- Рейтинг Литрес:3.5
Полная версия:
Анастасия Вежина Бывший, не спасай меня
- + Увеличить шрифт
- - Уменьшить шрифт
— Это юридически связывает нам руки, — глухо бросил Артём, глядя на Даниила. — Если на стороне «Скан-Аудита» произойдет сбой или они интерпретируют системную ошибку как уязвимость, мы не сможем заблокировать публикацию промежуточного отчета. Совет директоров нас разорвет.
— Совет директоров не имеет отношения к этому столу, — я подалась вперед, упираясь ладонями в край ясеня. — Либо мы играем в открытую, либо мы закрываем этот балаган прямо сейчас. Правила просты. Первое: «Скан-Аудит» получает полный, нефильтрованный слепок транзакций и запросов к базам доноров с момента старта кампании. Второе: мой руководитель аналитики Егор Самойлов получает статус технического наблюдателя с правом верификации каждого шага. Третье: Sokolov Group лишается права делать публичные заявления относительно статуса агентства «Маяк» и меня лично. Вы не адвокаты. Вы — генеральный спонсор. Вы платите деньги и проверяете целевое расходование. На этом ваши полномочия заканчиваются.
Даниил не шелохнулся.
Он сидел, слегка откинувшись на спинку простого офисного стула, сложив руки на груди. На его правом запястье блеснули тяжелые стальные часы — те самые, с сапфировым стеклом и гравировкой на обратной крышке, которую я заказывала в мастерской на Кузнецком Мосту к его двадцать восьмому дню рождения. Он до сих пор их носил.
Этот факт ударил под дых сильнее, чем любые юридические споры. Он не снял их. Шесть лет он надевал это чертово железо каждое утро.
Я заставила себя выдохнуть, выжигая эту мысль из головы. Не сейчас. Только не сейчас.
— Ты перевернула соглашение с ног на голову, Полина, — произнес он. Голос был пугающе тихим. — Ты забираешь у нас любые рычаги оперативного реагирования. Если пойдет вторая волна диффамации, холдинг будет обязан молчать и ждать вывода аудиторов.
— Да. Именно так.
— А если аудитор затянет проверку?
— «Скан-Аудит» дает промежуточный отчет через семь дней, — я не отвела взгляда. — Мы изолируем текущую кампанию. Докажем, что ни одного бита персональных данных подопечных фонда не утекло налево. А старый архив… со старым архивом мы разберемся отдельно. После того как спасем марафон.
Даниил усмехнулся — коротко, сухо, одними уголками губ. В этой усмешке не было высокомерия. В ней было странное, горькое узнавание.
— Ты всегда умела строить глухую оборону, Крылова, — негромко сказал он. — Так, чтобы ни один снаряд не пробил, даже если внутри кончаются патроны.
— Меня научил лучший специалист по осадному положению в этой стране, — парировала я. — Ты подписываешь, Даниил? Или мы расходимся?
Елена Миронова сняла очки и положила их на стол. Звук получился сухим и веским.
— Прежде чем Даниил Александрович ответит, я хочу услышать тебя, Полина.
Я повернулась к директору фонда. Елена смотрела на меня без тени мягкости. В ее взгляде был холодный, почти материнский прагматизм.
— Ты выставила жесткие условия спонсору, — сказала Елена. — Ты лишила их права голоса, ограничила их службу безопасности и поставила под удар контракт с крупнейшим холдингом. Я готова поддержать твою редакцию. Я верю в твою команду. Но цена этого равенства будет высокой.
— Я слушаю, Елена Сергеевна.
— Если аудит подтверждает, что текущая кампания чиста, ты остаешься у штурвала до самого конца. До двадцать четвертого дня. Никаких нервных срывов. Никаких попыток уйти в тень, если грязь из прошлого продолжит литься на твое имя. Даже если вы с Даниилом возненавидите друг друга окончательно и бесповоротно, вы доведете этих детей до операционных и реабилитационных центров. Твое агентство не получит ни рубля комиссии, пока последний подопечный не получит подтверждение оплаты курса. Ты принимаешь это обязательство?
Горло перехватило.
Это значило поставить на кон всё. Не просто репутацию — всё существование «Маяка». Четыре года каторжного труда, кредиты, которые мы с Кирой только-только закрыли, зарплаты шести наших сотрудников. Если мы споткнемся — агентство перестанет существовать. А мне придется каждый день, на протяжении трех недель, дышать с ним одним воздухом, смотреть на его часы, слышать его шаги за спиной и помнить, помнить, помнить каждую секунду того, как он меня предал.
Я посмотрела на Киру. Мой партнер едва заметно сжала челюсти и кивнула. Один раз. Мы шли до конца.
— Я принимаю условия, Елена Сергеевна, — четко произнесла я. — «Маяк» доведет кампанию до прямого эфира двадцать четвертого дня. При любых обстоятельствах.
Елена перевела взгляд на Даниила:
— Теперь вы, Даниил Александрович. Десять часов ноль одна минута. Дедлайн наступил.
Артём Белов шумно втянул воздух сквозь зубы:
— Даня, не делай этого. Совет…
— Замолчи, Артём, — не повышая голоса, оборвал его Даниил.
Он протянул руку, взял со стола экземпляр с моими правками. Достал из внутреннего кармана пиджака тяжелую перьевую ручку из матового черного титана.
Я затаила дыхание.
Я ждала торга. Ждала, что он начнет выбивать хотя бы пункт о предварительном согласовании релизов, попытается оставить за собой право последнего слова, проявит хоть каплю той бешеной, удушающей потребности контролировать реальность, которая шесть лет назад разрушила нас обоих. Мужчина, которого я знала, не умел уступать. Он ломал стены лбом или покупал тех, кто эти стены строил.
Даниил перевернул страницу.
Кончик пера коснулся бумаги. Быстрый, размашистый росчерк на сорок восьмой странице. Чернила легли густо, влажно впитываясь в волокна.
Он подписал все три экземпляра. Без единой правки. Без единого возражения.
Затем закрыл ручку, спрятал ее в карман и пододвинул документы мне.
— Подписывай, Полина.
Его пальцы на секунду задержались на краю листа рядом с моими. Кожу обожгло сухим, покалывающим жаром, будто между нами проскочил статический разряд. Я заставила себя не отдернуть руку.
Я взяла ручку у Киры и поставила свою подпись рядом с его автографом.
Две фамилии. Крылова и Соколов. Снова рядом на одном официальном бланке. Только теперь между ними не было подчинения. Была война, зафиксированная юридическим протоколом.
Елена Миронова забрала свой экземпляр, прижала его ладонью и шумно, с облегчением выдохнула:
— Соглашение вступает в силу немедленно. Артём Борисович, передайте техническому директору фонда контакты старшего аудитора. Егор Самойлов подключается к зеркалу через сорок минут. Мы начинаем работу.
Она поднялась, давая понять, что протокольная часть завершена. Кира тут же встала, доставая телефон, чтобы набрать Егору. Артём, мрачнее грозовой тучи, начал сгребать свои бумаги в кожаный портфель.
Даниил поднялся последним. Он не ушел сразу. Дождался, пока Артём и Елена выйдут в коридор, обсуждая технические параметры шифрования.
Кира деликатно шагнула к выходу, бросив на меня быстрый предостерегающий взгляд, и прикрыла дверь, оставив нас в полумраке цоколя.
— Довольна? — тихо спросил Даниил.
Он стоял по ту сторону стола, высокий, неподвижный, с руками, опущенными вдоль тела. В полумраке комнаты его серые глаза казались почти прозрачными.
— Я получила рабочие гарантии, — ответила я, собирая листы в папку. Голос предательски сел, и мне пришлось прокашляться. — Ничего личного, Даниил. Только бизнес.
— «Ничего личного», — он повторил эти слова медленно, смакуя их горький, пустой вкус. — Ты вычеркнула из соглашения право на нашу защиту. Ты понимаешь, что если Виктория решит ударить по тебе лично через медиа, я не смогу официально выставить юридический блок холдинга, чтобы заткнуть им глотки?
Я замерла, держа папку на весу.
— Виктория? При чем здесь Виктория Ланская?
Даниил осекся. На долю секунды на его лице промелькнуло раздражение на самого себя — он сказал лишнее. Но тут же маска вернулась на место: холодная, непроницаемая броня топ-менеджера.
— При том, что совет директоров неоднороден, Полина. И не все там в восторге от того, что генеральный спонсор тратит миллионы на проект, вокруг которого крутится медийный скандал.
— Мне не нужна защита твоего юридического блока, Соколов. Я сказала тебе это вчера и повторю сегодня: я умею держать удар сама. Твоя задача — не лезть под руку и обеспечить доступы к серверам.
Я сделала шаг к двери, но он вдруг негромко произнес:
— Ты пьешь холодный кофе, когда злишься.
Я остановилась как вкопанная. Сердце пропустило глухой, тяжелый удар.
— Что?
— Ты никогда не греешь чашку, если злишься или боишься не успеть, — он смотрел на бумажный стаканчик, который Кира принесла мне из кофейни и который сиротливо стоял на краю стола с остывшей, подернутой пленкой жижей. — Забываешь про него, а потом пьешь залпом ледяной. Шесть лет прошло, а привычка осталась.
Воздух в комнате словно выкачали насосом.
Это было запрещенным приемом. Не угрозы, не корпоративный шантаж, не попытки давить авторитетом — а вот эта чертова, интимная память о мелочах, которую невозможно было вытравить ни годами разлуки, ни чужими постелями, ни сотнями закрытых проектов. Он помнил. Он видел это прямо сейчас.
— Кофе остыл, потому что твои юристы прислали проект на четыре часа позже обещанного, — холодно бросила я, поворачивая дверную ручку. — Не ищи скрытых смыслов там, где есть только твоя непунктуальность.
Я вышла, не дожидаясь ответа, и захлопнула дверь.
В такси по дороге обратно на Берсеневку я молчала. Кира висела на телефоне, координируя подключение Егора к тестовому стенду «Скан-Аудита». За стеклом мелькали мокрые набережные, серые гранитные парапеты Москвы-реки и тяжелые осенние кроны деревьев.
В кармане завибрировал рабочий телефон. Сообщение в защищенном мессенджере от Егора Самойлова.
«Шлюз открыт. Аудиторы залили первый массив системных журналов архивного хранилища и текущей базы фонда. Сверяем контрольные суммы».
Через три минуты экран вспыхнул снова.
«Полина, срочно. Зайди в защищенную панель. Тут странное».
Я торопливо открыла планшет, ввела ключ двухфакторной аутентификации и провалилась в рабочую среду аналитиков.
На экране висели две временные шкалы. Верхняя — дата утверждения текущей благотворительной кампании «Право на шаг» попечительским советом фонда: третье сентября.
А внизу горела красная строчка, выделенная маркером Егора.
Системная метка архивного файла из рассылки Ковалева — того самого скана шестилетней давности с подписью Даниила, в котором меня обвиняли в сливе клиентских баз.
«Дата формирования цифрового пакета и выгрузки из закрытого корпоративного хранилища Sokolov Group: пятое сентября, 23:14».
Я уставилась на экран, чувствуя, как по спине пробегает морозная, колючая волна.
Файл не лежал в сети годами. Его не раскопали дотошные журналисты в старых архивах.
Его выгрузили из защищенного хранилища компании ровно через двое суток после того, как фонд официально утвердил «Маяк» в качестве генерального подрядчика. Кто-то внутри Sokolov Group целенаправленно залез в закрытый архив, достал старый труп, упаковал его в удобный для медиа формат и держал палец на спусковом крючке до вчерашнего утра.
Кто-то готовил эту казнь заранее. И этот «кто-то» сидел на самом верху.
Глава 4
Даниил
К семи вечера дождь перешел в мелкую, липкую морось, от которой огни набережной двоились в тройных стеклопакетах сорок шестого этажа.
Я стоял у кофемашины в приемной, глядя, как темная струя наполняет керамическую кружку. Поймал себя на том, что смотрю на пар и выжидаю ровно сорок секунд, пока температура не опустится до терпимой.
«Ты пьешь холодный кофе, когда злишься».
Ее фраза из цоколя фонда до сих пор сидела в горле колючей рыбьей костью. Полина не оглянулась, не замедлила шаг, не бросила в меня ни одной из тех горьких, бабьих фраз, которых ждет любой виноватый мужчина, чтобы получить хоть какой-то повод для оправдания. Она просто захлопнула дверь. И оставила меня с подписанным соглашением, в котором вычеркнула любую возможность для холдинга открыть рот в ее защиту.
Она ждала, что я сломаюсь на первом же метре. Что я приду к ней через сутки с опущенными глазами и скажу: «Полина, юристы не пропускают, служба безопасности заблокировала шлюзы, регламент не позволяет». Мой отец делал так сотни раз: давал обещание на словах, а потом разводил руками и кивал на протоколы, которые сам же и написал.
Тяжелая дверь приемной распахнулась.
Вошел Артём Белов. За ним, отдуваясь и вытирая платком лысеющий лоб, семенил Зубов — начальник управления информационной безопасности холдинга. В руках у Зубова была толстая папка с грифом коммерческой тайны, на лице — выражение священного ужаса чиновника, которого заставляют собственноручно открыть ворота крепости осаждающим.
— Даниил Александрович, мы не можем этого сделать, — с порога начал Зубов, даже не взглянув на остывающий кофе. — Я ознакомился с протоколом, который прислал аудитор фонда. Они запрашивают сквозной дамп системных журналов маршрутизации корпоративного хранилища за весь сентябрь. Не только благотворительного субдомена, понимаете? Они требуют сырые логи корневого сегмента.
Я медленно взял чашку, отпил глоток и посмотрел на Артёма. Тот молча закрыл за собой дверь на ключ и прислонился спиной к створке.
— В чем конкретно проблема, Зубов? — спросил я ровно. — Частное соглашение подписано. Экспертная компания аккредитована. Фонд имеет право проверить происхождение файла.
— Проблема в регламенте ИБ, утвержденном комитетом по рискам три года назад! — Зубов потряс своей папкой. — Корневой сегмент содержит телеметрию смежных подразделений. Там транзакции проектного финансирования, там лог-файлы переговоров с «Норд-Холдингом», там служебная переписка директоров! Если мы передадим внешний дамп компании «Скан-Аудит», любая утечка с их стороны станет основанием для расторжения международных контрактов. Я, как офицер безопасности, накладываю вето. Я не открою шлюз без письменного согласия председателя комитета по рискам.
— А председатель комитета по рискам у нас — Виктория Ланская, — негромко добавил Артём от двери.
Гудел только компрессор кулера.
Я подошел к рабочему столу, поставил кружку на темное дерево и сел в кресло.
Все сходилось в одну точку. Виктория знала внутренние регламенты лучше, чем собственную биографию. Ей даже не нужно было отдавать прямых приказов — система безопасности, выстроенная в компании, работала на блокировку любого внешнего вмешательства автоматически. Зубов просто делал свою работу по инструкции. Если я пойду на комитет по рискам — Виктория затянет согласование на две недели. До марафона останется меньше десяти дней, спонсоры фонда разбегутся, кампания захлебнется, а Полина… Полина останется один на один с обвинением в том, что она снова сорвала запуск и сбежала от проверки.
«Я вытяну то, подо что подписалась. А теперь отойди в сторону и не мешай мне спасать мою».
Она не сбежит. Она встанет под камеры и назовет вещи своими именами. Скажет, что Sokolov Group заблокировал доступ к техническим следам. И будет абсолютно права.
— Оставьте нас, Зубов, — сказал я.
Начальник СБ опешил:
— Но, Даниил Александрович, вопрос выгрузки…
— Выйдите в приемную и подождите пять минут.
Зубов бросил растерянный взгляд на Артёма, но против тона генерального директора возражать не посмел. Боком протиснулся в дверь и тихо щелкнул замком.
Артём отошел от двери, бросил свой блокнот на стол и сел напротив меня. Его лицо было серым от напряжения.
— Не вздумай, Даня, — тихо, но с нажимом произнес он. — Я по твоим глазам вижу, что ты собираешься сделать.
— У тебя есть другое процессуальное решение?
— Другое решение — запросить выгрузку только деперсонализированных метаданных через юридический отдел. Это займет три дня, но будет полностью легитимно.
— У нас нет трех дней, Тёма. Через три дня Ковалев выпустит вторую часть расследования. К нему подключатся федеральные телеканалы. У Мироновой попечительский совет собирается в пятницу. Если к утру аудитор не получит полный массив, фонд расторгнет договор с «Маяком».
— И черт с ним, с этим договором! — Артём сорвался на полушепот, подавшись вперед. — Ты головой думаешь или старыми долгами перед Крыловой? Виктория только и ждет, чтобы ты совершил должностное преступление. Если ты сейчас подпишешь прямое распоряжение на обход блокировки СБ в обход комитета по рискам, это будет прямое нарушение четырнадцатой статьи устава холдинга. Превышение полномочий единоличного исполнительного органа.
Он ткнул пальцем в стол:
— Она потребует внеочередного совета директоров при первой возможности. Положит на стол рапорт Зубова о несанкционированном вскрытии корневого шлюза и будет добиваться твоего отстранения. Ты потеряешь компанию, Даниил. Из-за чего? Из-за того, что шесть лет назад струсил и не послал отца к черту?
Слова Артёма хлестнули по лицу, как мокрая ветка.
Он был единственным, кто имел право говорить со мной так. Потому что он помнил ту ночь шесть лет назад. Помнил кабинет отца, запах валидола и коньяка, крики за закрытыми дверями и меня — двадцативосьмилетнего вице-президента, который сидел над бланком приказа об увольнении Полины и думал, что спасает ее от тюрьмы, а спасал собственное наследство.
Я посмотрел на свои руки. Те самые руки, которыми подписал ту бумагу.
— Я потерял компанию в тот день, когда решил, что ради нее можно переступить через человека, Тёма, — сказал я глухо. Голос даже не дрогнул. — Все эти шесть лет я просто охранял отцовский замок. Хватит.
— Это романтический бред, — процедил Артём. — Она даже спасибо тебе не скажет. Ты слышал, что она заявила сегодня? Ей плевать на тебя. Она пришла за своей работой.
— И она получит возможность ее сделать, — я открыл нижний ящик стола, достал гербовый бланк распоряжения генерального директора и придвинул к себе клавиатуру. — Зови Зубова.
Артём тяжело, шумно выругался сквозь зубы, но поднялся и распахнул дверь:
— Зубов, зайдите.
Начальник СБ вошел на цыпочках, сжимая свою папку обеими руками на животе.
Я не стал тратить время на прелюдии. Пальцы быстро набрали текст распоряжения. Сухой, чеканный канцелярский язык, за которым стоял юридический эшафот:
«В рамках исполнения трехстороннего соглашения о комплаенс-аудите от 21 сентября сего года, приказываю: департаменту информационной безопасности предоставить аккредитованным экспертам ООО „Скан-Аудит“ изолированную неизменяемую копию журналов доступа корневого сегмента за период с 1 по 20 сентября. Ответственность за сохранение режима конфиденциальности смежных систем и персональную материальную ответственность за возможные последствия возлагаю на себя лично. Генеральный директор Д. А. Соколов».
Я распечатал лист на бесшумном принтере. Достал перьевую ручку, расписался и поставил гербовую круглую печать.
Бумага легла перед Зубовым.
— Номер в канцелярии зарегистрируете завтрашним числом. Копию распоряжения подшейте к протоколу аудита, — сказал я. — Шлюз открыть в течение тридцати минут. Эксперты «Скан-Аудита» и технический представитель фонда Самойлов должны получить доступ к зеркалу до девяти вечера.
Зубов посмотрел на подпись, потом на Артёма, ища поддержки, но юрист стоял с непроницаемым лицом, глядя в стену.
— Это прямое нарушение протокола совета… — пролепетал безопасник.
— Это прямой приказ вашего работодателя, Зубов, — отрезал я. — Либо вы исполняете его через двадцать девять минут, либо к десяти вечера на моем столе лежит ваше заявление по собственному желанию. Выбирайте.
Зубов сглотнул, схватил лист со стола и торопливо, почти бегом выскочил из кабинета.
Мы снова остались вдвоем.
Артём подошел к столу, посмотрел на опустевшую подставку для документов и покачал головой:
— Ты только что лично положил Виктории в руки гранату без чеки. Завтра утром она получит уведомление канцелярии.
— Пусть получает. К тому моменту аудитор уже заберет данные. Отозвать их назад она не сможет.
Я встал, подошел к окну и прислонился лбом к холодному стеклу. Внутри не было облегчения. Было странное, мертвое спокойствие человека, который только что сделал шаг с парапета.
Полина была там, на Берсеневке, в своем полуподвальном офисе, в окружении команды, которую построила с нуля, без единого моего рубля. Она боролась за свое право говорить. А я только что заплатил частью своей власти за то, чтобы у нее были факты, а не пустые надежды.
И самое чертовски правильное во всем этом было то, что она никогда не узнает, чего мне стоила эта подпись. Я запретил Артёму даже заикаться об этом перед Мироновой. Никаких благородных жестов. Никаких кредитов доверия. Только работа.
К десяти вечера офис практически опустел.
На рабочем ноутбуке Артёма, подключенном к защищенному каналу «Скан-Аудита», вспыхнуло уведомление о завершении синхронизации первого пакета логов. Мы сидели в малой переговорной, где воздух пропах остывшим чаем и табаком — Артём все-таки сорвался и выкурил две сигареты в форточку серверной.
На экране развернулась консоль аудитора.
Старший технический эксперт «Скан-Аудита» Вайсберг — сухопарый педантичный немец с тридцатилетним стажем в цифровой криминалистике — вывел видеосвязь. На соседней плашке окна беззвучно висела аватарка Егора Самойлова из «Маяка»: парень работал молча, методично сверяя контрольные суммы хешей.
— Господа, мы закончили первичную валидацию выгрузки, — голос Вайсберга в наушнике звучал монотонно, с легким металлическим акцентом. — Массив аутентичен. Спасибо за оперативное предоставление прямого зеркала, господин Соколов. Это сэкономило нам минимум сорок восемь часов.
— Что с файлом из рассылки прессе? — спросил я, глядя на бегущие строки кода.
— Мы сопоставили скан служебной записки восемнадцатого года, опубликованный каналом господина Ковалева, с оригинальным архивным хранилищем компании, — Вайсберг переключил экран, выводя сравнительную таблицу метаданных. — Результат однозначен. Вброс не является случайной архивной утечкой. Это компиляция, созданная внутри вашей корпоративной сети пятого сентября в двадцать три часа четырнадцать минут.
— Это мы уже знаем, — глухо бросил Артём. — Аналитик «Маяка» нашел эту метку утром.
— Вы знаете только время, господин Белов. А мы теперь видим маршрут.
Вайсберг увеличил блок технических заголовков:
— Исходный документ не просто отсканировали из бумажного дела. Его запросили через шлюз резервного копирования исторического реестра. Причем запросили с физического терминала, находящегося внутри периметра Sokolov Group. И вот здесь начинается самое интересное. Метаданные были намеренно модифицированы.
— Что значит — модифицированы? — я подался вперед к экрану.
— Тот, кто готовил этот файл к публичному вбросу, зачистил идентификаторы сессии пользователя и подменил контрольную сумму архиватора, чтобы скрыть, с чьей именно учетной записи производилась выгрузка. Но подчистили грубо. В структуре документа остался так называемый цифровой фантом — фрагменты промежуточного буфера обмена.
Вайсберг нажал клавишу, и на экране высветилась текстовая расшифровка шестнадцатеричного кода.
Несколько строчек служебных комментариев, оставшихся в теле модифицированного файла.
Я впился глазами в эти строки, и в висках застучала тяжелая, раскаленная кровь.
В служебном поле черновика, прикрепленного к скану, значилась внутренняя пометка:
«Проект „Каскад-18“. Рабочий массив сегмента 4-Б. Использовать формулировку приказа № 114/к: „несанкционированный доступ по инициативе исполнителя без письменного согласования комплаенс-контроля“».
У меня перехватило дыхание.
«Каскад-18».
Этого кодового названия не было в открытых релизах. Его не было в официальном приказе об увольнении Полины, который пошел в отдел кадров. Его не было ни в одном судебном или публичном документе.
Это было закрытое рабочее название того самого экспериментального проекта шестилетней давности, в рамках которого отец приказал расширить выборку за счет закрытого клиентского сегмента. Черновик служебной записки с формулировкой «по инициативе исполнителя без письменного согласования» хранился в закрытом архивном контуре, доступном лишь узкому кругу людей, работавших с «Каскадом».
— Твою мать, — очень тихо, одними губами произнес Артём рядом со мной. Он тоже узнал этот код. Он вел ликвидацию последствий того проекта шесть лет назад.
На экране замигал значок аудиоканала Самойлова. Аналитик «Маяка» включил микрофон. Его молодой, напряженный голос прозвучал в тишине кабинета резко и отчетливо:
— Господин Соколов. Вы видите то же самое, что и мы?
Я заставил себя разжать челюсти. Голос прозвучал пугающе спокойно:
— Вижу, Егор.
— Этот файл не просто достали из архива, — быстро продолжал парень. — Его склеили из двух разных документов. Подлинный скан служебной записки об увольнении Полины Андреевны соединили с рабочим черновиком проекта шестилетней давности, чтобы создать видимость, будто она лично санкционировала использование закрытого сегмента. И сделали это внутри вашего здания.
