Дарья Андреас Стеклянное сердце

Серая мышь

Пахло сыростью, резиной и дешевым дезодорантом, которым залили весь спортзал. Аня стояла у самой стены, пытаясь слиться с ней, стать частью бетонной поверхности. Каждую пятницу у них был волейбол, и каждую пятницу это превращалось в ад. Мяч прилетал точно в неё, как по наводке.

— Забелина, ты спишь? — орала физручка. — Руки выше!

Аня подпрыгнула, чувствуя, как от удара о мяч немеют ладони. Очки съехали на кончик носа. Она поправила их дрожащей рукой. Со стороны донесся звонкий смех. Девчонки из основного состава — Лика, Соня, Алина — смотрели на неё с брезгливым весельем. Идеальные локоны, блестящие ногти, шорты настолько короткие, что на них невозможно было смотреть без краски стыда.

— Забелина, а ты че, в зимней куртке на волейбол пришла? — крикнул кто-то сзади. — Или под ней прячешь что-то?

Аня машинально запахнула свой безразмерный серый балахон, хотя в зале было плюс двадцать. Она носила его всегда. В нем было безопасно. В нем не видно ни груди, ни бедер, ни синяков на плечах от папиных пальцев. Если не видно, значит, не существует.

Игра кончилась. Аня схватила рюкзак и бросилась в раздевалку, пока остальные толпились у душевых. Ей нужно было успеть выскользнуть до того, как в коридоре начнется столпотворение из старшеклассников.

Но она опоздала.

Лестница на второй этаж была перекрыта. Там стояли парни — вся баскетбольная команда во главе с Ветровым. Денис Ветров. Она старалась не смотреть на него. Высокий, черные волосы, глаза такого темно-карего цвета, что казались почти черными. Он стоял, прислонившись плечом к стене, и лениво улыбался. Все девочки в школе сохли по нему, даже учительницы смотрели с придыханием. Он был капитаном, красавчиком, гением. Но Аня знала, что он монстр. Она видела в прошлом году, как он сломал нос парню, который случайно задел его плечом в коридоре. Денис потом извинился, но улыбался при этом так, что у свидетелей стыла в жилах кровь.

— Смотрите, кто ползет, — сказал Миша Круглов, загораживая ей путь. — Очкарик! Что, на уроке двойку схватила?

— Пустите, — тихо сказала Аня, вжимая голову в плечи.

— Не слышим! — засмеялись они.

Аня пыталась пройти, но её рюкзак зацепился за руку одного из них, и все содержимое с грохотом посыпалось на пол. Тетради, пенал, грязные кроссовки, и самое страшное — пачка прокладок, которые она с утра купила в аптеке. Парни заржали, как стадо. Кто-то поднял пачку, кинул её по кругу, как мяч.

— О, забелиновские дела!

Аня опустилась на корточки, собирая вещи, чувствуя, как краснеет до корней волос. Глаза начало жечь от унижения. Она мечтала провалиться сквозь бетонный пол. И тут тяжелые шаги приблизились. Парни расступились. Перед Аней выросла массивная фигура. Она не поднимала головы, но узнала запах — дорогой древесный парфюм, смешанный с потом.

— Кончайте цирк, — сказал Ветров. Голос низкий, спокойный, но в нем не было и тени просьбы.

— Да мы че, Дэн, мы пошутили, — замялся Круглов.— Я сказал, валите отсюда, — чуть повысил голос Денис.

Парни мгновенно испарились, как будто их ветром сдуло. Аня застыла на полу, не смея поднять головы. Денис присел перед ней на корточки. Она видела его джинсы, дорогие кроссовки. Он протянул руку и взял пачку прокладок, до которой Аня никак не могла дотянуться. Положил ей прямо в рюкзак.

— Ты чего трясешься? — спросил он. В его голосе не было злобы. Только странное любопытство.

— Отвали, — прошептала она, быстро застегивая молнию.

Аня вскочила на ноги, наконец подняла глаза. Он стоял в двух сантиметрах. Она уперлась взглядом в его ключицы, виднеющиеся из-под расстегнутой рубашки, и почувствовала, как воздух в легких стал вязким. От него пахло грозой и свободой.

— Ты всегда такая дерзкая, когда тебя спасают? — спросил Денис, наклонив голову.

— Ты не спасаешь, ты просто хочешь казаться героем перед своими же, — выпалила она дрожащим голосом. — Я тебя не просила.

Ветров неожиданно ухмыльнулся. Но не своей привычной жестокой усмешкой, а какой-то странной, почти человеческой.

— А ты забавная, Забелина. Иди уже, пока я не передумал.

Аня проскочила мимо него, как выпущенная из лука стрела. Она неслась по коридору, слыша, как стучит сердце в ушах. Она ненавидела его. Ненавидела за то, что он увидел её слабость, за то, что он влез в её личное пространство. Но почему-то в груди жгло что-то теплое, и она не могла понять — злость это или благодарность.

Дома, как всегда, было темно и тихо. Мать сидела на кухне с бутылкой портвейна, тупо уставившись в телевизор. Отец еще не пришел с работы. Аня прошмыгнула в свою комнату, закрыла дверь на щеколду и только тогда выдохнула. Она достала телефон. Уведомление в школьном чате. Кто-то заснял момент с рассыпавшимся рюкзаком и выложил в общий канал. Подписью было: «Забелина обосралась». Куча смеющихся смайлов.

Аня стерла слезы, которые сами собой потекли по щекам. Она подошла к зеркалу и посмотрела на себя. Серые глаза, бледное лицо, дурацкие кудри, которые она вечно прятала под пучком. Ничего особенного. Ничего, на что можно было бы смотреть с желанием.

Она сняла балахон. На плечах — багровые разводы от сегодняшнего утра. Отец взбесился из-за потерянной сдачи в магазине. Она приложила к синякам холодную ложку, как учила бабушка, и села на кровать, глядя в одну точку.

В голове вдруг всплыло лицо Ветрова. Его глаза, когда он смотрел на неё. Там не было насмешки. Там было что-то темное, жадное, как будто он впервые увидел что-то, что хотел украсть.

— Ты просто больной урод, Денис, — прошептала она в тишину комнаты. — И я тебя ненавижу.

Но внутри, в животе, предательски трепетало странное волнение. Аня выключила свет, натянула одеяло до самого носа и закрыла глаза. Она знала — завтра всё будет как обычно. Он будет её игнорировать, она будет делать вид, что его не существует. Но сегодняшняя ночь почему-то обещала быть долгой.

Пепел

Неделя прошла в тягучем, как патока, ожидании. Аня сама не понимала, чего она ждет. Может быть, очередной подставы? Или того, что Денис расскажет всей школе, как она опозорилась? Но он молчал. Более того, он вообще перестал на неё смотреть. На уроках он сидел на другом конце класса, в коридоре проходил мимо, будто она была стеклянной витриной. Аня злилась. Сама не зная почему.

— Забелина, ты где витаешь? — учитель химии ткнул указкой в её тетрадь. — Формула, ау!

— Простите, Иван Петрович, — пискнула она, быстро переписывая с доски, хотя на самом деле в голове у неё был только один вопрос: «Почему он меня игнорирует? Я же для него пустое место».

На большой перемене Аня мыла колбы в лаборантской по просьбе учителя. Это было её наказание за «невнимательность». Она стояла у раковины, когда дверь резко распахнулась. Вошел Денис. Он был взъерошенный, с красными от бессонницы глазами, и выглядел так, будто только что разнес в щепки пару человек. Он не ожидал её здесь увидеть, и его лицо на секунду дрогнуло.

— Ты чего тут? — спросил он, прикрывая за собой дверь.

— Мою, буркнула она, ненавидя себя за дрожащий голос.

Он прошел вглубь подсобки, сел на старый лабораторный стол, сжав голову руками. Аня покосилась на него. Таким она его никогда не видела. Он не был королём. Он был маленьким мальчиком, который вот-вот сломается.

— Что с тобой? — вырвалось у неё раньше, чем она успела подумать.

— Не твое дело, Забелина.

— Идиот, прошептала она, отворачиваясь.

— Что ты сказала? — он поднял голову, и в его глазах снова вспыхнула та самая опасная темнота. — Повтори.

— Идиот, — громко и отчетливо произнесла она, чувствуя, как сердце колотится о ребра. — Ты думаешь, если ты король школы, то всем должно быть дело до твоих проблем? Пришел тут расселся, драматичный ты наш.

Денис встал. Он двигался медленно, плавно, как хищник. Аня инстинктивно попятилась и уперлась спиной в холодный металл раковины. Денис навис над ней, заблокировав руками с двух сторон.

— Ты совсем страх потеряла? — спросил он, наклоняясь так близко, что она чувствовала его горячее дыхание на своих губах. — Я ведь могу сделать тебе больно. Легко.

— Так сделай, — выпалила она, вскинув на него глаза. — Что ты вечно только грозишься? Трус.

Это была её коронная ошибка. Никто никогда не называл Ветрова трусом. Он замер. В его черных глазах промелькнуло сначала удивление, потом ярость, а потом... что-то совсем другое. Жадное, голодное, животное.

— Ты даже не представляешь, что ты только что сделала, — прошептал он. — Ты разбудила меня, Забелина.

В следующую секунду он впился в её губы. Это не был нежный поцелуй. Это был поцелуй-наказание, поцелуй-укус. Он требовательно пробовал её на вкус, как иссушенную пустыню, на которую он наткнулся в бою. Аня ахнула, попыталась оттолкнуть его, но он прижал её к себе так сильно, что она почувствовала каждую мышцу его жесткого тела. Её очки слетели и с грохотом упали на кафель.

Она должна была его ударить. Она должна была закричать. Но её пальцы сами собой вцепились в его волосы — жестко, почти больно. И она укусила его в ответ.

— Не смей... — простонала она в поцелуй.

— А ты заткнись, — ответил он, прикусывая её нижнюю губу до крови. Это было лучшим, что она когда-либо чувствовала. Он оторвался от её губ и прижался лбом к её лбу, тяжело дыша.

— Почему ты? — и в его голосе вдруг появилась такая боль, что у Ани сжалось сердце. — Почему я не могу перестать думать о тебе, серая мышь? Ты же никто. Ты просто... тень.

— А ты сам? — выдохнула она, глядя в его глаза с такой ненавистью и любовью одновременно, что мир перестал существовать. — Король... который боится, что кто-то увидит под короной труху.

— Заткнись, — повторил он, но теперь это прозвучало как мольба.

Денис начал целовать её шею — жадно, голодно, оставляя на нежной коже следы, которые она будет прятать под высоким воротником. Его руки скользнули под её балахон, коснулись ребер. Он чувствовал её худобу, её дрожь.

— Ты вся трясешься, — прорычал он. — Боишься меня?

— Нет, — солгала она. На самом деле она умирала от страха. Не перед ним. Перед тем, что она сейчас скажет. — Денис... я...

— Тебе больно? — спросил он, вдруг резко остановившись, когда его пальцы наткнулись на свежий синяк на её спине, оставленный пряжкой отцовского ремня.

Аня дернулась, как от удара током, и попыталась отодвинуться, но Денис не позволил. Он аккуратно задрал её футболку. Увидел багровую полосу, пересекающую позвоночник. На его лице не осталось страсти. Осталась только белая, холодная ярость.

— Кто? — спросил он так тихо, что это было страшнее крика.

— Не твое дело, — повторила она его же фразу, пряча глаза.

— Аня. — Он впервые назвал её по имени. Так мягко, так осторожно, что у неё по щекам потекли слезы. — Кто посмел? Скажи мне. Я убью его. Я его просто убью.

— Мой отец, — выкрикнула она, ненавидя себя за эту слабость. — Ты доволен? Я дочь алкаша, который каждый раз, когда у него плохое настроение, срывается на мне. Теперь ты знаешь. Что, противно?

Он не ответил словами. Вместо этого Денис опустился перед ней на колени. Прямо на холодный кафель в этой грязной лаборантской. Он взял её руки, покрытые ссадинами от химикатов, и прижался к ним губами.

— Ты думаешь, я злой? — Ты думаешь, я чудовище? Посмотри на меня, Аня. Мой отец тоже бил меня. Пока однажды не вскрыл себе вены прямо у меня на глазах. Я ходил в школу с зашитым лицом и смеялся, чтобы никто не знал. Я — ты. Просто я выбрал путь делать больно другим, а ты — терпеть.

Он поднял на неё глаза. В них стояли слезы. Он плакал. Самый страшный парень школы стоял на коленях и плакал, целуя её шрамы.

— Никто не узнает, — сказал он. — Я никому не скажу про тебя. И я больше не дам тебя в обиду. Если он еще раз поднимет на тебя руку... я его просто убью, и мне будет плевать на тюрьму.

— Денис... — всхлипнула она.

— Просто скажи, что ты не боишься меня, — попросил он. — Скажи, что я тебе не противен.

— Ты мне не противен, — прошептала она, и это было чистой правдой. — Ты мне страшен. Потому что я... — она замялась, сглатывая ком в горле. — Я хочу тебя, хотя должна ненавидеть. Я дура?

Он поднялся. Его губы снова нашли её губы. Но на этот раз поцелуй был другим. Медленным. Трепетным. Он целовал так, будто она была сделана из самого дорогого хрусталя, который мог разбиться от одного резкого движения. Его руки обхватили её лицо, большие пальцы стирали её слезы.

— Нет, — ответил он в поцелуй. — Ты не дура. Ты — единственная настоящая в нашей школе. И я... боюсь тебя еще больше.

Аня сжала его рубашку в кулаки, притянула его к себе и уткнулась носом в его шею. Пахло парфюмом, потом и нежностью. Мир за пределами этой маленькой, вонючей химической комнаты перестал существовать.

Из-за двери донесся звонок на урок. Реальность ворвалась ледяным душем. Они отпрыгнули друг от друга, как ошпаренные. Аня торопливо натянула балахон, нашарила на полу разбитые очки. Одна линза треснула.

— Я тебя прикрою, — сказал Денис, уже надевая маску ледяного спокойствия, пока поправлял волосы. — Выходи первая. Я через минуту.

— Денис... — Она обернулась у двери. — Сегодня вечером. Встретимся у старого пирса? В восемь.

— Это опасно, — нахмурился он. — Мало ли кто увидит.

— Нам нужно поговорить, — твердо сказала Аня. Впервые в голосе не было страха. — Или ты трус?

Он усмехнулся, и в уголках его губ снова заиграла та самая дьявольская искорка.

— Буду, — коротко бросил он. — И, Аня... надень что-нибудь, что не скрывает тебя. Хотя бы раз. Для меня.

Она выскользнула в коридор, чувствуя, как горят щеки, как дрожат колени, как на губах еще остался его привкус — пепла, соли и отчаяния. Она шла по коридору и впервые в жизни улыбалась. Отчаянно, глупо, безумно.

В её стеклянное сердце кто-то только что впустил настоящий пожар. И она знала — это будет либо спасение, либо ад.

Контакт

Аня выскользнула из дома в десять минут девятого. Отец уже был в стельку пьян и храпел на диване, мать смотрела какой-то сериал, не замечая никого вокруг. Аня оделась в то, что никогда не носила: чёрное облегающее платье, купленное год назад на распродаже, но так и висевшее в шкафу с биркой. Она сняла очки — в них было не видно лица — и надела линзы, которые выпросила у подруги. В зеркале отражалась незнакомка. Бледная, с большими серыми глазами, тонкой шеей и дрожащими губами. Она выглядела почти красивой. Почти привлекательной.

Старый пирс находился на окраине города, за заброшенным заводом. Туда никто не ходил — там пахло тиной и ржавчиной, доски прогнили, и в тёмной воде отражались редкие звёзды. Аня пришла первой. Она стояла у самого края, вцепившись в перила, и пыталась унять дрожь в коленях.

— Ты пришла, — раздался голос за спиной.

Она обернулась. Денис стоял в пяти шагах. Он был без своей обычной хулиганской куртки, просто в чёрной водолазке и джинсах. Дождь хлынул внезапно. Ледяные струи обрушились на них, мгновенно намочив волосы и одежду. Аня вскрикнула от холода, а Денис выругался сквозь зубы.

— Бежим! — крикнул он, хватая её за руку. — Там рядом мой дом. Бабушка в больнице, никого нет!

Они рванули по мокрому настилу, перепрыгивая через лужи и гнилые доски. Аня спотыкалась, но Денис держал её крепко, не давая упасть. Ветер хлестал по лицу, волосы прилипли ко лбу, платье промокло насквозь и прилипло к телу, но она бежала и смеялась — впервые в жизни она бежала от дождя не одна, а с кем-то, кто держал её за руку.

Через пять минут они влетели в подъезд старой хрущёвки, забежали на третий этаж, и Денис, трясущимися руками открывая дверь, втащил её внутрь.

Квартира оказалась маленькой, но чистой. Старая мебель, пахло деревом, сухими травами и почему-то пианино, которое стояло в углу комнаты — чёрное, с пожелтевшими клавишами. Аня застыла на пороге, стуча зубами от холода.

— Ты как? — Денис захлопнул дверь, повернулся к ней, и в его глазах мелькнула тревога. — Ты вся дрожишь. Давай, раздевайся, я дам сухое.

Он куда-то исчез, а Аня осталась стоять посреди комнаты, не решаясь снять мокрое платье. Она обхватила себя руками, чувствуя, как холод пробирает до костей. Через минуту Денис вернулся с огромным пушистым халатом и полотенцем.

— Давай, не стесняйся, — мягко сказал он. — Я отвернусь.

Он повернулся к стене, и Аня, дрожа, сняла с себя мокрое платье, которое хлюпало на пол. Накинула халат — он пах им, тем самым древесным парфюмом и ещё чем-то тёплым, домашним. Он огромный, до колен, но ей было тепло.

— Теперь ты, — сказала она тихо. — Ты тоже мокрый.

Он обернулся. Увидел её в своём халате, с мокрыми волосами, спутанными, с красными щеками — и замер.

— Я сейчас, — сказал он и вышел в другую комнату. Через минуту он вернулся уже в сухих штанах и белой майке. Волосы тоже мокрые, взлохмаченные. Он принёс два стакана с горячим чаем и сел на старый продавленный диван рядом с ней. — Согревайся, — он подал ей стакан.

Она взяла его, сжала ладонями, чувствуя, как тепло расползается по пальцам. Пили молча. Тишина была тягучей, но не неловкой. Только шум дождя за окном и их дыхание.

— Денис, — прошептала она, не поднимая глаз. — Почему ты позвал меня?

Он долго молчал. Потом поставил стакан на пол, повернулся к ней и взял её свободную руку в свои.

— Потому что я понял одну вещь. — Я смотрел на тебя в лаборантской, и когда ты стояла такая испуганная, но гордая... я понял, что если я не попытаюсь, я возненавижу себя. Ты — не как все, Аня. Ты настоящая. А я до тебя ничего настоящего не видел.

Она подняла глаза. В них стояли слёзы.

— А если я сломаюсь? — Я же слабая. Я боюсь всего. Отца, школы, даже света.

— Ты сильнее меня, — усмехнулся он. — Ты терпишь то, от чего я бы уже кого-нибудь убил. И ты пришла на этот пирс, не зная, что я сделаю. Это не слабость. Это смелость. Ты не знаешь, какая ты.

Она поставила стакан и протянула руку, дотронувшись до его лица. Мокрые волосы, холодная кожа, тёплые губы. Он прикрыл глаза и поцеловал её ладонь.

— Я хочу тебя, — выдохнул он. — Но если ты скажешь «нет» — я уйду в другую комнату и буду спать на полу. Скажи.

Вместо ответа она потянула его за майку, притянула к себе и поцеловала сама — робко, неумело, но так отчаянно, что у Дениса перехватило дыхание. Его руки обвили её талию, притягивая ближе. Халат распахнулся, обнажая плечи. И он снова увидел синяки — багровые, старые, новые.

— Аня, — прошептал он, останавливаясь. — Я не хочу делать тебе больно. Посмотри на себя.

— Мне уже больно, — ответила она. — Каждый день. Но когда ты рядом — боль уходит. Сделай так, чтобы она ушла совсем.

Он взял её лицо в ладони, поцеловал — медленно, нежно, пробуя на вкус её губы. Его пальцы скользнули по её спине, по каждому позвонку, по каждому шраму, целуя их, будто залечивая. Она выгнулась, застонала, прижимаясь к нему.

— Я боюсь, что сломаю тебя, — прошептал он в её шею.

— Не сломаешь, — ответила она.

Мир за окном исчез. Остались только их дыхание, их тела, их шёпот. И дождь, который бил по стёклам, как будто хотел разбудить их от этого сна. Но они не просыпались. Это был их первый раз — не грубый, не торопливый. Медленный, дрожащий, полный слёз и нежности. Он целовал её так, будто она была самой дорогой вещью в мире, а она вцепилась в него так сильно, что на спине остались следы от её ногтей.

Когда всё стихло, они лежали на диване, укрывшись пледом, и слушали, как дождь за окном переходит в мелкую морось.

— У меня к тебе что-то большее чем симпатия , — прошептал он.

Она не ответила. Она спала, уткнувшись носом в его грудь, и улыбалась во сне. Денис смотрел на неё и чувствовал, что впервые за много лет он не хочет умирать. Он хочет жить. Ради неё.

Ссора

Аня проснулась от запаха жареного хлеба. Она открыла глаза и не поняла, где находится. Потом вспомнила. Вчерашний дождь, пирс, этот диван... Она приподнялась — Денис стоял на кухне, крошечной, с облезлым гарнитуром, и жарил яичницу. На нём были старые спортивные штаны и футболка, волосы мокрые, он что-то насвистывал.

— Проснулась? — он обернулся и улыбнулся. — Завтрак будет через три минуты. Садись.

Аня запахнула халат, встала, подошла к нему со спины и обняла, прижимаясь щекой к его лопаткам.

— Ты пахнешь... домом, — прошептала она.

— Это яичница пахнет, — засмеялся он. — Ну, давай, садись.

Они позавтракали в тишине, глядя друг на друга и улыбаясь. Казалось, что за окном — другой мир, где нет школы, отца, синяков и ненависти. Есть только они вдвоём.

— Нам пора, — сказал он, когда они доели. — Я провожу тебя до чёрного входа. И помни: в школе мы чужие. Пока что. Ты должна быть сильной.

— Я буду, — сказала она, и в голосе звучала уверенность, которой не было раньше.

Но школа — это не пирс. Школа — это клетка, где правят свои законы.

Аня вошла в школу, и у неё дрожали колени. Но не от страха. От счастья. От того, что она знала: на её коже — следы его губ, в её волосах — запах его квартиры, а внутри — тепло, которого не было никогда.

Она надела чёрное платье — то самое, в котором была на пирсе. Денис отдал ей его высушенным, и оно теперь пахло не дождём, а его стиральным порошком. Она распустила волосы, сняла очки. В зеркале у входа отражалась другая Аня. Она улыбнулась своему отражению и почувствовала, как сердце забилось быстрее при мысли, что она увидит его через минуту.

Она ошиблась.

В коридоре первого этажа было шумно. Толпа столпилась у доски объявлений. Кто-то ржал, кто-то щёлкал телефонами. Аня подошла ближе и увидела, что на доске висит фото. Её фото. С пирса. Они бежали за руки — мокрые, смеющиеся. Это было красиво. Это было страшно. Под фото красным маркером было написано: «Очкарик нашла себе хулигана. Может, теперь её будут бить реже?»

У Ани перехватило дыхание. Кровь отхлынула от лица. Она оглянулась — все на неё смотрели. Лика, Соня, парни из баскетбольной команды. В глазах — злорадство, любопытство, презрение.

— О, Забелина! — закричала Лика на весь коридор. — А мы думали, ты девочка примерная, а ты шашни с хулиганами водишь! Да ещё и на пирсе, при всех! Не стыдно?

Аня хотела исчезнуть. Провалиться сквозь землю. Но где-то внутри — там, где ночью на диване его губы целовали её синяки, — проснулась злость. Она подошла к доске, сорвала фото и разорвала его на мелкие клочки.

— Хватит, — сказала она громко. — Хватит надо мной издеваться. Это моя жизнь. И я не обязана вам ничего объяснять.

Она повернулась и пошла по коридору, чувствуя, как взгляды сотен глаз прожигают спину. Она искала Дениса. Он должен быть здесь, он должен видеть, что она больше не боится, что она готова бороться.

Она нашла его на втором этаже. Он стоял у окна, и рядом с ним вилась Лика. Она что-то шептала ему на ухо, положив ладонь на его грудь. Денис не отстранялся. Он стоял с каменным лицом, но когда он увидел Аню, его глаза дрогнули. В них мелькнула паника. И она поняла: он видел фото. Он всё знает. И он ничего не сделал, чтобы защитить её.

— Денис, — сказала она, подходя. Голос дрожал, но она не отводила взгляда. — Ты видел?