Андрей Деханов Выше линии фронта

Глава1. Пролог

Июль 1941 года плавил Белоруссию. Воздух над аэродромом дрожал от зноя, пах жженой резиной, сухой травой и сладковатой, уже привычной вонью остывающих воронок. Третий день немцы приходили по расписанию, как на работу. Ровно в шесть утра.

Лейтенант Василий Исаев не спал уже третьи сутки. Спать в дощатой казарме было всё равно, что сидеть в мышеловке — одна зажигалка на крышу, и всё. Эскадрилья ночевала в щелях, вырытых сапёрными лопатками у самой кромки лётного поля. Василий лежал на спине, подложив под голову сложенный реглан, и смотрел в бледное, выгоревшее небо. Где-то за дальним лесом звук нарастал медленно, неотвратимо. Низкий, вибрирующий гул, от которого ныли зубы.

— Шесть, — хрипло сказал в соседней щели комэск, старший лейтенант Гордеев. — Двенадцатые. Снова по наши души.

Василий молчал, считая про себя. Один, два, три… Шесть «Юнкерсов». Тяжелых, уверенных в себе. Значит, снова будут клевать полосу, жечь склады и пытаться достать уцелевшие «ишачки» в капонирах.

Тревогу дали, когда первая пара уже заходила на боевой курс.

Бежать к машине было далеко. Василий несся по жесткой, колючей траве, чувствуя, как в легких разгорается пожар. Его И-16 стоял в крайнем капонире — старенький, латаный-перелатаный, с заплатками на фюзеляже, похожими на старые шрамы. Механик Серёга, бледный от недосыпа, уже стоял на крыле. — Запускай, Васильич! — крикнул он, помогая лейтенанту забросить ноги в кабину. — Только вернись, слышишь? Мать у тебя в Коврове. — Вернусь, — бросил Василий, надевая шлем. Он всегда это говорил, хотя с каждым вылетом верил в это всё меньше.

Мотор схватился с надрывным кашлем, выплюнул сизое облако и ровно, по-собачьи преданно зарычал. Земля провалилась.

Втроем против шести. Небо было мутным от солнца и пыли. Василий бросил машину в набор высоты, чувствуя, как перегрузка вдавливает в кресло. На разгоне, когда скорость перевалила за двести, он всегда чувствовал одно и то же: звенящую пустоту в животе и странную, детскую радость. Тело вспоминало, что оно рождено для этого — для скорости, для высоты, для свиста ветра по крыльям.

Бой начался сразу, без присказок. Небо стало тесным.

Трассы прошивали воздух, казавшийся твердым. «Юнкерс» впереди — огромный, неуклюжий, с неубирающимися шасси, похожими на лапы хищной птицы — шел ровно, как на параде. Василий свалил «ишачка» на крыло, зашел снизу, под защиту его стрелка, и потянул ручку на себя. В прицеле перекрестье легло точно на левый мотор. Он вжал гашетку. ШКАСы залились частой, злой дробью.

«Юнкерс» вздрогнул. Из-под капота вырвался жирный черный дым, машина клюнула носом и пошла вниз, волоча за собой дымный саван. Есть.

Краем глаза он поймал вспышку справа — кто-то из своих тоже достал цель. На секунду показалось, что они всё-таки хозяева в этом небе. Что можно отбиться.

А потом звук пропал.

Василий не сразу понял, что случилось. Просто рев мотора, ставший за эти минуты частью его самого, исчез. В кабину ворвался тугой, режущий свист. Лопасти винта замерли. И-16, потеряв тягу, мгновенно потяжелел на полтонны, клюнул носом и тяжело, неохотно завалился на левое крыло.

— Давай, родной, — забормотал Василий, вгоняя сектор газа до упора. — Давай, милый, только не сейчас.

Он крутил стартер, щелкал тумблерами магнето, давил на кнопку пуска. Мотор молчал. Мёртвый кусок чугуна и алюминия.

Земля в лобовом стекле накренилась и пошла вверх. Серая, чужая, в рыжих проплешинах.

— Работай! — заорал он, колотя кулаком по приборной доске. — Работай, мать твою!

Пальцы скользили по металлу. Он рвал ручку, давил на педали, пытаясь удержать машину, но «ишачок» падал. Он падал тяжело, как подбитая ворона, и всё внутри Василия падало вместе с ним. В висках грохотала кровь, в горле пересохло. Он бил по мёртвым циферблатам, дергал за тумблеры, хотя уже понимал — это конец. Мотор не запустится. Но руки сами, помимо разума, продолжали судорожно, отчаянно искать спасение.

— Ну же! — крикнул он в пустую кабину. — Ну!!!

Тишина. Только свист. Только земля, несущаяся навстречу, как бетонная стена.

Она была уже близко. Слишком близко. Теперь можно было разглядеть каждую травинку, каждый пень на вырубке. Земля смотрела на него сквозь плексиглас. Она говорила: поздно.

Поздно.

Ремни. Он рванул плечевые лямки. Кожаный замок, туго затянутый перед вылетом, не поддавался. Пальцы, сведенные судорогой, соскальзывали. Он рванул снова, вкладывая в это движение всю жизнь, и пряжка наконец лопнула. Тело качнулось вперед.

Фонарь. Он был заклинен. Серёга предупреждал, что замок барахлит. Василий рванул ручку сброса. Ручка хрустнула и осталась в руке. Колпак не шел. Он ударил по нему кулаком, навалился плечом. Плексиглас со скрежетом поехал в сторону, открывая ревущую пасть неба.

Василий вывалился наружу.

Ветер ударил кувалдой. Он не падал — его сдуло в сторону, пронесло вдоль фюзеляжа. На одно ослепительное мгновение ему показалось, что он всё ещё летит. Что тело помнит, как держаться в воздухе.

А потом он остался один.

Маленькая точка в огромном, равнодушном небе. Без мотора. Без крыльев.

Рука сама метнулась к груди. Кольцо.

Он рванул.

Ничего.

Пальцы соскользнули с мокрого троса. Он рванул снова, вложив в рывок остатки сил. Вытяжное кольцо осталось в кулаке — холодное, бесполезный кусок железа. Парашют не хлопнул за спиной. Не рванул вверх, гася скорость. Он просто промолчал. Так же глухо, как только что молчал мотор.

— Нет, — прошептал Василий. — Нет, нет, нет.

Он дёргал за стропы, бил кулаком по брезентовому ранцу, рвал зачекованный клапан. Руки не слушались. Он бил по ранцу, как только что бил по приборной панели, и понимал, что это бесполезно. Парашют не раскроется. Но тело отказывалось умирать, оно всё ещё цеплялось за жизнь.

Земля летела навстречу. Слишком быстро. Серая, в пятнах полей, похожая на штабную карту. Где-то там были немцы. Где-то там были свои. Он никуда не успевал.

Вот и всё, — подумал он отстраненно, словно о ком-то другом. — Вот и всё, лейтенант Исаев.

Он закрыл глаза.

Ему пять лет. Он лежит на горячей печи в избе, укрытый тяжелым овчинным тулупом. На улице бушует гроза, и за окном дрожит старый наличник. Ему страшно. Гром кажется живым, он ходит по крыше. И тогда Васька зажмуривается изо всех сил и представляет, что он — птица. Он отталкивается от кирпичей и вылетает в форточку. Ветер там, во сне, теплый и пахнет дождем. Он летит над спящей деревней, над рекой, над лесом, и ему совсем не страшно.

Он летел.

Он и сейчас летел.

Удивительно, но липкого, парализующего ужаса не было. Было только это забытое тепло из детства. Он вспомнил, как это — лететь. Вспомнил не умом, а лопатками, плечами, кончиками пальцев. Как будто не было этих лет, не было войны, не было мёртвого мотора.

Он открыл глаза.

До земли оставалось метров двадцать. Он не падал. Он скользил — вперед, над полем, над пыльной дорогой, к темной стене дальнего ельника. Тихо. Без винта. Без крыльев. Просто — летел.

Так не бывает, — мелькнуло в голове.

Он пронесся над самыми макушками сосен. Внизу мелькнула белка, замершая на ветке, блеснула вода в лесной канаве. И от этой невозможной, неправильной близости земли ему вдруг стало по-настоящему жутко.

Страшно не от высоты. Страшно от того, что это правда. Что он летит. Что мир сломался.

И в тот же миг нить лопнула.

Тело, которое секунду назад знало тайну полета, вдруг вспомнило закон тяготения. Ветер ударил в лицо с тупой, сокрушительной силой. Его крутануло, перекинуло через голову, и он рухнул в колючий, пахнущий прелью и смолой ельник.

Удар. Тяжелый, ломающий кости хруст. И глухая, ватная темнота.

Глава 2. Ельник

Очнулся он от запаха. Смола, прелая листва и что-то кислое, теплое — как кровь.

Затем нахлынул холод. Не морозный, а сырой, лесной, пробирающий до костей. Он забрался под гимнастёрку, лег тяжелым камнем.

Следом пришла боль. Острая, будто гвоздь в груди при каждом вдохе. Глухая тянущая — в боку. И еще одна, далекая, чужая — в правой руке, которая словно принадлежала кому-то другому.

Василий открыл глаза.

Над ним качались черные мокрые ветки. Сквозь них проглядывало серое низкое небо. Он долго смотрел на него, пытаясь понять, почему оно такое чужое. Потом память вернулась: кабина самолета, тишина, земля, летящая навстречу… Полет.

Он попытался сесть. Боль рванула в груди, заставив застонать сквозь зубы. Тело было тяжелым, непослушным, будто мешок с песком, брошенный в ельник.

Лежал он на боку среди молодых ёлок. Одна ветка царапала щеку, пахла смолой. Василий хотел ее убрать — но правая рука не поднялась. Она лежала на земле, вывернутая, в крови. Из-под кожи у локтя торчало что-то белое, острое.

Он отвернулся. Вокруг были только елки, мокрые ветки и серое небо в просветах. И тишина.

— Так не бывает, — подумал он.

Закрыл глаза. Стал дышать мелко, часто — так его когда-то кто-то учил. Может, Серёга? Тот остался на аэродроме, хлопнул по борту и сказал: «Только вернись». Он вернулся. Только не так, как надо.

Лес был тихий. Где-то далеко стучал дятел. От этого звука стало страшно — мир шел дальше, будто ничего не случилось. Будто его, Василия Исаева, не существовало.

Он попробовал позвать. Голос вышел хриплый, слабый:

— Эй…

Никто не ответил. Лес молчал. Дятел стучал. Ветка качалась перед лицом.

Так прошло время — может, час, может, два. Небо оставалось серым, низким. Он то проваливался в темноту, то выныривал. Каждый раз думал: я все еще здесь. Я все еще жив. Но радоваться этому или нет — не знал.

Потом услышал шаги. Тяжелые, неторопливые, с хрустом. Кто-то шел уверенно, как у себя дома. Шаги приближались. Василий медленно повернул голову — каждое движение отдавалось болью.

Между деревьями показался человек.

Не старик, просто немолодой. Телогрейка, сапоги, ружье за плечом. Лицо темное, обветренное, в морщинах. Шел ровно, смотрел под ноги, пока не увидел Василия.

Василий хотел крикнуть, поднять руку — но не смог. Человек остановился, посмотрел прямо на него. Затем подошел, опустился на корточки. Осмотрел руку, грудь, лицо. Светлые спокойные глаза человека, который уже видел всё.

— Лётчик? — спросил он.

Василий не ответил.

Человек не стал ждать. Снял ружье, прислонил к дереву. Подсунул руки под Василия — одну под спину, другую под колени. Василий застонал.

— Терпи, — сказал человек. — Терпи, парень.

Поднял его. Василий оказался у него на руках — легкий, пустой внутри, кроме боли и холода. Человек нес его уверенно, дышал ровно. Иногда перехватывал удобнее.

Василий смотрел на его шею — темную, морщинистую — и думал: кто ты? Почему помогаешь?

Но мысли таяли. Темнота мягко накрыла его, как одеяло. Он закрыл глаза и провалился.

Глава 3. Сторожка

Очнулся он не сразу — сознание возвращалось урывками, словно кто-то осторожно включал и выключал свет.

В первый раз он почувствовал под собой что-то твердое. Не земля — доски. В воздухе пахло дымом, сушёной рыбой и чем-то травяным. Он попытался открыть глаза, но веки были тяжелыми, свинцовыми. Слышался треск огня в печи, чьи-то медленные шаги, скрип двери… А потом снова тишина.

Второй раз его вернула боль. Кто-то уверенно, но без грубости ощупывал его правую руку, поворачивал, давил. Василий застонал и инстинктивно дернулся.

— Лежи, — раздался низкий спокойный голос. — Не дёргайся.

Он с трудом открыл глаза.

Потолок был из темных бревен, между которыми пробивался мох. Прямо над лицом висела керосиновая лампа с закопчённым стеклом. Желтый дрожащий свет едва разгонял полумрак. Василий повернул голову. Над ним стоял тот самый человек — лесник. Телогрейка, закатанные рукава, большие темные руки в трещинах. Он держал Василия за вывернутую руку и вправлял кость у локтя.

— Терпи, — сказал лесник, не поднимая глаз.

Боль была острой, она волной прошла от локтя до плеча. Василий прикусил губу, чтобы не закричать, и только выдохнул сквозь зубы.

— Хорошо, уже почти, — пробормотал лесник.

Что-то резко дернулось. Василий вскрикнул коротко, непроизвольно. И тут же стало легче: боль сменилась глухой тупой тяжестью. Рука теперь просто лежала на столе, накрытая чистой тряпкой.

— Перелом, двойной, — пояснил лесник.

— И вывих. Кость я свёл. Заживёт.

Он отошел, вернулся с ковшом. Вода пахла корой и была чуть горьковатой.

— Пей.

Василий попробовал приподняться — и тут же новая волна боли обожгла грудь. Два или три ребра, понял он по интонации лесника.

— Я... где? — хрипло спросил он.

— У меня.

Лесник помог ему напиться. Вода освежала, но сил не прибавляла. Голова кружилась, мысли путались.

— Ты кто? — спросил Василий.

Лесник долго смотрел на него своими светлыми глазами, будто решая, стоит ли отвечать.

— Егор Михайлович, — наконец сказал он. — Лесник. Тут живу. И вышел, оставив Василия одного.

Потолок поплыл перед глазами. Где-то капало, печь потрескивала. Запахи дыма, рыбы, сухих трав смешивались в тяжелый, густой воздух. Мысли разбегались. Боль тянула из руки, из груди, из бока. Он закрыл глаза и провалился в сон.

Дальше дни сливались в один. Иногда он просыпался ночью от жара, иногда утром — от холода. Кто-то поил его отваром, менял повязки, говорил: «Пей. Терпи. Спи». Но лица этого человека он не помнил. Всё было как во сне, всё перепутано.

Ему снился самолет. Мотор молчал, сколько бы он ни крутил стартер. Земля летела навстречу слишком быстро. Он рвал кольцо, но парашют не раскрывался…

Просыпался в холодном поту, слушал, как потрескивает печь, и снова засыпал. Однажды сквозь дрёму он услышал голос: — ...двое на льду остались. Тоже кричали. Потом перестали. Голос принадлежал леснику. О ком это он? Василий не стал спрашивать. Просто лежал и слушал, как трещит огонь.

На третий или четвертый день он очнулся по-настоящему. Утро было тихим, дождливым. За маленьким окном виднелись мокрые черные ели. Он лежал на узкой деревянной кровати, укрытый тулупом. Правая рука прибинтована к телу, ребра туго обмотаны. Дышать больно, но терпимо.

В комнате никого не было. Сторожка была крохотная: одна комната, печь, стол, лавка, кровать. На стене ружьё, в углу — икона без оклада. На столе кружка, ложка, кусок хлеба.

Скрипнула дверь. Вошёл Егор Михайлович с ведром воды. Поставил его у печи, посмотрел на Василия.

— Очнулся, — сказал он утвердительно.

— Очнулся, — повторил Василий.

Лесник подошел, приложил ладонь ко лбу.

— Жара нет. Это хорошо.

Он сел на лавку, долго молчал, глядя в пол. Потом поднял глаза.

— Ты кто будешь?

— Лётчик. Младший лейтенант Исаев. Василий.

Егор Михайлович кивнул, словно ждал именно этих слов.

— Егор Михайлович, — повторил он.

Он налил воды из ведра, подал кружку. Василий пил жадно, вода текла по подбородку, по шее.

— Спасибо, — сказал он, когда напился.

Лесник не ответил. Поставил кружку на стол и снова замолчал. Василий тоже молчал. Он не знал, что говорить, не знал, что будет дальше. Война осталась где-то там, за еловым лесом, а здесь — чужая сторожка, чужой человек и тишина.

— Как я сюда попал? — спросил он.

— Я тебя нашёл, — сказал Егор Михайлович. — В ельнике. Ты лежал.

— Далеко?

— Три версты.

Три версты. Значит, лесник нёс его на руках через весь этот лес.

— Спасибо, — повторил Василий.

Егор Михайлович не ответил. Подошел к печи, подбросил дров. Сказал, не оборачиваясь:

— Ты кричал во сне. Про небо, про мотор, про то, что летишь. — Не бойся, — добавил он, закрыв заслонку. — Я никому не скажу.

Он взял ружье, повесил на плечо и направился к двери.

— Поесть — на столе. Вода — в ведре. Не вставай. Руке нужен покой. И вышел.

Василий остался один. Смотрел в потолок, слушал, как капает вода, как потрескивает печь. Где-то далеко гудел ветер. Он закрыл глаза. Впервые за эти дни он не провалился в забытье. Просто лежал. Мелко дышал. Терпел. И понимал — он все еще жив.

Глава 4. Шаг за шагом

Утро началось с тишины.

Василий проснулся раньше обычного — ещё до того, как в сторожке послышались привычные звуки: скрип половиц, шорох одежды, стук ведра у двери. Он открыл глаза и увидел, что место Егора Михайловича пусто. Лавка была аккуратно заправлена тулупом, на столе лежал только огарок свечи да кружка с остывшим чаем.

Он сел на кровати медленно, стараясь не тревожить рёбра. Тело уже привыкло к этим движениям, но каждое утро начиналось заново — словно он впервые учился сидеть, стоять, дышать без боли. Василий опустил ноги на пол. Доски были холодные, влажные от ночной сырости. Он сделал глубокий вдох, задержал дыхание, прислушался к себе. Ничего не болело так сильно, чтобы нельзя было встать.

Он поднялся.

Поначалу колени дрожали, как у жеребёнка, который делает первые шаги по скользкому льду. Но через мгновение дрожь утихла, уступив место странному ощущению устойчивости. Мир вокруг перестал качаться. Сторожка стояла неподвижно, будто ждала его пробуждения.

Василий прошёл три шага до стола. Опёрся о столешницу левой рукой — правая всё ещё была плотно прибинтована к груди, чужая и тяжёлая. Он посмотрел на свои пальцы, попытался пошевелить ими под тканью. Боль отозвалась глухим эхом где-то глубоко внутри, но это была живая боль. Значит, рука тоже просыпается.

За окном шёл дождь. Капли стекали по мутным стёклам, оставляя тонкие дорожки. Лес был серым, мокрым, бесконечным. Где-то вдалеке капало с ветвей — размеренно, монотонно, как часы.

Вдруг дверь скрипнула.

Егор Михайлович вошёл неслышно, промокший до нитки, с корзиной рыбы в руках. Вода стекала с телогрейки, образуя лужицу на полу. Он снял сапоги, повесил одежду на гвоздь и лишь потом заметил Василия.

— Встал? — спросил лесник спокойно, будто ничего другого и не ожидал.

Василий кивнул. Ему вдруг стало неловко — как будто он нарушил какой-то негласный порядок, опередил события.

— Я думал... ты ушёл рано, — сказал он хрипло.

— На ручей ходил, — Егор Михайлович поставил корзину на стол. Рыба блестела чешуёй, пахла рекой и тиной. — Думал, успею до дождя. Не успел.

Лесник достал из-за пазухи свёрток. Развернул тряпку — там оказался хлеб, тёмный, плотный, с кисловатым запахом печного дыма. Василий смотрел на него жадно, почти испуганно. Хлеб казался чем-то невозможным, забытым, нереальным.

— В деревне был? — спросил он тихо.

— Был, — ответил Егор Михайлович, отрезая ломоть. — Там слухи ходят. Кто говорит — немцы Смоленск взяли, кто — дальше пошли. А я не слушаю. Мне здесь слухов хватает.

Он протянул кусок хлеба Василию. Тот взял его обеими руками — левая держала крепко, правая просто лежала сверху, тёплая и тяжёлая. Откусил. Хлеб был жёсткий, настоящий. Он почувствовал, как к горлу подступает комок.

— Почему ты не спрашиваешь меня? — вдруг вырвалось у него.

Егор Михайлович поднял взгляд. Его лицо было спокойным, усталым, но внимательным.

— О чём?

— О войне. О том, что там. За лесом.

Лесник помолчал, глядя куда-то мимо Василия, в окно, где ветер качал верхушки ёлок.

— Ты сам расскажешь, когда сможешь, — сказал он наконец. — Или не расскажешь вовсе. Это твоё дело.

Василий молчал, чувствуя, как слова застревают в горле. Он хотел сказать что-то важное, объяснить, почему ему нужно знать, что происходит там, за пределами этого леса, этой сторожки, этой тишины. Но не смог.

Егор Михайлович доел свой хлеб, вытер руки о штаны.

— Лечись, Вася, — сказал он мягко. — Когда встанешь на ноги — тогда и думать будешь. А сейчас — лечись.

Он встал, подошёл к печи, подбросил дров. Огонь вспыхнул, осветив комнату тёплым оранжевым светом. Василий остался сидеть за столом, сжимая в руке крошки хлеба. Смотрел на огонь и чувствовал, как внутри разгорается что-то новое — не страх, не тоска, а тихое, упорное желание жить.

Завтра будет новый день. И он сделает шаг. Просто шаг. Без страха.

А пока — он сидел у огня, слушал, как потрескивают дрова, и ждал, когда придёт сон.

Глава 5. Разговор

К концу четвертой недели он начал дышать полной грудью.

Рука всё еще висела на груди, перехваченная тугими бинтами Егора Михайловича. Старик не позволял её трогать, цедил сквозь прокуренные усы одно и то же: «Пусть прирастает». Но пальцы уже жили своей жизнью. Василий по ночам, когда старик храпел за занавеской, сжимал их в кулак и разжимал. Боль была острой, режущей, но это была хорошая боль — боль живого мяса, а не мертвого гипса.

Он начал выходить. Сначала — до крыльца, держась за перила. Потом — до ручья, где вода звенела по камням. Тропа петляла меж узловатых корней, норовила подставить подножку, но он шёл. Медленно, опираясь на срубленную орешину, но шёл сам.

Егор Михайлович не нянчился. Он не подставлял плечо и не охал над ухом. Он просто шёл рядом — вернее, то уходил далеко вперед по своим лесным делам, то бесшумно появлялся сзади, то сидел на поваленном стволе и ждал, пока Василий доковыляет до поворота. В этом не было равнодушия. В этом было суровое, мужицкое знание: если держать под руку — мужик не научится стоять. Если не дать упасть самому — не поймет, как нужно подниматься.

В тот вечер они сидели на крыльце. Август остывал быстро, и от земли тянуло сыростью. Небо очистилось от дневной хмури, распахнулось черным бархатом. Звезды здесь, в глуши, висели низко, их можно было достать рукой. Василий задрал голову, щурясь на холодную россыпь. Молчал. Егор Михайлович рядом возился с сетью — перебирал ячею узловатыми пальцами, что-то распускал, вязал заново. Движения у него были старые, но точные, как у часовщика.

Тишина висела долго, густая, звенящая комарами.

— Парашют рядом лежал, — вдруг сказал Егор Михайлович, не отрывая взгляда от узлов. — Когда я тебя нашел.

Василий не повернул головы. Он и так знал, что старик смотрит не на него, а в темноту, в тот самый день.

— Весь в комок сбился, — продолжал старик. — Нераскрытый. Стропы только целы, крепкие.

Пальцы Егора на секунду замерли.

— Я тогда глянул — и не поверил. С такой верхотуры сверзиться, об сосны побиться, да еще и живой остаться. Да с тряпкой этой, которая не сработала. Думал, мерещится.

Василий молчал. В горле пересохло, язык стал шерстяным.

— Я тебя не пытал, — голос старика стал тише, глуше. — Рано было. Ты в горячке метался. Кричал. Всё про небо орал. Про то, что летишь.

Егор Михайлович положил сеть на колени. Посмотрел на Василия сбоку, прищурив один глаз.

— А сейчас — уже нормально… — Сейчас спрашиваю.

Василий долго смотрел на звезду, что висела прямо над коньком сторожки. Она подрагивала.

— Я не знаю, как это вышло, — сказал он хрипло, слова царапали глотку. — Мотор обрезало. Я ручку от себя — не идет. Выпрыгнул. Кольцо рванул — тишина. Дёргал, как одержимый...

Он сглотнул, кадык дернулся.

— Земля уже в лицо дышала. Я всё понял. Даже если сейчас хлопнет — не успеет наполниться. Скорость такая, что в лепешку.

Он замолчал, заново переживая то падение. Свист ветра в ушах, темнота, летящая снизу вверх.

— И тогда... — он запнулся. — Я не знаю, как это назвать.

— Назови как есть, — ровно сказал Егор Михайлович.

— Я полетел, — выдохнул Василий. — Понимаешь? Не упал. Я полетел. Как в детстве. Закрываешь глаза — и кажется, что не вниз летишь, а паришь. Я тогда это вспомнил. И... полетел.