемногу, через «не могу», учился работать левой. Получалось скверно, но получалось.

Егор Михайлович вывалился из-за елей. Он не был мокрым от дождя — дождя не было. Он был мокрым от пота. Лицо — серое, как пепел. Глаза — не те, что всегда. В них не было привычного лесного спокойствия. В них стоял холодный, тяжелый испуг.

Он подошел к крыльцу, тяжело привалился к перилам. Снял с плеча ружье, прислонил к стене. Сел на ступеньку, тяжело дыша. Долго молчал, глядя в истоптанную землю у своих сапог.

— В деревне, — сказал он наконец. Голос был хриплым, чужим. — Немцы. И не только.

Василий ждал. Сеть в его руках замерла.

— Люди там. В чёрном. Форма такая... не наша, не немецкая. Ихняя, но другая. Какая-то... особенная. На рукавах — знаки. Руны.

Он сглотнул, потер заросшую щеку.

— Солдаты перед ними бегом бегают. Что скажут — то и делают. Офицеры ихние, немцы, перед ними навытяжку стоят. А эти... молодые, некоторые совсем пацаны, ходят, как хозяева. Царя в голове не имеют.

— Кто они? — тихо спросил Василий.

— Не знаю, — Егор Михайлович поднял голову. Посмотрел на Василия в упор. — Но они не про войну спрашивали. Они про небо.

Василий почувствовал, как холод пробежал по спине. Пальцы, державшие сеть, онемели.

— Кто-то видел, — сказал старик. — Из соседней деревни мужик. Он в лесу был, корье драл. Видел, как ты над деревьями шел. Без крыльев. Рассказал.

Егор Михайлович подался вперед, упершись руками в колени. Глаза его стали совсем светлыми, прозрачными.

— Они ищут не лётчика, Вася. Они ищут то, что летает.

В горле пересохло. Василий сглотнул сухую слюну.

— Кто они?

— Не знаю. Говорю же. Они власть имеют такую, что коменданты немецкие перед ними шапки ломают. И они не про самолеты и танки спрашивают. Они про небо.

Старик замолчал, тяжело переводя дух. Потом добавил, понизив голос до шепота:

— И ещё. Они в ельнике были. Где я тебя нашел.

Василий подался вперед.

— Нашли?

— Нашли, — кивнул Егор. — Кровь. Не раскрытый парашют…

Он помолчал, давая словам упасть.

— Они поняли, Вася. Что ты упал без купола. И живой остался.

Василий молчал. Он смотрел на лес — темный, мокрый, бесконечный. Там, за этими елями, были люди. Они искали его.

— Далеко до деревни? — спросил он.

— Четыре версты. Может, пять.

— А до нас?

Егор Михайлович не ответил. Он смотрел в лес, словно пытался разглядеть там что-то сквозь стволы. Долго смотрел.

— Два дня, — сказал он глухо. — Может, три. Если вглубь пойдут, по тропам.

Он тяжело поднялся. Отряхнул колени.

— Собираться надо.

— Что?

— Уходить, — сказал Егор Михайлович. — Тебе уходить. Мне — тебя проводить.

Он шагнул в сторожку. Василий остался на крыльце. Один. Со словами, которые били под дых. Со страхом, который пришел не за себя. Ему не было страшно умирать — он уже падал с неба. Ему стало страшно за этого старого, молчаливого человека, который вдруг стал ему ближе отца.

Он вошел в сторожку.

Егор Михайлович стоял у печи. Смотрел в огонь, сложив за спиной руки. Не двигался.

— Куда уходить? — спросил Василий.

— На восток, — не оборачиваясь, сказал старик. — Через болото. Там тропа есть звериная. Немцы её не знают, топь там.

— А ты?

Егор Михайлович всё так же смотрел в пламя. Пальцы его рук, сцепленных за спиной, побелели.

— Я останусь.

— Почему?

— Потому что я тут живу, — просто сказал он. — Это мой дом. Моя земля. Куда я пойду?

Он наконец повернулся. Посмотрел на Василия. Спокойно. Как всегда. Только в уголках глаз залегла глубокая, смертельная усталость.

— Я тебя доведу. До самой топи. Тропу покажу, вешек наставлю. Дальше — сам.

— Я не хочу, — сказал Василий. — Я не могу тебя оставить.

— А кто тебя спрашивает? — отрезал Егор Михайлович. В голосе не было злости, только глухая, каменная твердость. — Ты — лётчик. Ты воюешь. Я — нет. Я лесник. Моё дело — лес беречь. Я тут каждую кочку знаю. Меня тут ни одна собака не найдет, если сам не выйду.

Василий молчал. Он хотел сказать: «Я буду драться. Мы будем драться здесь. Вместе». Хотел сказать: «Ты меня спас, я тебя не брошу».

Но он молчал. Потому что знал: старик прав. Его место — в небе, над этой войной. А здесь — лес. Здесь — человек, который просто хочет дожить свою жизнь там, где родился, и лечь в землю, которую знает.

Ночью Василий не спал.

Он лежал на лавке, смотрел в черный потолок. Слушал, как гудит в печи огонь. Как Егор Михайлович тяжело ворочается на своей лежанке. Как где-то далеко, за десятки верст, что-то гудит. Низко, вибрирующе. То ли ветер в проводах, то ли машины на большаке.

Он думал.

Он думал о том, что уйдет. Что оставит этого человека здесь. Одного. С немцами, которые придут. С людьми в черном, которые ищут чудо. Он думал о том, что не знает, как это — уходить. Что не умеет. Что всю жизнь он бежал только в одну сторону — вверх. А теперь надо ползти по земле. Через грязь, через трясину. В неизвестность.

Он думал о даре.

Одиннадцать дней падений. Одиннадцать дней глухой, черной пустоты. Дверь была заперта, и он ломал об неё кости. Но сейчас, в темноте, он вдруг почувствовал — дрогнуло. Не в мышцах. Глубоко внутри, под ребрами. Как будто там, за дверью, кто-то услышал его мысли. Кто-то пошевелился во сне.

Василий медленно, чтобы не скрипнуть лавкой, поднял левую руку. Повернул ладонью вверх. В темноте. И держал так долго, вслушиваясь в тишину.

Ничего.

Он опустил руку. Закрыл глаза.

Завтра. Завтра он попробует ещё раз. С крыши. Прямо в небо.

Егор Михайлович разбудил его задолго до света. В сторожке было сыро и холодно. На столе лежал хлеб — последний, черствый. И стояла кружка с водой.

— Ешь, — сказал старик. — Быстро. Жуй на ходу.

Василий ел стоя, глядя, как Егор Михайлович собирается. Но он не собирался в дорогу. Он метался по сторожке, как зверь в клетке. Что-то прятал — ссыпал соль в берестяной туес, заворачивал в промасленную тряпицу какие-то бумаги, снимал иконы с угла.

— Ты чего? — спросил Василий.

— Немцы вчера в деревне были, — сказал Егор Михайлович, не оборачиваясь. — Допросы. Сегодня к обеду будут здесь. По тропе пойдут.

Он остановился посреди комнаты. Посмотрел на Василия. Прямо, не мигая.

— Не уйдем, Вася. По болоту с тобой мне не дойти. Не успеем. Завязнем.

Василий положил хлеб на стол.

— Тогда что?

— Тогда — учись, — сказал Егор Михайлович. Голос его стал жестким, как сталь. — Сегодня. Сейчас. Некогда ждать.

Он толкнул дверь и вышел во двор. Василий шагнул следом. Небо на востоке только начинало сереть, наливаться свинцом. Сено под крышей лежало темной, влажной массой.

Егор Михайлович подошел к стогу, потрогал его рукой. Обернулся.

— Лезь, — сказал он. — На крышу. И не слезешь оттуда, пока не полетишь. Даже если сдохнешь там от голода. Лезь!

Глава 8. Небо

Он прыгал до самого полудня.

С крыши — в сено. Снова на крышу. С крыши — в сено. Один раз. Второй. Пятый. Десятый. Он давно сбился со счета. Тело гудело, как перетянутая струна. Руки дрожали мелкой, противной дрожью. Сено под крышей отсырело, стало тяжелым, и каждый раз он падал в него, как в свежую, рыхлую могилу.

Егор Михайлович не отходил. Он стоял внизу, у самого стога. Смотрел. Молчал. Иногда бросал коротко: «Еще». Иногда: «Не так, мягче». Один раз, когда Василий в очередной раз тяжело рухнул, разбив колено, старик сказал тихо, почти себе под нос:

— Ты думаешь, что падаешь. А ты летишь. Просто забыл, как это — не бояться.

Василий не понимал. Он злился на себя, на старика, на эту проклятую крышу. Каждый раз, карабкаясь по приставной лестнице, он смотрел вниз — на сено, на Егора, на тесный двор, — и чувствовал одну только глухую, вязкую пустоту. Дверь была заперта. Ключ потерян.

Он прыгнул в очередной раз. Упал. Сено хрустнуло, сухая труха полетела в лицо, забиваясь в нос. Он лежал на спине, тяжело дыша, и смотрел в небо — серое, низкое, чужое. Как тогда, над лесом.

И вдруг — почувствовал.

Не понял умом. Просто — почувствовал. Тепло. Далеко. Там, где ребра сходятся к сердцу. Как тогда, в детстве. Как тогда, в падении. Оно было где-то там, за глухой дверью. И оно шевельнулось.

Василий встал. Отряхнул с колен труху. Полез на крышу снова.

Он прыгнул.

И — на долю мгновения — не упал.

Это было не полет. Это было сопротивление. Тело не рухнуло мешком, как падало одиннадцать дней. Оно зависло. На долю секунды. Может, на полсекунды. Как будто воздух на миг стал плотным, как вода, подхватил его — и тут же отпустил, испугавшись собственной смелости.

Он упал в сено. Лежал, глядя в доски крыши. Сердце колотилось где-то в горле.

— Еще, — сказал Егор Михайлович. Голос его был ровным, но в нем звенела сталь.

Василий встал. Полез. Прыгнул.

И снова — задержка. Дольше. Почти секунда. Тело слушалось. Неохотно, через сопротивление, но слушалось. Он падал, но падал медленнее. Плавнее. Как будто внутри, в самой глубине костей, медленно, со скрипом проворачивался заржавевший механизм.

— Еще.

Он прыгал. И с каждым разом эта задержка становилась длиннее. Секунда. Две. Три. Он всё еще не летел. Но он уже не падал. Он — висел. На мгновение. В воздухе. Мир вокруг замирал, звуки исчезали, и он оставался в этой звенящей тишине — один, легкий, свободный от собственного веса.

На десятом или одиннадцатом прыжке он не упал в стог. Он перелетел его. Метра три. Медленно, плавно, как сухой осенний лист. И приземлился на ноги — на самом краю сена, шатаясь, хватая ртом воздух, но на ноги.

Он стоял, пошатываясь. Смотрел на свои руки. На Егора.

Егор Михайлович смотрел на него. Молчал. Долго. Потом сказал одно слово:

— Вот.

Василий открыл рот. Он хотел закричать. Хотел засмеяться, как мальчишка. Хотел что-то сказать этому старому, упрямому человеку. Но не успел.

Со стороны дороги — далеко, но в утренней тишине слышно было каждый шорох — послышался звук. Сухой треск. Низкий, вибрирующий рёв. Мотоциклы.

Егор Михайлович не дернулся. Он побледнел, осунулся, но потом лицо его стало спокойным. Твердым. Как камень. Как будто он ждал этого всё утро.

— В дом, — сказал он. — Быстро. Внутрь.

Они вошли в сторожку. Егор Михайлович захлопнул тяжелую дверь, задвинул засов. Подошел к печи, отодвинул чугунную заслонку, пошарил кочергой в золе и вытащил что-то, обернутое в промасленную холстину. Развернул. Ружьё. И горсть патронов. Немного.

— Держи, — он протянул двустволку Василию. — Но не стреляй. Пока не надо.

Василий взял ружьё. Тяжелое, ледяное. Он знал, как управляться со ШКАСом, знал пушку истребителя, но это тяжелое охотничье ружьё в руках казалось чужим и неуклюжим.

— Куда мне?

Егор Михайлович задрал голову, глядя на потолок.

— Чердак. Люк над печкой. Там лежи. Не дыши.

— А ты?

— А я — открою, — сказал Егор Михайлович. — Они не знают, что ты тут. Я скажу — один живу, бобылем.

— Они не поверят, — хрипло сказал Василий.

— Поверят, — отрезал старик. — Или нет. Но ты сиди. Понял? Что бы ни было — сиди. Не смей.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.