Анастасия Вежина Бывший, не спасай меня

Глава 9

Полина

К девяти утра шестого дня дождь над Москвой наконец выдохся, оставив после себя низкое, белесое небо цвета оцинкованного ведра и тяжелый, липкий холод.

В кризисной комнате фонда на Ордынке пахло озоном от работающего очистителя воздуха и свежей типографской бумагой. На большом столе перед Еленой Мироновой лежал утренний номер делового еженедельника, раскрытый на шестой полосе.

Заголовок не кричал капслоком, и именно поэтому он был смертелен: «Тени „Каскада“: почему благотворительный сектор возвращается к токсичным схемам».

— Комментарий анонимный, но фактура подлинная, — Кира стояла у маркерной доски, обведя красным маркером три абзаца в центре полосы. Ее голос звучал сухо, по-деловому, но пальцы, сжимавшие колпачок, побелели. — «Бывший ведущий специалист дирекции маркетинга Sokolov Group подтвердил редакции: практика запуска тестовых кампаний без закрывающего комплаенс-согласования являлась личным стилем работы Полины Крыловой. Внутренние регламенты систематически подменялись устными договоренностями».

Кира бросила маркер на лоток. Тот глухо стукнул о пластик.

— Это ответка Виктора, Поль. Ты вчера вышла из его кабинета в половине седьмого, а в десять вечера текст уже ушел верстальщику. Он бьет ровно туда, о чем предупреждал: не в кражу баз, а в твою процедурную небрежность. Делает из тебя профессионально непригодную авантюристку.

Я сидела напротив Мироновой, не притрагиваясь к остывшему чаю.

В висках тупо пульсировало после вчерашней ночи. Кабинет на сорок шестом этаже. Рукава рубашки Даниила, засыпанный чертежами стол и его голос — глухой, обнаженный, признающий каждую секунду пятилетнего молчания.

«Я молчал, Полина. Потому что публикация записки отца тогда означала немедленный дефолт группы. Я посчитал риски и выбрал компанию. И это был мой выбор, а не спасение тебя».

Он не пытался просить прощения. Не ползал на коленях, не давил на жалость. Он просто выложил передо мной всю грязь — ровно столько, сколько требовалось, чтобы между нами больше не осталось места для спасительных иллюзий. Я знала правду. Знала цену его молчания. Но сейчас эта правда была заперта внутри нашего шестилетнего пепелища, а снаружи нас методично закатывали в асфальт.

— Что с якорным донором? — спросила я, глядя на Миронову.

Елена Сергеевна сняла очки и положила их на газетную полосу. Ее лицо казалось высеченным из сухого дерева.

— Полчаса назад закончился звонок с инвестиционным комитетом «СеверИнвеста», — сказала она ровно. — Они финансируют сорок процентов операционных затрат фонда и закрывают половину счетов за клиники. Их позиция однозначна: донор не может позволить себе токсичного шлейфа. Они требуют от нас официального пресс-релиза с осуждением «старых методов работы подрядчика» и немедленной заморозки соглашения с «Маяком». Если мы не дадим релиз до полудня — они отзывают гарантийное письмо на транш.

— Пресс-релиз убьет агентство, — Кира шагнула от доски. — Если фонд заявит, что сомневается в нашей чистоплотности, ни один коммерческий клиент к нам больше на пушечный выстрел не подойдет. Мы закроемся через два месяца.

— А если фонд потеряет «СеверИнвест», мы через две недели закроем программу «Право на шаг», — отчеканила Миронова. Ни тени злости — чистый, холодный расчет масштаба катастрофы. — Четырнадцать пациентов из первого списка не поедут в реабилитационный центр в Кунцево. Им нечем будет платить за курс.

Она посмотрела на меня в упор:

— Артём Белов уже прислал свой вариант ответа. Корпоративный юридический шедевр на четыре страницы: «Стороны находятся в конструктивном диалоге, информация проверяется, просим воздержаться от оценок». Они предлагают выпустить это совместным заявлением от фонда и Sokolov Group.

— Нет, — сказала я.

Голос прозвучал тихо, но обе женщины вздрогнули.

— Полина, у нас нет времени на войну амбиций, — жестко произнесла Елена. — Пресс-релиз юристов сгладит углы на пару дней…

— Он ничего не сгладит, Елена Сергеевна. Пресс-релиз на четыре страницы чиновничьего птичьего языка сейчас прочтут однозначно: «Они виновны, им нечего сказать, они прячутся за юристами». Для прессы и доноров это сигнал добивать. Если мы сейчас займем глухую оборону — мы трупы. И фонд, и «Маяк».

— И что ты предлагаешь? — Кира подошла к столу, упираясь ладонями в ясеневую столешницу. — Подать в суд на еженедельник за анонимный комментарий? Суд будет длиться полгода.

— Я пойду в прямой эфир, — ответила я.

В комнате повисла тяжелая, гулкая пауза. За стеклом цокольного окна прошелестели шины проезжающей по Ордынке машины.

— Куда? — прищурилась Миронова.

— «Деловой контур» на канале «Бизнес-ТВ», — я открыла планшет, где в почте уже четвертый час висела непрочитанная молния от их шеф-редактора. — Программа Воронова. Главный вечерний прайм-тайм. Они звали Даниила три дня подряд — он отказывался, ссылаясь на закрытый статус проверки. Сегодня утром они прислали персональный запрос мне. Сорок минут прямого эфира один на один с ведущим, который специализируется на том, что раздевает спикеров до костей.

— Ты с ума сошла, — выдохнула Кира. Ее глаза округлились. — Воронов тебя разорвет. Он живет на корпоративных скандалах. Он вывалит на стол статью про твою служебку, спросит про устное согласование, про подпись Соколова, про то, спала ли ты с генеральным директором, когда получала бюджеты шесть лет назад! Ты выйдешь туда живой мишенью!

— Именно поэтому я туда и пойду, — я заставила себя говорить ровно, выстраивая аргументы так, как учила стажеров на антикризисных тренингах. — Когда тебя обвиняют анонимно через газеты, единственный способ переломить повестку — выйти под софиты и занять позицию первой. Никаких заготовленных пресс-релизов. Я проведу жесткую черту.

— Какую черту, Полина? — голос Мироновой стал тише, в нем прорезалось профессиональное любопытство стратега.

— Разделение ответственности, — я провела ребром ладони по столу. — Первое: текущая кампания «Право на шаг» физически изолирована от инфраструктуры генерального спонсора, базы доноров неприкосновенны, сбор идет через независимый шлюз. Второе: независимый технический аудит компании «Скан-Аудит» уже идет и даст промежуточный результат по чистоте текущего контура. Третье — и самое главное: я не стану врать, что старого конфликта не было.

Кира затаила дыхание:

— Ты признаешь статью?

— Я признаю факт: шесть лет назад в департаменте маркетинга холдинга действительно имел место внутренний конфликт вокруг регламентов безопасности. И этот конфликт сейчас проверяется независимыми экспертами параллельно с текущей кампанией. Никаких сливов записки Виктора. Никаких обвинений без бумаг на руках. Только правда: идет аудит. Если мы чисты — мы доведем проект до конца. Если аудит найдет нарушения — я уйду сама.

Миронова долго смотрела на меня. Ее тонкие пальцы медленно перебирали край газетного листа.

— Это огромный риск для тебя лично, Полина. Тебя смешают с грязью в первые же десять минут эфира.

— Меня уже шесть лет с ней мешают, Елена Сергеевна. Одним прямым эфиром больше, одним меньше — разницы нет. Но это спасет проект. Вы позвоните главе комитета «СеверИнвеста» прямо сейчас. Скажете: Крылова выходит в вечерний прайм и берет весь удар на себя. Фонд не прячется. Дайте нам три дня. До выхода промежуточного отчета по текущей базе. Если эксперты подтвердят чистоту текущей кампании — транш остается в силе.

Миронова медленно подняла трубку служебного телефона. Набрала короткий номер прямой связи:

— Соедините меня с председателем попечительского совета «СеверИнвеста». Срочно.

Она говорила три минуты. Коротко, жестко, не повышая голоса ни на полтона. Никаких мольб о помощи — только сухие тайминги, имя Воронова, формат прямого эфира и независимая проверка «Скан-Аудита».

Когда она опустила трубку на рычаг, на ее виске блеснула тонкая капля пота.

— Они дают нам три дня, — сказала Миронова, глядя мне в глаза. — Транш заморожен, но договор не расторгают. Ровно до выхода промежуточного отчета. Но если ты провалишь вечерний эфир, Полина… нас закроют раньше.

— Я не провалю, — ответила я.

Тяжелая дверь цоколя распахнулась без стука.

Вошел Даниил.

За ним быстрым шагом шел Артём Белов, прижимая к груди распухший кожаный портфель.

Даниил был в темно-синем пальто нараспашку, без шарфа, с мокрыми от сырого воздуха волосами. Он не выглядел человеком, который спал хотя бы пару часов этой ночью. Под глазами залегли глубокие тени, делавшие его взгляд жестким, колючим, почти свинцовым.

Он вошел, мгновенно выхватил меня взглядом из пространства комнаты — проверил, цела ли, как сижу, сжаты ли пальцы, — и этот короткий, автоматический жест собственника полоснул меня по живому. После вчерашней ночи, после того, как он вывернул передо мной наизнанку свое пятилетнее молчание, любая его попытка проявить заботу воспринималась как ожог.

— Я видел статью в еженедельнике, — с порога произнес он, не глядя на газету на столе. Голос был низким, хриплым от уличного холода. — Артём подготовил проект судебного иска о защите деловой репутации. Мы подадим его до обеда. Пресс-служба холдинга перехватывает комментарии. Мы заявим, что публикация носит заказной характер и направлена на срыв федеральной благотворительной программы.

— Иск оставь для своих акционеров, Даниил, — холодно отозвалась я, поднимаясь со стула. — Мы не станем судиться с газетой.

Даниил остановился посреди комнаты. Артём за его спиной замер, нахмурившись.

— О чем ты говоришь? — в голосе Соколова прорезался тот опасный, властный металл, который всегда появлялся перед тем, как он отдавал приказ. — Этот вброс организован моим отцом. Он пытается переложить ответственность за старый сбой на твои плечи, чтобы выбить тебя из равновесия. Если мы промолчим, пресса решит…

— Мы не промолчим, — перебила я. — В девятнадцать ноль-ноль я иду в прямой эфир к Воронову. На «Бизнес-ТВ».

Тишина, наступившая в комнате, была почти физической.

Артём шумно выдохнул сквозь зубы:

— Господи… Воронов? Полина Андреевна, это самоубийство. Он ангажирован инвестфондами, которые работают с Ланской. Он вывернет вашу служебку наизнанку и потребует признания в уголовщине прямо в кадре.

Даниил не смотрел на Артёма. Он сделал два быстрых, тяжелых шага ко мне, сокращая расстояние между нами до метра. От него пахло мокрой шерстью, холодным табаком и той глухой, сдерживаемой яростью, которая поднималась в нем каждый раз, когда ситуация выходила из-под его контроля.

— Ты никуда не пойдешь, Полина, — произнес он очень тихо. Но от этой тишины у Киры за спиной дернулись плечи. — Ты не пойдешь в эту студию.

— Ты забываешься, Соколов, — я не отступила ни на сантиметр, глядя ему прямо в переносицу. — Ты подписал соглашение несколько дней назад. В нем черным по белому зафиксировано: генеральный спонсор не имеет права определять информационную политику агентства «Маяк» и указывать мне, с кем и о чем говорить.

— К черту соглашение! — он повысил голос, и его рука дернулась, словно он хотел перехватить меня за плечо, но в последнюю секунду он сжал пальцы в кулак и опустил руку вдоль тела. Челюсти заходили желваками. — Ты не понимаешь, во что лезешь. Воронов не станет играть по правилам деловой этики. Он знает, что ты была моей невестой. Он знает, что я подписал твое увольнение. Он начнет копать в личную грязь, чтобы поднять рейтинги своего чертова шоу. Я пойду сам.

У меня внутри всё заледенело.

— Что ты сделаешь?

— Я поеду в студию вместо тебя, — отчеканил он. В его глазах горела та самая слепая, разрушительная решимость, которую я ненавидела больше всего на свете. Привычка заслонять собой амбразуру, попутно лишая человека любого права на собственный голос. — Я выйду в эфир как генеральный директор компании. Скажу, что аудит проводится по моей личной инициативе. Что все вопросы по старому архиву холдинг берет на себя. Я закрою эту тему одним заявлением.

— Нет, Даниил, — мой голос прозвучал так звонко и резко, что в углу звякнуло стекло в шкафу. — Ты не поедешь. И закрывать собой ты ничего не будешь.

— Полина, прекрати упрямиться! — он шагнул еще ближе, нависая надо мной. — Это не вопрос твоей гордости! Тебя уничтожат в прямом эфире за тридцать минут!

— Это вопрос моего права говорить за себя! — я сделала шаг вперед, сократив дистанцию до нескольких сантиметров. Я видела темные крапинки в его серых радужках, видела, как тяжело вздымается его грудь под тонким кашемиром. — Ты уже решил за меня шесть лет назад, Даниил. Ты подписал приказ, посчитал риски, спас компанию и оставил меня с клеймом воровки на шесть чертовых лет! Ты молчал пять лет, зная, что твой отец подставил меня, потому что тебе было удобно защищать свой периметр! А теперь ты снова хочешь выйти перед камерами и сказать залу: «Не трогайте девочку, я всё решу сам»?!

Он замер.

Его лицо побелело, словно я ударила его наотмашь железным прутом. В глазах мелькнула острая, невыносимая боль — вчерашнее признание стояло между нами во весь рост, и он не мог от него закрыться. Он сам отдал мне это оружие вчера ночью.

— Если ты выйдешь в этот эфир и откроешь рот в мою защиту, — продолжала я, понизив голос до ледяного шепота, бьющего прямо в цель, — все решат только одно: Соколов спасает свою удобную карманную пиарщицу. Ты убьешь доверие к фонду окончательно. И убьешь меня как профессионала. Навсегда.

Я посмотрела ему в глаза, не моргая:

— Слушай меня очень внимательно, Соколов. Ты генеральный спонсор. Ты можешь сидеть в аппаратной. Можешь смотреть трансляцию из своего кабинета на сорок шестом этаже. Но если ты появишься в кадре, если ты дашь хотя бы один несогласованный комментарий от имени агентства «Маяк» или попытаешься ответить на вопрос, адресованный мне, — я встану, сниму микрофон и выйду из студии. А завтра утром расторгну договор с фондом.

В комнате не было слышно даже дыхания.

Кира замерла у доски. Артём опустил глаза в пол, понимая, что здесь происходит то, во что третьим лицам соваться смертельно опасно. Елена Миронова сидела неподвижно, сложив руки на груди, наблюдая за нами с жестким, оценивающим прищуром.

Даниил молчал.

Его кулаки медленно разжались. Он смотрел на меня так, словно видел впервые за шесть лет — не бывшую невесту, не хрупкую девчонку с Малой Бронной, которую нужно прятать от шторма под полами своего пальто, а равного, опасного противника, готового сгореть дотла, но не отдать чужим рукам право на собственную правду.

И в глубине его зрачков, сквозь боль и ярость, медленно проступило нечто другое.

Уважение. Тяжелое, мрачное, почтительное признание чужой воли.

— Ты не станешь врать про записку отца? — негромко спросил он. В его голосе больше не было приказа — осталась только выверенная деловая настороженность.

— Я не публикую документы, подлинность которых не подтверждена независимой экспертизой, — отрезала я. — Я назову только подтвержденные факты текущей кампании. И скажу, что историческая часть находится на аудите. Ни слова больше.

Даниил медленно кивнул. Один раз.

— Хорошо, — произнес он глухо. — Я не вмешаюсь.

Он повернулся к Артёму:

— Отозови иск к еженедельнику. Никаких официальных заявлений пресс-службы до окончания вечернего эфира.

Артём кивнул, торопливо делая пометку в блокноте.

Даниил снова посмотрел на меня. На мгновение его взгляд скользнул по моим губам, по ключицам, скрытым глухим воротом свитера, и воздух между нами снова сгустился до звона.

— Воронов пьет зеленый чай во время рекламы, — тихо сказал он. — Когда он собирается ударить ниже пояса, он перекладывает ручку из правой руки в левую и начинает вертеть ее между пальцами. Держи паузу в три секунды перед ответом. Всегда.

Он помнил даже это. Повадки ведущих главных каналов, тонкости аппаратных войн, привычки интервьюеров.

— Я знаю, как держать удар, Даниил, — ответила я, не отводя глаз.

— Знаю, что знаешь, — он горько усмехнулся одними уголками губ. — В девятнадцать ноль-ноль я буду в аппаратной. За стеклом. В кадр не полезу.

Он развернулся и вышел из переговорной широким, быстрым шагом, не оглядываясь. Артём бесшумно выскользнул следом.

Миронова посмотрела на часы на стене:

— Десять тридцать. До эфира восемь с половиной часов. Кира, поднимай Егора. Мне нужны все выкладки по серверам на одном листе. Полина, иди в малую комнату и выпей кофе. Через два часа начинаем прогон тезисов.

В шестнадцать сорок пять я сидела на заднем сиденье такси, глядя, как серые бетонные громады Останкинской башни и телецентра упираются в нависшие свинцовые тучи.

В ушах стоял ровный, монотонный гул. Мы прогнали структуру интервью четыре раза. Кира атаковала меня самыми подлыми вопросами, имитируя повадки Воронова, а я методично, как на тренажере, училась сбивать агрессию цифрами аудита и протоколами изоляции баз.

Я была готова. Настолько, насколько вообще можно быть готовой к публичной казни в прямом эфире.

Планшет на коленях коротко звякнул входящим уведомлением.

Письмо от гостевого редактора программы «Деловой контур». Тема: «Тайминг эфира и предварительный блок тем для П. А. Крыловой».

Я разблокировала экран.

Стандартный шаблон: приветствие, регламент гримерки, хронометраж рекламных блоков. И в самом низу, курсивом, приписка от самого Воронова:

*«Полина Андреевна, для экономии времени на подводках направляю вам первый вопрос, с которого мы откроем студию сразу после титров:

„Шесть лет назад генеральный спонсор вашей текущей благотворительной кампании Даниил Соколов официально обвинил вас в краже данных и выбросил из профессии. Сегодня вы снова делите с ним один бюджет. Объясните нашим зрителям: почему вы снова работаете рядом с человеком, который однажды разрушил вашу жизнь?“»*

Я смотрела на эти черные строчки на белом экране, пока такси плавно притормаживало у шлагбаума контрольно-пропускного пункта телецентра.

Они били прямо в сердцевину. Не в базы. Не в серверы.

В нас.

И через два часа мне предстояло ответить на этот вопрос перед миллионом человек, зная, что за темным стеклом режиссерской аппаратной будет стоять Даниил и слушать каждое мое слово.

Глава 10

Даниил

В семь утра город за окнами кабинета был вымыт до белесой серости. Морось наконец прекратилась, но небо висело так низко, что верхушки соседних башен Сити тонули в плотной вате.

После вчерашней поездки Полины в телецентр эфир у Воронова не состоялся.

Ведущий «Делового контура» оказался умнее и циничнее, чем рассчитывали в дирекции фонда. Увидев, что Крылова приехала в «Останкино» лично, не пытаясь торговаться через юристов или прятаться за пресс-секретарей, он мгновенно переиграл формат. Сорокаминутный блиц в полупустой вечерней сетке показался ему слишком мелкой добычей. Воронов перенес прямой эфир на девятый день — в вечерний прайм-тайм, привязав его к окончанию семидневного дедлайна по первому аудиторскому отчету.

Он хотел не просто драки на словах. Он ждал вывода «Скан-Аудита», чтобы в прямом эфире столкнуть заключение экспертов со старыми протоколами и устроить показательную казнь в прайм-тайм.

Полина получила двое суток передышки.

А я в восемь ноль-ноль получил доклад казначейства холдинга.

Тяжелая папка с красным стикером «Срочно. Платежи» легла на мой стол с глухим хлопком. Артём Белов стоял передо мной, прислонившись бедром к краю полированного ясеня, и вид у него был такой, словно он лично разгрузил вагон с кирпичом.

— Виктория провела решение через комитет по рискам в шесть утра заочным голосованием, — сказал он без предисловий. — Статья двенадцать, пункт четыре регламента комплаенса. «В связи с выявленными признаками регуляторных рисков и процедурой внешней проверки контрагента».

— Плановый транш? — спросил я, открывая верхний лист.

— Заморожен. В полном объеме. Восемнадцать с половиной миллионов рублей операционного финансирования благотворительного фонда «Второе дыхание» на текущий месяц — весь плановый транш по программам фонда. Платежка заблокирована до предоставления итогового заключения аудиторов. То есть до завершения текущей проверки.

Я медленно пробежал глазами по строчкам. Подписи трех членов комитета. Ланская, Савельев и начальник департамента финансового контроля. Всё юридически безупречно. Ни одного открытого нарушения. Забота о чистоте активов перед стратегической сделкой с иностранцами.

— Она бьет не по нам, Даня, — Артём потер переносицу. — Она знает, что у фонда нет собственной финансовой подушки. «Второе дыхание» живет с колес: наши транши в том числе закрывали ежедневные расходы реабилитационного центра на Шаболовке. Аренду залов, электричество для экзоскелетов, зарплаты методистов и врачей-реабилитологов. Если этих денег нет сегодня, центр через двое суток отключает аппаратуру.

На селекторе вспыхнула красная клавиша секретаря.

— Даниил Александрович, — раздался напряженный голос Анны. — В приемной Елена Сергеевна Миронова. Без записи. Настаивает на срочной встрече.

Я взглянул на Артёма. Тот коротко выругался и отошел к окну.

— Пригласите, — сказал я в микрофон.

Елена Миронова вошла в кабинет с той же железной осанкой, с какой несколько дней назад выставляла прессу из зала реабилитации.

Темно-серый шерстяной костюм, кожаная папка под мышкой, ни капли косметики. Она не стала тратить время на светские паузы. Подошла к столу, положила перед собой официальное уведомление банка о блокировке счета и посмотрела мне прямо в переносицу.

— Вы знали об этом, Даниил Александрович? — ее голос звучал ровно, с пугающей ледяной отчетливостью.

— Узнал десять минут назад, — ответил я, жестом предлагая ей кресло.

Она проигнорировала жест, оставшись стоять.

— Через сорок восемь часов компания «Энергосбыт» переводит реабилитационный центр на аварийную линию за неуплату, — отчеканила она. — Поставщик медицинского газа для криокамер останавливает отгрузку завтра в полдень. У меня на руках пациенты, которым нельзя прерывать двигательный протокол даже на сорок восемь часов. У Максима, которого вы видели несколько дней назад, начнется контрактура суставов, если робот не будет разрабатывать голеностоп ежедневно.

Она сделала паузу, давая каждому слову упасть на стол, как свинцовое грузило:

— Вы можете играть со своим советом директоров в любые игры, Соколов. Вы можете сводить счеты с отцом и делить кресла с госпожой Ланской. Но если завтра утром платеж не пройдет, я собираю прессу прямо у крыльца на Шаболовке. Я выкачу коляски с пациентами на улицу и скажу на все камеры страны: генеральный спонсор перекрыл кислород парализованным людям, чтобы спасти свои котировки. И поверьте, господин Воронов в своем пятничном эфире сделает из этой новости заглавный сюжет.

— Елена Сергеевна, — вмешался Артём от окна. — Решение принято комитетом по рискам в рамках антикоррупционного регламента. Генеральный директор не имеет права единолично отменить вето комитета без созыва внеочередного совета…

— Мне плевать на ваш совет! — впервые повысила голос Миронова, и в ее глазах полыхнула ярость женщины, привыкшей драться за чужие жизни зубами. — Вы подписали спонсорский договор три месяца назад! Вы гарантировали бесперебойность программы! Найдите способ, Даниил Александрович. Или через двое суток мы закрываем центр.

Она развернулась и вышла из кабинета. Дверь за ней закрылась без стука, но в воздухе остался запах корвалола и пыльного уличного холода.

Артём подошел к столу, посмотрел на уведомление банка и покачал головой:

— Виктория рассчитала всё до миллиметра. Она загоняет тебя в вилку. Если ты продавишь платеж через финансовый блок холдинга в обход комитета — это прямое нарушение устава. Она потребует твоего отстранения на внеочередном совете за нецелевое расходование средств в условиях конфликта интересов. Если ты не платишь — Миронова устраивает публичный ад, фонд ложится на дно, а вместе с ним тонет «Маяк». И кампания срывается.

Я сидел неподвижно, глядя на пустой лист бумаги перед собой.

Внутри поднималась знакомая, слепая волна. Тот самый первобытный импульс, с которым я жил последние десять лет: взять ресурс, сломать препятствие, залить проблему деньгами.

Я мог сделать это за пять минут.

Набрать личный счет в инвестиционном банке. Выписать чек на пятьдесят миллионов. На сто. Закрыть шестимесячный бюджет всего фонда разом. Перевести «Маяку» предоплату за три года вперед. Сказать Полине: «Брось этот чертов телемарафон, забудь про Воронова, сиди в офисе и делай свои проекты, я всё оплатил». Спасти ее. Купить ей безопасность. Запереть в золотой клетке, чтобы ни одна собака из прессы не посмела тявкнуть в ее сторону.

«Я не просила тебя меня спасать. Ни шесть лет назад, ни тем более сейчас».