Ан. В. Шамани Сэндвич из Юбари, или Паноптикум трех времен

ГЛАВА 3. НА БУЛЬВАРЕ СЕН-ЖЕРМЕН, ИЛИ ЕДИНСТВО ЧЕТЫРЁХ ЧЕТЫРЁХ ПРОТИВОПОЛОЖНОСТЕЙ

Париж, 1983 год.

Профессор Лурье, статный мужчина в голубом стильном костюме с золотыми очками на кончике носа, смотрел сверху вниз на трёх молодых людей, сидевших за столом, заваленным книгами.

— Друзья мои! — сказал он. — Вы говорили, что вам нужен четвёртый компаньон для аренды апартаментов. Вот, пожалуйста, рекомендую, Мишель Гросс, — он кивнул на меня, стоявшего слева от него с небольшим кожаным саквояжем. — Думаю, вы останетесь довольны совместным проживанием.

— Между прочим, — Лурье заговорщически подмигнул, — товарищ Гросс сбежал из Советского Союза. Думаю, ему есть что рассказать. Дэвид, покажи Мишелю его комнату, — обратился он к темнокожему пареньку в роговых очках.

Профессор, дружески похлопав протеже по плечу, попрощался с хозяевами и ушёл, оставив меня под прицелом трёх пар любопытных глаз. Я осмотрел зал: чисто, уютно, просторно, и до университета рукой подать, потом повесил куртку и, подойдя к столу, поочерёдно протянул каждому руку, закрепляя знакомство.

Слегка полноватого парня с ехидным взглядом, высоким лбом и светлыми волосами звали Вэл Стивенсон. Он был родом из США. Чак Цзян, коренастый, спортивный, с играющими под футболкой мускулами — китаец, родившийся во Франции. Его родители уже давно проживают на Лазурном Берегу. Дэвид Сервие приехал из Алжира.

Хозяева настороженно изучали меня, точно героя шпионского триллера, ещё бы, беглец из СССР, да ещё поселился у них в квартире, да от него можно ожидать что угодно. Совершенно непонятно, как вести с человеком из дикой холодной коммунистической страны.

После неловкой паузы, Вэл, коверкая слова, закинул удочку.

— Ты есть немного русский человек? Ты убежал от медведей? Ты пьёшь много-много водка? У тебя есть бла-ла-ла-лайка? — последнее слово он выговаривал с минуту.

— Вэл, прекрати, — осадил шутника Дэвид. — Человек с дороги, пускай отдохнёт, потом поговорим.

Но тот не унимался и продолжал допрос:

— Почему ты есть такой загорелый? Ты есть азиат? Ты работал на коммунистических плантациях рабом? Ты понимаешь по-французски? Скажи: «Эйфелева башня».

Прищурив глаз, я зловещим шёпотом ответил на чистом французском языке:

— Медведей там уже нет, так как из секретной лаборатории КГБ сбежала стая диких каннибалов. Они вначале сожрали всех зверей на улицах, а затем принялись за людей. Потом людоедов отловили и отправили в Европу поедать наглых, мерзких америкашек! — последние слова я проорал, скорчив зверскую физиономию и потянувшись руками к горлу Вэла.

Тот заорал от неожиданности и, пытаясь спастись, резко оттолкнулся от пола ногами и, неловко взмахнув руками, завалился назад вместе со стулом, выдав при этом сочное ругательство, означающее крайне сильное недовольство и удивление.

Дэвид с Чаком захохотали и захлопали в ладоши.

— Наконец-то управа нашлась на Вэла и его юмор, — сказал китаец.

Вечером мы пили вино, и я коротко рассказал свою биографию. Родился в Париже в 1963 году. Мама — француженка, отец — русский немец, торговый представитель СССР во Франции. Когда мне было пять лет, отца вернули в Союз и сделали невыездным, а мы с мамой остались во Франции. Мне исполнилось десять лет, когда она вместе со своим братом и сестрой погибла в автокатастрофе, и в результате я оказался у отца в СССР.

В Москве окончил школу и сдавал экзамены в университет на факультет журналистики. Провалился. Призвали в армию, где я отслужил два года на юге страны, поэтому такой загорелый. После окончания службы мне, владеющему четырьмя языками, органы безопасности сделали предложение, от которого, по их мнению, невозможно отказаться. Для гарантии шантажировали, что в случае отказа у моих родственников возникнут большие неприятности. Органам я ответил, мол, хорошо, летом отдохну после армии, а в сентябре мы вернёмся к этой теме. Сам же всё рассказал отцу, и он по своим каналам достал мне путёвку в Югославию. Оттуда меня нелегально через горы переправили в Албанию, где я прямиком отправился во французское посольство.

После прибытия в Париж меня месяц проверяли спецслужбы, а потом я жил у профессора Лурье, друга и однокашника моей мамы, где готовился к сдаче экзаменов экстерном за первый курс.

Соседи, затаив дыхание, слушали рассказ о моих приключениях.

— Живём мы парниковой жизнью, как орхидеи. Тоска смертная. У тебя же уже столько приключений и впечатлений, — позавидовал Вэл.

Да уж, впечатлений, конечно, много, даже чересчур много, поскольку я не сказал им главного о своей армейской службе. На призывном пункте меня сразу забрал майор и отвёз в разведывательно-диверсионную школу.

«Ты фактически готовый шпион, — сказал он, — четыре языка знаешь в совершенстве, чемпион Москвы по дзюдо и мастер спорта по фехтованию. Но предупреждаю сразу, что легко тебе в школе не будет. Там гоняют ради вашего же блага, чтобы научить выживать в любой ситуации».

Первые недели в учебке к вечеру все новобранцы просто умирали — только курсанты доползали до коек и не успевали закрыть глаза, как звучала команда: «Рота, подъём!» И впереди был еще один день адских учений.

Спустя семь месяцев меня отправили в Афганистан, в спецподразделение, выполнять интернациональный долг. До сих пор мне непонятно, какой долг и кому мы отдавали. Благодаря суровой школе в учебной части я остался жив. Несколько ран и рубцов на теле — это так, ерунда. Неделя в госпитале, и вперёд — труба зовёт, двигай на передний край, рядовой Михаил Гросс. Иностранные языки мне в Афгане не пригодились. С кем там на французском или немецком разговаривать? С душманами?

И вот я в Париже, сижу с желторотыми пацанами в центре Латинского квартала и блаженствую. Господи, неужели я вернулся на Родину живым и здоровым?!

Во время общения практичный Вэл спросил:

— На какие деньги ты собираешься существовать? Из-за железного занавеса отец вряд ли что-то сможет перечислить.

— Мама открыла вклад на моё имя, как только отец покинул нас, — ответил я. — Денег на жизнь и учёбу хватит.

Я не стал говорить, что на моём счёте три миллиона франков, квартиру же с компаньонами искал не для экономии, а чтобы в одиночестве не сойти с ума от армейских воспоминаний, в то время для меня было крайне необходимо простое человеческое общение.

***

С момента моего появления на бульваре Сен-Жермен прошло всего несколько месяцев, но, к моему удивлению, я быстро нашёл язык с соседями. Более противоположных по характеру, менталитету и взглядам на жизнь людей было тяжело найти. Первой точкой соприкосновения наших общих интересов оказалась литература, так как все четверо оказались запойными книгоголиками. Мы много читали и ночами напролёт могли спорить о понравившейся книге. Фантастика, история, детективы, классика…

Мы без разбора глотали все жанры, передавая друг другу эстафетной палочкой ту или иную книгу. Также нас объединяла любовь к его величеству футболу, а еще к прекрасному полу и вину, причём одно другому совершенно не мешало и не противоречило. К тому же все четверо умудрялись сносно учиться и не балансировать на грани вылета из университета.

Прошедший Афганистан, видевший смерть боевых друзей, я накрепко прикипел к соседям, по сути, не познавших ещё толком настоящей жизни. Для меня общение с ними стало спасительным шансом забыть о кровавой бойне, через которую мне пришлось пройти. Будучи старше всего на два года, я иногда до смешного, а иногда до слёз чувствовал, какая пропасть в мироощущении между мной и друзьями. Как же они в то время были порой забавны, светлы и наивны.

Вскоре мы стали не разлей вода, при этом иногда ссорились, спорили о книгах, жизни, женщинах, футболе, мирились и снова спорили, и ругались. Дэвид нас называл: «Единство четырёх противоположностей».

Чак происходил из семьи китайцев, жившей во Франции третье поколение. Его дед приехал с большой семьёй на Лазурный Берег в конце прошлого века и открыл ресторан, ставший скоро популярным. Со временем они открыли ещё один, второй… сейчас у семьи Цзян пять процветающих ресторанов на Лазурном побережье. Чак, будучи истинным китайцем, трудолюбив и упорен. Перфекционист во всём. Физически силён, постоянно ходит заниматься в атлетический зал. Он не хотел в будущем финансово зависеть от семьи и по окончании университета стал работать в представительстве крупной китайской компании, где сейчас занимает солидную должность. До сих пор не женат.

Дэвид до поступления в университет жил в Алжире в многодетной семье. Отец его занимал хорошую должность в порту и имел возможность дать образование старшему сыну. Дэвид — умница, тихий, спокойный интеллигентный паренёк, учился лучше нас всех, здорово играл в шахматы. Кумиром у него был Мартин Лютер Кинг. Всегда рассудительный, с железной логикой и единственный, кто мог утихомирить Вэла мирным путём без лишних дискуссий и ругани, а это не каждому дано, поскольку проверено было на многих и не раз. После университета он женился, стал работать в крупной логистической компании и вскоре успешно зашагал по карьерной лестнице. Развёлся. Двое детей.

Вэл живёт в Париже с десяти лет, его родители работали в посольстве США, но в итоге они уехали, а сын остался учиться во Франции, настолько прикипел к стране. Вэл шёл и идёт по жизни перекати-полем, весело и бесшабашно. Он сначала делает шаг, затем начинать думать, что, собственно, совершил. К его хобби — коллекционирования неприятностей часто приходилось подключаться мне, разгребая и разруливая его косяки, но он абсолютно не волнуется по этому поводу и сейчас. Кто ещё, если не друг, должен помогать в беде? Вопрос, естественно, риторический, поскольку именно для этого друзья и существуют на белом свете. Вэл вёсел, остроумен, интеллектуал с феноменальной памятью.

Одна особенность перевешивает все его недостатки: он искренне нас любит и отдаст нам последний гамбургер. Однажды мне пришлось скрываться у него дома несколько дней от неких криминальных товарищей, чьё гнездо я разворошил, занимаясь журналистским расследованием. Хозяин, несмотря на протесты, положил меня в свою спальню и лёг на матрас перед дверью, сказав абсолютно искренне, что меня достанут только через его труп. Вот такой у нас Вэл — американец. После окончания университета он остался там преподавать и через два года женился на студентке. Двое детей. Недавно получил звание профессора. В семье умело исполняет роль неунывающего подкаблучника.

С годами наша дружба только крепла, такое иногда случается.

ГЛАВА 4. ТАКУЮ ДРУЖБУ ЗА ДЕНЬГИ НЕ КУПИШЬ, ИЛИ ЗАГАДОЧНОЕ ПОСЛАНИЕ ОТ УЖА-ГРАМОТЕЯ

Из воспоминаний меня вывел голос Вэла:

— Деньги, поверь, это ерунда, тем более машина-то застрахована! Главное, это наша дружба, правда, Майкл? Такую дружбу за деньги не купишь! — возвестил он и радостно хлопнул меня по плечу. — Всё будет окей! Габариты поменяем, бампер выправим, багажник подрихтуем и подкрасим, короче, станет как новая.

Чак привёл из усадьбы садовника со сторожем, и «мерседес» под деятельным руководством Вэла нежно поставили на землю. Когда же я сел за руль и завёл двигатель, то окрестности огласил негодующий и печальный рёв дикого слона в брачный период, чьё ухаживание и вполне законные притязания покрыть собой особь противоположного пола, было с унизительным пренебрежением отвергнуты капризной самкой. Возможно, у мадам неожиданно заболела голова? Кто знает?

— Глушитель треснул пополам, — поставил диагноз профессор.

Вэл не умел долго переживать и нервничать. Гром и молнии его миновали, солнышко вновь светило над беспечным другом, а мир снова был прекрасен своей красотой и гармонией.

Когда я с невероятным грохотом добрался до усадьбы, то сразу же спросил у садовника:

— Здесь есть поблизости какая-нибудь автомастерская?

— Не знаю, — ответил тот, — деревня находится в десяти километрах, там у местных и узнаёте.

— Ладно, завтра поедем. Давайте, сегодня устроим чемпионат по рыбной ловле, — предложил я. — Кто меньше всех поймает, тот весь улов и потрошит. На ужин приготовим рыбу горячего копчения, будет прекрасная закуска под белое вино.

Здоровая конкуренция и пари в нашем дружном коллективе пользовались большим уважением. Глаза моих товарищей заблестели в предвкушении очередной рыболовной баталии.

— Ловим с лодок спиннингом на блесну. Пойманную рыбу взвешиваем и определяем победителя. Предлагаю организовать призовой фонд и сброситься по пятьсот франков. Победитель получает всё, — предложил Чак.

Не теряя времени, Вэл пошёл налаживать свой боевой японский спиннинг, подаренный ему после моей командировки в Страну восходящего солнца. Дэвид с Чаком последовали его примеру. А я, достав из помятого багажника старый, потрёпанный чемоданчик с леской, грузами и блеснами, открыл его и залюбовался сокровищами, переливающимися в свете солнечных лучей. Уложенные рядами блёсны походили на боевые патроны, готовые в мгновение взлететь со свистом над поверхностью озера и вонзиться в водную гладь, чтобы начать славную охоту.

Вэл, Чак и Дэвид обычно с сочувственным пренебрежением смотрели на моё, как они выражались, кладбище металлолома. Друзья считали себя продвинутыми рыбаками, поскольку выписывали специальные журналы с таблицами и графиками: где, когда и чем добывать живое серебро.

Мои же блёсны были собственноручно сделаны из тонкой нержавеющей стали или латуни с использованием свинца, олова, паяльника и прочих подручных материалов. Когда своими руками изготавливаешь орудие лова: паяешь, шлифуешь, полируешь, то получаешь неслыханное удовольствие при добыче рыбы. От вида моих самодельных приспособлений у товарищей начинался нервный тик, и они спешили поскорее вернуться к своим фирменным ящикам, где стройными рядами расположились снасти от лучших мировых производителей. А у меня до сих пор перед глазами стоит картина из детства, когда мой дед с надвинутыми на нос очками сидел, высунув от усердия кончик языка, и паял очередную блесну. Струился сизый дымок, и по всему дому пахло припоем и канифолью…

***

Мы пожелали удачи друг другу и разошлись на лодках в поисках удачи. Во время рыбалки произошёл удивительный случай, создавший сильную сумятицу в моей голове. Только я поймал очередную щуку и, достав из зубастой пасти крючок, поднял голову, как увидел на корме, загорающего на лавке, знакомого ужака с ободранной спиной. Гад невозмутимо и безбоязненно смотрел на меня и даже поприветствовал длинным раздвоенным языком, а потом замер и надолго задумался о своём змеином — сокровенном.

Я так и не понял, когда и каким образом он оказался в лодке. Что тут сказать? Чудеса! Ладно, загорай, старина, не жалко. Места всем хватит, а если пожелаешь рыбки отведать, то обращайся. Но незваный гость не обратил на меня внимания и продолжил принимать солнечные ванны.

Спустя четыре часа, когда моя лодка была вблизи берега, куда только что причалили остальные рыбаки, уж встрепенулся и с грациозной вальяжностью выскользнул из лодки. Попав в родную стихию, он неожиданно заметался под водой замысловатыми кренделями, при этом из его пасти била, словно из поливочного шланга садовника, густая струя тёмных шариков. Когда он исчез, в глубине водоёма появилась огромная люминесцентная надпись на латинском языке, составленная из светящихся башковитых головастиков, лениво шевелящих хвостиками на холостом ходу: «EXPECTANS», что означало: жду.

Я, одуревший, смотрел на проделки змеюки, но через мгновения буквы, то есть головастики, разбежались, то есть расплылись врассыпную, как тараканы при виде тапка, вслед своему хозяину — гаду пишущему. Что за бред?! У меня что, помутнение рассудка? Последствия весёлой гулянки? Дипломированный бармен случайно в свои фирменные напитки мадагаскарские галлюциногенные корешки замедленного действия не добавил? Иначе откуда это странное видение взялось?

Посвящать друзей в происшедшее я не стал, да и о чём говорить-то? Про ужа-грамотея, назначившего человеку непонятно где свидание? Да они, заразы, просто засмеют и отправят к врачу, мне эти юмористы-приколисты хорошо знакомы: «Гражданин Майкл Гросс! Вас ожидает уж-грамотей неизвестно где и когда. Спешите, но не бегите, а лучше к психиатру сходите!»

***

— Я точно знаю, что это проделки твоего осетра, — обиженный Вэл указывал пальцем на родимое пятно на моей руке в виде Царь-рыбы. — Это он приманивает к тебе рыбу.

Друг с нескрываемым восхищением смотрел на добычу, бьющуюся на дне моей лодки. Чак с Дэвидом сегодня более удачливые в рыбалке, чем Вэл, спокойно укладывали трофеи в брезентовые сумки.

— Начинай рыбу потрошить, а мы сейчас передохнём, а потом поможем Майклу с коптильней, — сказал Дэвид после взвешивания трофеев.

Проигравший проводил нас недовольным бурчанием:

— Свалился же на мою голову этот несносный Майкл Гросс, всю рыбу в озере выловил, а мне мучайся теперь с ней. Друг называется…

Отдохнув, мы начали готовить к закладке запущенную до неприличия коптильню. Хитрый Вэл стоял рядом и вёл тонкую игру в расчёте на жалость и милосердие ближнего своего.

— Наша сделка нечестная и категорически неприемлемая, поэтому, господа, я протестую! — канючил он. — Мы, значит, вместе ловили, а потрошить придётся всё мне по прихоти великого Майкла Гросса. Между прочим, нормальные люди рыбу коптят с внутренностями, и только наш горе-кулинар изгаляется над бедным товарищем.

— Ты же знаешь, что Майкл готовит по фирменному рецепту, — напомнил Чак, — сколько раз ели, так просто пальчики оближешь.

— А ещё друзья называются, — продолжал ныть интриган, — взяли и бросили одного на берегу с тонной улова, понимаешь ли, нашли себе раба для эксплуатации.

— Раб, иди работай, а то плетей получишь сполна! — рассмеялся Дэвид.

В итоге Вэл, как всегда, добился своего, и Чак с Дэвидом отправились помогать рабу, лишь бы тот не выносил мозг порядочным людям. Вскоре я раскочегарил коптильню и заложил в нее на сетках тушки, нафаршированные луком, сладким перцем, кусочками лимона и травами, смешанными в оливковом масле.

К закату солнца сели пировать. На большом подносе лежала гора бронзовой рыбы на любой вкус, украшением композиции стал пятикилограммовый сом, взятый мной на отвесную блесну.

— В мире полно несправедливости, и оттого человечество катится в тартарары, — философствовал Вэл с набитым ртом. — Рассмотрим сегодняшнюю рыбалку. Один человек на консервную банку наловил больше, чем трое продвинутых рыболовов-интеллектуалов, которые не позволяют себе засорять водоём всяким металлоломом. О чём говорит сей пример, господа?

— О чём? — с интересом спросил Чак.

— Что Майкл по своему развитию ближе к водным тварям, чем мы, и поэтому понимает их примитивную психологию, — ответил Вэл. — Такие вот горе-рыбачки, пользуясь допотопными орудиями лова, оставляют человечество в каменном веке, а вместе с ними деградируют подводные обитатели, которые просто-напросто бойкотируют прогресс в технологиях рыболовства. К Майклу лезут на крючок всякие подводные клошары и дегенераты. Посмотрите, например, в тупые глаза сома, не обезображенные интеллектом. А какого сегодня килограммового окуня взял я! А? Чистый интеллигент и настоящий профессор с кафедры ихтиологии.

— Что ж ты на тупого сома налегаешь, а не на профессора ихтиологии? — спросил, рассмеявшись, Дэвид.

— Во-первых, неэтично профессору кушать себе подобных, а во-вторых, из принципа — я его что, зря потрошил, что ли?

ГЛАВА 5. МАГИЧЕСКИЙ ОСЁТР, ИЛИ БОЕВОЕ КРЕЩЕНИЕ

Азы рыбалки и способности своего родимого пятна в виде осетра на руке я познал на Волге. После окончания первого года учёбы в Москве отец отвёз меня на летние каникулы в низовья реки, на свою родину в деревню Осетровку. Жители этого славного селения славились рыбацкой удалью и удачей, используя дедовские методы, они поднимали из ям гигантских белуг и сомов, а при помощи браконьерских снастей, паутиной опутывающих реку, добывали осетра и севрюгу.

Меня, одиннадцатилетнего, родитель оставил в деревне на попечение отца и матери. Деда величали Петром, был он потомком немцев, переселившихся в давние времена из Пруссии в поисках лучшей жизни и счастья. Бабушку звали Марией, это была крепкая русская женщина, потомственная рыбачка, без единой седины в волосах и с добрым, всё понимающим взглядом. Про нее ходили легенды, как она по молодости, во время войны, когда все мужики были на фронте, добыла огромную белугу, несколько часов таскавшую ее лодку по реке, пока та не всплыла измождённая вверх брюхом.

Я лишь недавно сумел адаптироваться в Москве, казавшейся после Парижа параллельным миром. У меня появились друзья, а успехи в дзюдо и фехтовании помогли завоевать авторитет в школе, за честь которой выступал в многочисленных соревнованиях. Спасибо отцу, что ещё во Франции малолетним отдал меня в спорт.

После жизни в мегаполисах Париже и Москве, я впервые оказался в деревне с коровами, козами и гнусными индюками, считающими своей обязанностью гонять городского пижона по двору. В первый же день после нашего приезда в избе побывало человек триста. Нескончаемым потоком шёл народ поприветствовать Борьку-москвича, привезшего сына-хранцуза. Я чувствовал себя настоящим музейным экспонатом. Мне единственно, что только зубы не смотрели, хотя конюх Матвей так и норовил заглянуть в мою ротовую полость, поскольку без этой процедуры лошаднику очень сложно оценивать возраст, здоровье и духовный мир человека.

Проверку на прочность мне пришлось пройти на третий день после приезда. Когда отец уехал, я самостоятельно осмелился выйти за калитку в загадочный и дикий мир деревни Осетровки.

— Сходи к речке, — сказал дед, — а то жара, язви ее коромыслом. Иди, Мишка, охладись, а то сидишь как кролик в клетке.

Мне, не знакомому со взглядами и нравами деревенских пацанов, не пришло в голову одеться попроще, поэтому неосмотрительно надел модные шорты со множеством карманов и блестящими заклёпками, а также светлую сетчатую майку. Старательно причесавшись на прямой пробор, я белой пижонистой вороной выпорхнул в невиданную доселе среду обитания.

Стайка пацанов резвилась на песчаном берегу, но мне было не до них, так как я впервые увидел вблизи Волгу и стоял, ошеломлённый её красотой, широтой и величием. Спустившись к реке левее шумной компании, я разделся и, аккуратно сложив одежду на сандалии, осторожно зашёл по грудь в воду, затем закрыл пальцами нос и окунулся в тёплые быстрые струи, вмиг подхватившие меня в свои цепкие объятья. Не на шутку испугавшись, так как толком не умел плавать, энергично, по-собачьи засучил руками, а когда с немалым усилием добрался до мелководья и встал на ноги, то обнаружил рядом на берегу деревенских мальчишек, ошарашенных моей техникой плавания. Пацаны с выгоревшими на солнце взъерошенными волосами смотрелись шоколадками на фоне белоснежного песка. Наверное, появление лох-несского чудовища не произвело бы на них более сильного впечатления.

— Это хранцуз, внук к Петру-немцу приехал, — объяснил товарищам парнишка помладше, и с презрением добавил: — Городской!

Оказавшись на берегу, я попрыгал на одной ноге, потом на другой, пытаясь вытряхнуть воду из ушей, затем молча подошёл к одежде и обнаружил, что мою сетчатую майку с брезгливой миной держит двумя пальцами высокий конопатый мальчишка с рыжими волосами.

— Робя, гля! У хранцуза бабья сорочка! — сказал он, с презрением сплюнув.

Ватага окружила атамана и с нездоровым любопытством созерцала мою майку, словно он держал в руках женский бюстгальтер.

— Так ты баба, хранцуз? А? Баба?! — спросил Рыжий.

— Будь добр, верни майку, — попросил я, стараясь не выдавать своего волнения.