Анатолий Дмитриевич Барбур Когда бездна отпускает

– Мне кажется, всем нам сейчас нелегко. Может быть, нам стоит подумать о моем с сыном переезде?

Наташа, тяжело вздохнув, присела рядом с ней на диван.

– Эми, я понимаю, что сейчас непростое время для всех нас. Но я очень хочу, чтобы мы оставались семьей. Том – сын Джона, и ему важно знать своего отца. А я… Я мечтаю, чтобы он рос в атмосфере любви и заботы.

– Любви и заботы? – в голосе Эмилии прозвучала горечь. – Но как это может быть, когда мать ребенка, его отец… и его жена живут под одной крышей, словно чужие люди?

Наташа посмотрела на нее, и в ее глазах отражалась вся сложность ситуации. Она знала, что Эмилия права. Жить в постоянном напряжении, чувствовать невидимую стену между собой и человеком, который был частью ее жизни, было тяжело. Но мысль о том, что Том может расти, не зная своего отца, или что их семья, даже если она необычная, распадется, причиняла ей еще большую боль.

– Я знаю, Эми, – тихо сказала она, ее голос был полон усталости, но и решимости. – Я знаю, что это нелегко. И я не прошу тебя забыть о своих чувствах к Джону. Но я верю, что мы можем найти способ. Способ быть рядом ради Тома. Ради того, чтобы он со временем увидел, что даже в сложных ситуациях можно найти путь к пониманию.

Эмилия отвела взгляд, ее плечи опустились. Она тоже хотела верить в это, но реальность казалась слишком суровой. Каждый день был борьбой, попыткой сохранить лицо, не дать эмоциям взять верх. Она видела, как Джон старается, как он пытается быть отцом для Тома, но между ним и ею висела невидимая завеса, сотканная из прошлого, из обид, из невысказанных слов.

– Но как, Наташа? Как мы можем создать атмосферу любви и тепла, когда каждый наш взгляд, каждое слово может быть истолковано как вызов? Когда мы обе чувствуем себя так, будто боремся за одно и то же, но совершенно разными путями? – Ее голос дрожал. – Я не хочу причинять тебе боль, и я знаю, что ты не хочешь причинять мне. Мы как два магнита, обращенные друг к другу одноименными полюсами и поэтому отталкивающиеся, несмотря на все наши попытки сблизиться.

Наташа взяла руку Эмилии в свою. Ее прикосновение было мягким, но уверенным.

– Мы можем начать с малого, Эми. С попытки понять. Понять, что у каждой из нас своя боль, свои страхи. И что мы обе любим Тома. Это уже очень много. Может быть, нам стоит поговорить? Не как соперницы, а как две женщины, которые хотят лучшего для одного и того же ребенка. Может быть, нам стоит найти общий язык, чтобы Джон не чувствовал себя разрывающимся между нами.

Эмилия посмотрела на нее, и в ее глазах мелькнула искра надежды. Это было тяжело – довериться снова, рискуя столкнуться с неразрешимыми проблемами. Но слова Наташи звучали искренне, и в них не было того раздражения, которого она ожидала услышать. Возможно, действительно, еще стоит пробовать строить что-то новое. Может все же наступит время, когда они перестанут быть чужими и станут… кем-то другими. Кем-то, кто сможет создать для Тома тот самый дом, полный любви и тепла, о котором мечтала Наташа, и которого так жаждала сама Эмилия.

– Мы должны пройти через все это ради Томми, ради Джона и ради нас самих, – еще раз прошептала Наташа, мягко накрывая ее ладонь своей. – Просто дай нам немного времени. А пока... Расскажи мне, как ты жила после того ужасного шторма?

Эмилия начала свой рассказ. Слова ее были сдержанны, но за каждым из них ощущалась глубокая рана, оставленная пережитым. История ее жизни после того, как она была спасена из объятий бушующей стихии, текла тихим, но всепроникающим ручьем, орошая сердце Наташи искренностью и неподдельной болью. Эмилия поделилась с ней очень многим о себе.

– Вернувшись в Париж, я снова оказалась в своей старой квартире, – в ее голосе улавливалась печаль. – Без Джона она казалась не просто огромной, а бездонной, пустой и до костей промерзшей. В поисках утешения я начала писать. Я хотела запечатлеть нашу встречу на лайнере, тот внезапный вихрь чувств, который обрушился на нас, словно подарок с небес. Мне так хотелось передать людям всю неземную красоту нашей любви, ее пьянящую, всепоглощающую силу.

Она посмотрела на Наташу, ища в ее глазах понимания, и продолжила:

– Я хотела описать тот кромешный ужас, когда безжалостные волны отняли у меня Джона, ту леденящую агонию в обезумевшем океане. Рассказать о спасительной шлюпке, которая стала моим ковчегом, вынесшим меня из пучины отчаяния. И о ребенке, о крошечном чуде, которое зародилось во мне – мерцающем маяке надежды, пробивающемся сквозь кромешную тьму.

Эмилия замолчала, ее взгляд стал глубоким, словно в нем отражалось целое море невысказанных чувств. Губы ее трепетно дрожали, выдавая внутреннее волнение. – Когда родился Том, – продолжила она, и в ее голосе звучала вся сила материнской любви, – это было не просто появление света. Это было как будто мне дали новую жизнь, новый смысл. Но даже эта огромная радость не смогла полностью заглушить мою тоску по Джону. Она лишь немного притупила ее, как заживающая рана. Я жила ожиданием, выискивая в новостях хоть что-то, цепляясь за призрачную надежду увидеть его, услышать о нем. И вдруг, словно чудо, я увидела его! По телевизору, потом в журнале! Джон жив! Он спасся, он вернулся...

Эмилия едва сдерживала дрожь в голосе, переполненная эмоциями.

– Когда-нибудь моя новая книга обретет жизнь! Я буду писать о том, что происходит прямо сейчас: о нашей встрече, о тебе, Наташа, и о том, как мы вместе решили строить будущее, исцеляя прошлое. Я хочу показать миру, насколько безгранична сила жизни, способная выдержать даже самый свирепый шторм.

И в этих словах, произнесенных с такой искренностью, звучала не просто надежда, а глубокое убеждение. Убеждение в том, что каждая история, даже самая трагичная, несет в себе зерно возрождения. Что даже после самых темных ночей наступает рассвет, и что именно в моменты наибольших испытаний проявляется истинная стойкость человеческого духа. Эмилия видела в Наташе не просто собеседницу, а символ этой стойкости, живое воплощение той силы, о которой она мечтала рассказать.

Их встреча обретала смысл, становясь отправной точкой для новой главы – как в ее книге, так и в их жизнях. В ее мозгу слова уже сами начали складываться в предложения, как образы рождаются в воображении, наполняя страницы будущей книги светом и смыслом. Это было больше, чем просто желание написать книгу; это было призвание, миссия – поделиться с миром тем откровением, которое она обрела благодаря новой жизни.

Прошли еще два дня. Они тянулись, словно ползли раненые звери, измученные и беззащитные. Но долгожданный мир так и не пришел в дом Джона. Вместо того чтобы залечить раны, время лишь бередило их, углубляя трещины в хрупком союзе, который, казалось, вот-вот рассыплется. Джон разрывался надвое, отчаянно пытаясь уделить внимание обеим женщинам. Чтобы уединиться, вечера он полностью посвящал маленькому Томми, играя с ним, посвящая ему волшебный мир сказок и перед сном убаюкивая его тихими колыбельными.

Джон нес на себе двойное бремя. С одной стороны, ответственность перед сыном, который появился так неожиданно, требовала от него решительных действий. С другой стороны, его терзала вина перед Эмилией, женщиной, которая подарила ему это дитя.

Он лелеял хрупкую мечту о создании семьи, пусть и необычной, но крепкой. Эта надежда подталкивала его к рискованному шагу – согласию на эксперимент, который мог изменить их жизни к лучшему.

Однако реальность оказалась куда более суровой. Каждый день превращался в изнурительное испытание. Ему постоянно казалось, что в глазах Эмилии он видел немой упрек. И не то, что близость с женой, а даже любое ее прикосновение обжигали его чувством вины перед Эмилией.

Джон оказался в ловушке собственных эмоций, потеряв ориентир. Он не мог найти выход из этого темного лабиринта, который поглощал его все больше и больше.

Он из последних сил искал хоть какое-то оправдание своим поступкам, изо всех сил убеждая себя, что все его действия направлены во благо Эмилии и сына, что это их шанс на светлое будущее. Но когда он пытался проявить к ней заботу и внимание, она, та, что когда-то была для него всем, видела в этом лишь притворство и дешевую игру. Ее молчание кричало громче любых обвинений, а ледяной взгляд, казалось, проникал в самую душу, оставляя после себя лишь пепел былой любви.

Джон чувствовал, как невидимая тяжесть сдавливает горло, словно сама реальность навалилась на него всей своей безжалостной мощью. Он ясно видел: легких путей нет. Он по уши увяз в липкой паутине собственных промахов, и любая искорка надежды казалась лишь злым миражом, дразнящим в пустыне отчаяния. Оставалось лишь одно – мучительно балансировать на лезвии ножа. С одной стороны – долг перед Эмилией и сыном, с другой – любовь к Наташе. Он считал, что все эти испытания, которые он был вынужден стойко переносить, были его платой за эту любовь. Но где-то в глубине души теплилась робкая, почти невозможная надежда: однажды заслужить прощение. Если не от Эмилии, то хотя бы от самого себя.

Под маской ангельской невинности Наташа, казалось, не замечала зияющей пропасти, которая разверзлась у них под ногами. Но, скорее всего, она просто искусно делала вид, что не видит ее, уповая на то, что это лишь начальный этап, который скоро закончится.

Этот этап, как она себе внушала, был лишь бурей перед затишьем, грозовым облаком, которое вот-вот рассеется, оставив после себя ясное небо и ровную, безопасную землю. Она цеплялась за эту мысль, как утопающий за соломинку, игнорируя тревожные сигналы, которые посылала ей интуиция, и глушила голоса разума, шептавшие о неизбежности падения.

В ее глазах, обычно таких ясных и открытых, теперь мелькал лишь отблеск этой хрупкой надежды, заставляя ее улыбаться и кивать, словно все вокруг было в полном порядке. Она продолжала плести свою паутину иллюзий, веря, что если достаточно долго делать вид, что все хорошо, то оно так и будет.

Но пропасть под ногами не собиралась ждать, она лишь медленно, но верно расширялась, поглощая последние островки стабильности, и Наташа, сама того не осознавая, приближалась к краю.

Каждую ночь, словно драгоценный нектар, ее слова о любви и доверии текли к Джону. Она не подозревала, что каждое это признание, каждое ее откровение оборачивалось для него новым, кровоточащим рубцом на сердце. Он отчаянно хотел быть для нее тем, кем она его видела – любящим мужем, верным рыцарем. Но внутри он ощущал себя лишь ничтожным обманщиком, навсегда лишенным права на светлое, настоящее счастье. Окруженный двумя женщинами, он был обречен на вечное одиночество, на жизнь, где каждое слово любви было лишь отголоском его собственной невысказанной исповеди.

Эмилия тоже переживала свою драму. В ее груди клокотала неудовлетворенная любовь к Джону, целое море невостребованных чувств, которое грозило выплеснуться наружу. Даже самая искренняя любовь к сыну не могла утолить эту жажду по Джону. Ревность, подобно удаву, сдавливала ее, душа ее задыхалась в медленных, мучительных объятиях. Эмоции нарастали, как сжатый воздух в воздушном шаре, предвещая неизбежный взрыв.

Этот взрыв мог произойти в любой момент, разрушив хрупкое равновесие ее жизни. Каждый взгляд, каждое слово Джона, даже случайное прикосновение, лишь подливали масла в огонь ее страстей, разжигая в ней то, чего она боялась больше всего – потерю контроля. Она чувствовала, как тонкая нить самообладания истончается с каждым днем, грозя оборваться под натиском бушующих в ней чувств. И тогда, она знала, не останется ничего, кроме пепла и обломков.

Воскресное утро обещало быть тихим и безмятежным. Солнечные лучи, пробиваясь сквозь легкие занавески, рисовали на полу золотистые узоры, наполняя комнату теплом. Джон, с нежностью, свойственной отцам, подхватил на руки маленького Тома. В этот момент что-то внутри Эмилии взорвалось. Словно пружина, она метнулась вперед, и из ее уст хлынул поток обвинений.

– Не смей трогать его! – прошипела она, выхватывая малыша из рук Джона. – Для тебя он всего лишь игрушка! Ты даже не знаешь, что он, кроме смеси на козьем молоке, ест еще! Рисовую кашу с тыквой! Не знаешь, что пылесоса он боится до дрожи! Вчера, когда ты его включил, он так испугался, что чуть не захлебнулся в слезах! И ты думаешь, что можешь просто поиграть с ним для собственного удовольствия, а потом снова отойти в сторону? Ты даже не представляешь, что значит нести ответственность за ребенка?

Тишина заполнила комнату, нарушаемая лишь тихим дыханием малыша и едва слышным шорохом занавесок. Джон понимал, что слова Эмилии – не просто упрек, а крик души, отражение усталости и тревоги, которые она носила в себе каждый день. Она смотрела на него так, что, казалось, ее взгляд мог прожечь сталь. Губы ее сжались в тонкую, дрожащую нить, а в глазах горел огонь – яростный, беспощадный. Вся горечь ее разочарования, все накопившееся раздражение, словно кипяток, она могла выплеснуть только на Джона.

Ее голос, обычно такой нежный и успокаивающий, вдруг стал резким, словно натянутая струна, готовая лопнуть. В нем звенел холодный металл, острый и ранящий. Джон замер, совершенно ошеломленный. Он хотел возразить, что-то объяснить, но слова Эмилии хлынули потоком, неудержимым и яростным. Она сыпала обвинениями: его невнимательность, его эгоизм, то, как он ставит свои желания выше нужд ее семьи. Каждое ее слово, как отравленная стрела, впивалось в самое сердце Джона, безжалостно разрушая ту мирную, идиллическую картину воскресного утра, которую он так старательно пытался создать.

Маленький Томми, охваченный тревогой, инстинктивно прижался к отцу. Его тело задрожало от испуга. Джон, обняв сына крепче, старался защитить его от надвигающейся бури чувств его матери. Он с недоумением и болью смотрел на Эмилию, пытаясь разгадать, что же стало причиной такого внезапного всплеска эмоций. Неужели все эти дни она таила в себе обиды, которые теперь вырвались наружу?

– Ты считаешь, это просто игра? – прошипела она, словно выплевывая каждое слово. Резким движением она выхватила ребенка из рук Джона. – Взять его на руки лишь только для того, чтобы удовлетворить свое эго? Ты даже не представляешь, что значит постоянная, ежеминутная ответственность за ребенка! Это умение чувствовать его, успокаивать, кормить, менять подгузники, угадывать, что его беспокоит! А ты! Какой из тебя отец?!

Взгляд Эмилии скользнул к сыну. Пустышка выпала у него изо рта, и вот-вот готовы были хлынуть слезы и разразиться плач. Увидев испуг в его глазах, Эмилия почувствовала, как волна нежности захлестнула ее сердце. И тут же, словно по щелчку, гнев на Джона вспыхнул с новой, обжигающей силой. Он не заслуживал ни ее ребенка, ни ее доверия.

– И чтобы ты больше никогда к нему не прикасался, – отрезала она, ее голос стал холодным, как лед. – Отойди от нас.

– Эми, я стараюсь! – в голосе Джона смешались вина и досада. – Я правда пытаюсь быть хорошим отцом, но под твоим взглядом я словно теряю себя!

Его слова, полные отчаяния и самооправдания, лишь подлили масла в огонь. Эмилия видела в его глазах не искреннее раскаяние, а лишь попытку избежать ответственности, переложить вину на нее, на ее «взгляд». Этот взгляд, который он так боялся, был всего лишь отражением ее обманутых надежд. Надежд на его понимание ее любви. И как он мог сравнивать свою неуклюжую попытку демонстрировать свою заботу о сыне с той безграничной, всепоглощающей любовью, которую она испытывала к своему ребенку? Он не понимал. И, видимо, никогда не поймет.

Комната погрузилась в гнетущую тишину. Джон невольно отшатнулся, словно его ударили. В глазах его читались обида и полная растерянность. Он ведь так старался. Так хотел быть рядом с сыном, чувствовать его, понимать, что ему нужно. Но Эмилия, непонятно почему, как неприступная крепость, стояла между ними, не пуская его в их мир. А последнее время каждое его движение, каждое слово оказывались под пристальным вниманием с ее стороны. Она не упускала ни одной мелочи, тут же указывая на любую его ошибку или промах. Ее слова звучали как постоянное напоминание о том, каким он оставался несостоятельным отцом, и это все сильнее давило на него.

Эмилия, немного успокоившись после вспышки эмоций, прижала Томми к себе крепче.

– Я знаю, что ты стараешься, Джон, – прошептала она, ее голос смягчился. – Но этого мало. Он же совсем маленький. Ему нужна стабильность, уверенность, что его любят и понимают. А ты... Ты появляешься и исчезаешь, как будто тебя нет.

Теперь уже вспыхнул Джон:

– У меня работа, Эмилия, ты же знаешь! Я не могу быть рядом с вами двадцать четыре часа в сутки! Я должен обеспечивать две семьи!

– Деньги никогда не заменят отца, – отрезала она, глядя ему прямо в глаза. – Нашему сыну нужна не твоя зарплата, а ты сам. Твое время, твое внимание. Твоя любовь. Зачем я вообще остаюсь здесь, в этой квартире, если наш сын тебя почти не видит? Какой в этом смысл?

Джон отвел взгляд от Эмилии. Он понимал, что она по-своему права, что ее слова бьют в самую точку. Но как найти этот чертов баланс между работой и семьей? Сейчас, когда открытие ресторана висит на волоске, когда каждая минута на вес золота, а он чувствует себя так, будто его разрывают на части. Как заслужить доверие, когда кажется, что каждый его шаг – это ошибка, ведущая в тупик?

Комната погрузилась в тягучее молчание, в котором затаились невысказанные обиды и несбывшиеся мечты. Воскресное утро, которое должно было быть тихим и семейным, превратилось в настоящее поле битвы. И главным трофеем в этой войне, как оказалось, была любовь их маленького сына.

Наташа, словно статуя, застыла в дверном проеме кухни, больше не в силах держать в себе бушующие эмоции.

– Хватит! – вырвалось у нее. Ее голос, тонкий и острый, как осколок стекла, прорезал напряженную тишину комнаты. Внутри нее накопились собственные обиды. – Эта удушающая ложь должна прекратиться! Так больше нельзя! И ребенок – это не причина, а лишь следствие! Джон, сними наконец маску самообмана: ты любишь не только Тома. Призраки прошлой страсти к Эмилии до сих пор терзают твою душу, отравляя ее горечью и сомнениями. А ты, Эмилия, перестань видеть во мне лишь бледное отражение своих несбывшихся надежд и воплощение боли. Ревность настолько тебя поглотила, что ты бросаешь испепеляющие взгляды не только на меня, но и на собственного сына, ревнуя даже его привязанность ко мне. Мы все оказались в ловушке любовного лабиринта, построенного на недомолвках и горьких обидах. Все оказалось гораздо сложнее, чем я предполагала. Я совсем не учла того факта, что твоя любовь у Джону не остыла. Она не позволит нам создать между собой нормальные отношения. Сейчас я окончательно поняла несостоятельность моего решения, которым всех нас загнала в угол. Поэтому нам необходимо сесть за стол и спокойно вместе подумать, как выбраться из этого положения, а не метать друг в друга ядовитые стрелы упреков и бесконечных обвинений.

Воздух вокруг них наполнился напряжением, подобным тому, что предшествует сильной грозе. Впереди маячила дорога, усеянная битым стеклом разбитых иллюзий и мучительным выбором, где каждый шаг отзывался болью. Эта боль была не просто физической, она проникала в самые глубины их существа, напоминая о каждом неверном решении, о каждой упущенной возможности.

Их совместная жизнь стала похожа на минное поле. Каждое неосторожное слово, каждый случайный взгляд – все это могло привести к взрыву невысказанных обид и претензий. Хрупкая надежда на то, что любовь, даже израненная и истерзанная сомнениями, все еще может исцелить их кровоточащие раны, прорасти сквозь пепел недоверия и объединить их окончательно исчезла.

В наступившей тишине они ощущали, как что-то живое, что-то очень важное, окончательно угасает. Оставалась лишь холодная пустота, а в ней – эхо последних дней, которые оставили в их душах лишь тяжелое, неприятное ощущение, как горькое послевкусие.

Хотя их совместный путь оказался неудачным, существовал еще один вариант, который никто из троих не решался озвучить. Тревога перед неизвестностью и тяжесть ответственности сковывали их, не давая никому из них первым указать правильное направление. Но когда отчаяние достигло своего пика, нашлись те, чья внутренняя сила и непоколебимая решимость помогли им прорваться сквозь завесу сомнений. Те, кто не был отягощен этими внутренними барьерами, увидели свет в конце тоннеля – единственно верное решение.

Дверной звонок прозвучал как спасительный аккорд, прервавший неприятную дискуссию. Джон, будто сбросив невидимые оковы, ринулся ко входной двери. Открыв ее, у порога он увидел Яго и Лину. Хозяин квартиры облегченно вздохнул и расцвел в улыбке, такой искренней, что затмила бы любой солнечный луч.

– Проходите, проходите, дорогие гости! Какое счастье видеть вас снова в этих стенах! Душа истосковалась по нашим встречам, по вашей компании! – воскликнул Джон, распахнув пошире дверь.

– И мы по вам соскучились, Джон! Сердце прямо сжимается от тоски, когда вас нет рядом, – ответил Яго, тоже тепло улыбаясь в ответ. – Вот и решили наведаться к вам, чтобы развеять эту грусть. Да и вы с Наташей, признаться, совсем пропали из виду. Давно не заходили к нам. Раньше мы с Линой больше к вам наведывались, а вы к нам очень редко. А сейчас и совсем забыли нас. Мы тут принесли бутылочку игристого и тортик – чтобы украсить нашу встречу, посидеть, как раньше, за чаем, вспомнить добрые времена. К тому же у нас есть замечательная новость, которая, мы думаем, вас очень обрадует! Мы хотели поделиться ею с вами как можно скорее!

– Какое совпадение! У нас тоже есть кое-что, чем хочется с вами поделиться, – загадочно улыбнулся Джон.

Заинтригованный Яго произнес:

– Надеюсь, что ваша новость такая же приятная как и наша. Мы…

Его речь прервалась на полуслове, когда они втроем вошли в гостиную. От неожиданности гости замерли, словно пораженные невидимым ударом. У окна, в лучах света, стояла Эмилия, держа на руках миловидного младенца. Ее образ был настолько нежен и возвышен, что напоминал явление Мадонны. Яго и Лина смотрели на нее с широко раскрытыми глазами, в которых читалось жгучее любопытство и полное недоумение. Они вопросительно обратили свои взгляды на Джона и Наталью, словно безмолвно спрашивая: «Кто это?»

Эмилия прижала ребенка к себе, словно защищая его от всего мира. Гости, пребывая в состоянии шока, молча наблюдали за ней. Оживленные реплики, которыми они обменивались всего несколько секунд назад, казались теперь далеким эхом. Квартира, еще недавно наполненная веселыми разговорами, теперь была окутана тишиной, нарушаемой лишь тихим постукиванием настенных часов. В воздухе висело невысказанное напряжение, предчувствие чего-то важного, что обещало скоро проясниться.

Наташа, заметив замешательство друзей, шагнула им навстречу, ее улыбка была такой светлой, что словно осветила всю комнату.

– Дорогие мои, – начала она мягко, – сейчас Джон все вам объяснит. Мы немного держали это в секрете, потому что боялись вашей… возможно, не самой спокойной реакции на то, как все у нас сложилось.

Джон выдержал короткую паузу, подогревая интерес друзей. Затем, с чувством удовлетворения, которая звучала в каждом его слове, произнес:

– Это и есть наша новость! Позвольте представить: Эмилия и мой сын, Томми.

Слова «ошеломлены» совершенно не передают того, что творилось в душах Яго и Лины. Это было похоже на вторжение из совершенно другого мира, настолько нереальным казалось происходящее. Взгляды друзей встретились, полные невысказанных вопросов и полного неверия. Казалось, их разум просто отказывался принять эту абсурдную реальность.

Перед ними стояла Эмилия, и зрелище это было настолько неожиданным, настолько немыслимым, что казалось, будто перед ними возникло видение, сотканное из призрачной пены морских волн и самых сокровенных воспоминаний Джона. Их губы застыли в безмолвном изумлении, слова, словно скованные невидимым льдом, не могли вырваться наружу, застревая где-то в глубине горла. Глаза, широко распахнутые, отказывались верить в реальность, судорожно пытаясь осмыслить то, что противоречило всем их прежним представлениям.

Это было просто непостижимо! Столько прозвучало скорби Джона, столько произнесено слов о бездне, которая, как было сказано, поглотила ее навсегда, и вот она здесь, живая, дышащая, осязаемая. Что привело ее сюда? Как ей удалось найти Джона после стольких месяцев разлуки? Бесконечный рой вопросов обрушился на них, терзая сознание, но ни один не находил ответа, утопая в волне полного ошеломления.

Лина судорожно сжала руку Яго, пальцы побелели от напряжения, казалось, вот-вот хрустнут. Глаза застыли, не в силах оторваться от зрелища: Эмилия, а рядом с ней – малыш. Неужели это правда? Не может быть! Это какой-то кошмар, нелепый, нереальный сон!

Оправившись от первого, оглушающего шока, она сделала шаг вперед.

– Джон, Наташа! Как вы могли? Как вы могли скрывать от нас такое? Мы же ваши друзья!