Андрей Александрович Апухтин Под камнем — дверь - Книга 3

Возвращение Степана

Степан Варфоломеич вышел из подземелья на рассвете.

Лада и бабушка Нина вели его по коридору — медленно, осторожно, как ведут человека, который заново учится ходить. Степан Варфоломеич ступал неуверенно — ноги подкашивались, колени дрожали, пальцы вцепились в стену, как когти. Но шёл. Двадцать лет под землёй не убили в нём желание идти — к свету, к воздуху, к людям. Барсик шёл впереди — рыжий проводник в темноте, его хвост горел фонарём, уши поворачивались, как локаторы.

Когда они поднялись по ступенькам и вышли в подвал, Степан Варфоломеич остановился. Свет — тусклый, серый, утренний — падал из приоткрытой двери, и Степан Варфоломеич зажмурился, как будто ему в глаза светили прожектором. «Свет, — прошептал он. — Настоящий свет. Двадцать лет — лампы, свечи, темнота. А это — солнце». Лада открыла дверь подвала пошире, и утро хлынуло внутрь — холодное, свежее, осеннее, с запахом мокрых листьев и кофе из соседней квартиры. Степан Варфоломеич шагнул на порог и поднял лицо к небу — серому, низкому, затянутому облаками, но небу. Настоящему небу. «Спасибо, — сказал он тихо, и слёзы катились по морщинам и падали в бороду. — Спасибо, девочка. Спасибо, бабушка. Спасибо, кот».

Бабушка Нина отвела Степана Варфоломеича к себе в квартиру — ту самую, маленькую, как музей, с книжными полками от пола до потолка и старыми фотографиями на стенах. Усадила в кресло — старое, потёртое, с продавленным сиденьем, но мягкое, как облако, — и укрыла пледом.

Степан Варфоломеич сидел и смотрел на книги — на корешки, на полки, на фотографии — и глаза его бегали, как у ребёнка, который вернулся в комнату после долгой разлуки и узнаёт каждую вещь. «Книги, — шептал он. — Сколько книг. Я думал, что никогда не увижу книгу снова». Он поднял руку — дрожащую, тонкую — и провёл по корешкам, как пианист проводит по клавишам. «Толстой, Достоевский, Пушкин... Все здесь. Все живы».

Бабушка Нина поставила чайник и стала готовить завтрак — яичница, хлеб, масло, варенье. Лада сидела на стуле и наблюдала. Барсик запрыгнул на подоконник и лёг, свернувшись клубком, — усталый, но довольный, как солдат после похода. «Степан Варфоломеич, — сказала Лада, — расскажите. Как вы оказались под землёй? Зачем вы спустились?»

Степан Варфоломеич повернул голову — медленно, как сова, — и посмотрел на неё. «Я искал хранилище, — сказал он. — Я был архивариус. Я знал, что под Старогорском есть подземные ходы и хранилища — из старых документов, из планов, из записей. Я искал их двадцать лет. И однажды нашёл люк — на улице, под брусчаткой. Спустился. Люк обрушился за мной. Я остался внизу».

Степан Варфоломеич ел медленно — маленькими кусочками, жевал долго, как будто заново учился чувствовать вкус. Яичница, хлеб с маслом, варенье — каждая крошка была для него праздником. Бабушка Нина подливала чай, и он пил — горячий, крепкий, с сахаром, — и руки его переставали дрожать, и глаза становились яснее, как небо после дождя. «Двадцать лет, — рассказывал он, — я жил в той комнате под землёй.

Вода из источника, грибы, которые росли у воды, и мыши, которых я ловил. Я вёл записи — углём на камне, потому что бумаги не было. Я записывал всё, что помнил: книги, документы, даты, имена. Я боялся забыть. Боялся, что память — единственное, что у меня осталось, — исчезнет».

Лада слушала и не перебивала. Она представляла: двадцать лет в каменной комнате, при свете огарка свечи, записывать углём на камне. Двадцать лет стучать в стену — три удара каждую ночь — и надеяться, что кто-нибудь услышит. «А ящик? — спросила Лада. — Медный ящик, который вы нашли. Вы так и не открыли его?»

Степан Варфоломеич покачал головой. «Я бил по нему, стучал, пытался сломать замок камнем. Замок не поддавался. Я думал, что внутри — золото, драгоценности, документы. Но не мог открыть. Двадцать лет — и не мог. А вы открыли. Маленькой девочке и медному значку». Он улыбнулся — впервые за всё утро, краем рта, еле заметно, как улыбаются, когда вспоминают что-то хорошее после долгого плохого.

После завтрака Лада разложила на столе всё, что у них было: медный значок из первой истории — с гербом Старогорска и надписью «Под камнем — дверь», серебряный значок с восьмиконечной звездой из медного ящика, и карту подземных ходов — пожелтевшую, на тонкой бумаге, с коричневыми линиями и старинными подписями. Три предмета. Три ключа к одной тайне.

«Смотрите, — сказала Лада и разложила карту рядом с планом дома из бабушкиного архива. — Вот дом. Вот подвал. Вот каменный ход — мы прошли по нему. Вот зал с источником. Вот комната Степана Варфоломеича. А дальше...» Она провела пальцем по карте — линии уходили дальше, за комнату, под двор, под улицу, под весь город, к реке. И заканчивались кружком, подписанным старинными буквами: «Хранилище».

«Хранилище, — повторила бабушка Нина, надев очки и наклонившись к карте. — То самое. Тихон Варфоломеев проложил ход не только для хранения, но и для прохода к реке. Хранилище — под рекой. Под дном реки. Строители построили его триста лет назад — когда город только основали. Они знали, что река — защита. Вода не пропускает огонь, не пропускает врагов, сохраняет всё, что спрятано под ней».

Степан Варфоломеич встал с кресла — медленно, держась за стол — и наклонился к карте. Его голубые глаза забегали по линиям, как по знакомой дороге. «Я знал, — сказал он. — Я искал это хранилище. Двадцать лет. Я знал, что оно существует — по записям, по намёкам, по старым картам. Но я не мог до него дойти — завал не давал. А вы убрали завал. И вот — карта. И вот — путь свободен».

Лада записала в блокнот: «Дело 3. Под камнем — дверь. Карта ведёт к Хранилищу под рекой. Строители Старогорска спрятали его триста лет назад. Медный значок — ключ к двери. Серебряный значок — ключ к хранилищу? Нужно проверить. Путь: дом — подвал — каменный ход — зал с источником — комната Степана Варфоломеича — дальше по карте к реке.

Расстояние — около 500 метров под землёй. Подготовка: верёвка, фонарик, запасные батарейки, вода, печенье, спички, блокнот, оба значка». Она перечитала список, подумала и добавила: «Степан Варфоломеич — проводник. Он знает подземелье. Но слаб. Бабушка Нина идёт. Барсик — разведчик».Степан Варфоломеич выпрямился — насколько мог, с больной спиной и дрожащими ногами — и сказал: «Я пойду с вами. Я знаю ход. Я двадцать лет ходил по нему — от источника до завала и обратно. Я знаю каждый камень, каждый поворот, каждую щель. Без меня вы заблудитесь. Туннель разветвляется за залом с источником — два хода, один ведёт к реке, другой в тупик.

Я знаю, какой правильный». Бабушка Нина посмотрела на него — внимательно, как врач. «Степан Варфоломеич, вы двадцать лет под землёй. Вы слабы. Вы едите первый раз за...» — «За двадцать лет, — закончил он. — И чувствую себя лучше, чем за все двадцать. Я архивариус. Хранилище — это архив. Я не могу не пойти к своему архиву». Бабушка Нина кивнула. Лада закрыла блокнот и посмотрела на Барсика. Барсик зевнул, потянулся и встал — готовый, как всегда. Троица стала четверицей. Экспедиция назначена на ночь — когда все уснут и никто не помешает.

Карта подземелий

Лада изучала карту весь день. Она разложила её на полу, придавив углы книгами, и ползала вокруг на коленях, как картограф. Карта была нарисована от руки — тонкими коричневыми линиями, старинными чернилами, которые не выцвели за сто лет, потому что хранились в медном ящике, куда не проникал ни свет, ни воздух. Линии были точные, аккуратные — Тихон Варфоломеев рисовал карту как инженер: каждый ход, каждый поворот, каждый зал — с размерами и подписями. «Он был купцом, но чертил как архитектор, — заметила бабушка Нина, заглядывая через плечо. — Видимо, торговля — не единственный его талант».

Карта показывала подземелье от дома до реки. Лада проследила путь: от подвала — каменный ход, тридцать шагов, зал с источником. От зала — два хода: правый и левый. Правый помечен крестиком — тупик. Левый — стрелкой, ведущей дальше. Ход шёл под улицей, поворачивал, спускался, шёл под дворами, под домами, под огородами, и выходил к реке — не на поверхность, а под дно. Под рекой был нарисован большой овал — хранилище. От хранилища отходили три маленьких хода, как лучи звезды. Один — к источнику (знакомый). Второй — к старой крепости на холме, на другом берегу. Третий — куда-то дальше, за пределы карты, обрезанный краем бумаги. «Три хода, — записала Лада. — Один мы знаем. Два — неизвестны. Крепость на холме — это Старогорская крепость, я видела её с дороги, когда мы переезжали. Старая, каменная, с башнями. А третий — обрезан. Куда ведёт — неизвестно». Барсик сидел на карте, и Лада осторожно сдвинула его. «Барсик, не спи на важных документах». Барсик муркнул — обиженно.

Днём к ним заглянула тётя Валя — соседка, полная, в цветочном халате, с бигуди, с пирогом в руках. Она принесла яблочный пирог — румяный, горячий, с корицей, — и увидела Степана Варфоломеича. «Ой! — тётя Валя поставила пирог на стол и прижала руки к щекам. — Это кто? Откуда? Он такой бледный, такой худой!» Бабушка Нина коротко объяснила: нашли под домом, в подземелье, живой, двадцать лет. Тётя Валя ахнула, всплеснула руками и тут же нарезала пирог — щедро, большими кусками. «Ешьте! — скомандовала она, и Степан Варфоломеич послушно взял кусок. — Худой какой, кожа да кости! Это не человек, это скелет! Ешьте, ешьте, я ещё принесу!» Тётя Валя была из тех людей, которые лечат едой, утешают пирогами и решают проблемы вареньем.

Степан Варфоломеич ел пирог и смотрел на тётю Валю — как на чудо. «Двадцать лет, — шептал он, — двадцать лет без людей. А людей — вот. Сразу. С пирогом». Тётя Валя покраснела до бигуди и засуетилась. «Ладно, ладно, нечего раскисать! Сейчас борщ сделаю, котлеты, компот...» Она убежала на кухню, и из кухни послышался стук ножа по разделочной доске и бодрое пение — тётя Валя пела, когда готовила, и голос её был громкий и весёлый, как кастрюльный оркестр. Лада улыбнулась. Степан Варфоломеич улыбнулся. Даже Барсик, почуяв запах пирога, подошёл и сел у стола, глядя на крошки с видом, который говорил: «Я тоже пострадал. Мне тоже положено».

Вечером, когда тётя Валя ушла, а Степан Варфоломеич уснул в кресле — впервые в кровати, которую бабушка Нина застелила для него, — Лада, бабушка Нина и Барсик сидели на кухне и обсуждали план. «Мы идём ночью, — сказала Лада. — Как в прошлый раз. Все спят, никто не мешает. Путь — по карте: подвал, каменный ход, зал с источником, левый тоннель, под улицей, под дворами, к реке. Хранилище — под рекой. Степан Варфоломеич ведёт, я с фонариком, бабушка Нина с верёвкой, Барсик — впереди».

Бабушка Нина нарисовала на листке примерный план: «По карте — около 500 метров под землёй. Ход идёт вниз, потом ровно, потом снова вниз — под дно реки. Если идти медленно, с остановками — часа два. Фонарик — два, запасные батарейки. Вода — две бутылки. Печенье — пачка. Спички — на случай, если найдём что-то, что нужно поджечь». Лада кивала и записывала. «А медный значок? — спросила она. — В прошлый раз он открыл камень-пробку. Может, он откроет и хранилище?» Бабушка Нина посмотрела на значок, лежавший на столе, — медный, тёплый, с гербом. «Может быть, — сказала она. — А может — серебряный. У нас два значка, два ключа. Один открыл дверь в подземелье. Другой, может быть, откроет хранилище. Но мы не знаем, какой для чего. Попробуем оба». Барсик сидел на стуле — как равный, как участник совещания, — и его хвост медленно покачивался, как маятник, отмеряя время до ночи.

Степан Варфоломеич проснулся к вечеру — отдохнувший, чуть розовее, чуть крепче. Он поел — борщ, который тётя Валя оставила в кастрюле, — и почувствовал, что ноги держат лучше, а руки дрожат меньше. «Я иду, — сказал он твёрдо. — Не отговорите. Я знаю подземелье лучше, чем карта. Карта показывает стены и ходы, но не показывает воду — где мокро, где сухо, где потолок низкий, где обвал. Я ходил по этим тоннелям двадцать лет. Каждый камень — мой знакомый». Бабушка Нина не стала спорить. Она дала ему валенки — свои запасные, — и тёплый шарф, и фонарик. Степан Варфоломеич оделся и выпрямился — медленно, с хрустом в спине, но выпрямился. «Готов, — сказал он. — Двадцать лет я ждал этого момента. Я — архивариус. Хранилище — мой архив. Я иду к нему».

Лада разложила снаряжение: два фонарика, запасные батарейки, верёвка — пятнадцать метров, папина, из гаража, две бутылки воды, печенье, спички, блокнот, карандаш, медный значок, серебряный значок, карта. Всё уложили в три рюкзака — Ладин синий, бабушкин потёртый и Степанов — старый, холщовый, из подземелья. Барсик наблюдал, сидя на подоконнике, — внимательно, как генерал на инструктаже. Один раз он спрыгнул, подошёл к рюкзаку и лапой тронул верёвку — проверил. «Барсик, всё проверено, — сказала Лада. — Выступаем в одиннадцать». Барсик муркнул — утвердительно, по-военному. Экспедиция готова.

В одиннадцать вечера четверо — девочка, бабушка, старик и кот — стояли у двери подвала. Дом спал. За стеной — ровное дыхание родителей. За окном — осенняя ночь, тёмная, безлунная, с дождём, который стучал по крыше, как пальцы по клавишам. Лада открыла дверь подвала ключом — тот самый, латунный, с кухни — и они спустились. Степан Варфоломеич шёл первым — медленно, держась за стену, но уверенно, как человек, который знает каждый шаг. «Семь ступенек, — шептал он. — Я считал их тысячи раз. Семь — и подвал». Подвал встретил их сыростью и тьмой. Лада включила фонарик — белый луч упал на каменные стены, ржавые трубы, пустые полки. Всё было как прежде — мокрое, мёртвое, холодное. Но камень-пробка был убран — проход в стене зиял чёрной дырой, как открытый рот.

Они вошли в проход — один за другим, наклонившись: Степан Варфоломеич, Лада, бабушка Нина, Барсик — замыкающий, как арьергард. Ход был знакомый — каменный, сводчатый, мокрый, с каплями на потолке. Степан Варфоломеич шёл уверенно — он знал этот ход, как знает дорогу домой. «Тридцать шагов — и зал с источником, — шептал он. — Я ходил сюда каждый день — за водой. Источник — чистый, холодный, неиссякаемый. Я пил из него двадцать лет». Тридцать шагов — и зал. Каменный, сводчатый, с колодцем в центре и старославянской надписью на стене. Степан Варфоломеич остановился и погладил стену — как здороваются с другом. «Здравствуй, — сказал он камню. — Я ушёл и вернулся. Привёл людей. Мы идём дальше — к хранилищу».

Под камнем — проход

В зале с источником Степан Варфоломеич остановился и посветил фонариком на противоположную стену — за колодцем, в левом углу. «Здесь ход разветвляется, — сказал он. — Два тоннеля. Правый — тупик. Я ходил по нему — сто шагов и обвал. Левый — идёт дальше, под улицу. По карте — к реке. Я никогда не ходил по нему до конца. Боялся заблудиться. Двадцать лет — и боялся. А теперь — не боюсь. Потому что с вами». Лада посмотрела на два проёма — оба тёмные, оба одинаковые, как два близнеца. «Барсик, — сказала она. — Какой?» Барсик подошёл к левому проёму, понюхал и муркнул — коротко, уверенно. Потом подошёл к правому, понюхал — и отвернулся. «Левый, — подтвердила Лада. — Как на карте».

Они вошли в левый тоннель. Он был уже и ниже первого — Лада шла, наклонившись, бабушка Нина — почти согнувшись, Степан Варфоломеич — привычно, он был невысокий и худой, и ему хватало места. Ход шёл под уклон — полого, но ощутимо, как пандус в подземный переход. Стены были суше, чем в первом ходе, — мох исчез, трещины стали реже. Воздух шёл ровный, тёплый, с запахом, который Лада не узнавала — не сырой, не затхлый, а минеральный, как запах мела или глины. «Мы уходим глубже, — сказала бабушка Нина тихо. — Под улицу. Над нами — асфальт, машины, люди. А мы — под землёй».

Тоннель шёл вниз. Лада считала шаги — привычка из прошлых походов. Пятьдесят, сто, сто пятьдесят. Стены стали другими — не тёплый камень, а холодный, серый, как бетон, но старинный, с отпечатками рук строителей, которые укладывали его триста лет назад. «Это уже не дом, — сказала бабушка Нина, водя рукой по стене. —Это под улицей. Мы прошли под фундаментом дома и вышли под мостовую. Над нами — Старогорск». Лада представила: над головой — асфальт, машины, фонари, люди, идущие домой. А под ними — тёмный каменный тоннель, проложенный купцом, которого никто не помнит.

На двухсотом шаге тоннель повернул — резко, под прямым углом, как коридор в больнице. Степан Варфоломеич остановился. «Вот, — сказал он и посветил на стену. — Я доходил сюда. Дальше — не ходил. Боялся. Но знаю, что дальше — спуск. Крутой. К реке». Лада посмотрела: тоннель действительно уходил вниз — круто, почти как лестница, ступеньки высеченные в камне, стёртые, скользкие, с ямками, в которых стояла вода. «Спуск, — записала она. — Ступеньки, каменные, стёртые. Вниз. К реке. Степан Варфоломеич дальше не ходил. Мы — первые». Барсик первым шагнул на ступеньки — бесстрашно, как всегда, — и начал спускаться. Лада — за ним. Бабушка Нина — за Ладой, держась за стену. Степан Варфоломеич — последним, осторожно, но без колебаний. «Двадцать лет я стучал, — прошептал он. — Ещё немного — и я увижу, ради чего».

Ступенек было сорок. Лада считала каждую — как всегда, как одержимая счётом, потому что счёт успокаивал. Сорок ступенек — и тоннель выровнялся. Они стояли на глубине — Лада не знала, на какой, но воздух был плотнее, тяжелее, как будто давил сверху. «Мы под улицей, — сказала бабушка Нина. — Может, метров десять вниз. Над нами — земля, асфальт, дома. А мы — глубоко». Степан Варфоломеич дышал тяжело — спуск дался ему нелегко, ноги дрожали, но он шёл, держась за стену, и его голубые глаза горели упрямо, как два огонька, которые не задуть.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.