Амита Скай Девять жизней до рассвета - 3

- Мабушка. – Позвал он, и недовольное лицо старухи немного посветлело.

- Четвертый десяток разменял, и все мабушкой зовет. – Буркнула та внешне недовольно, но видно было, такое обращение ей нравилось.

Мужчина подошел к лошади и подхватив меленькую старушку на руки, снял ту с лошади и на руках, как ребенка понес в дом.

- Поставь меня. Сама дойду!

- Трава мокрая. Только дождь прошел. – Он повернулся к сыновьям и махнул на лошадь. – Заведите в стойло.

Самый старший из босоногой оравы подхватил лошадь за узду и повел к небольшой пристройке у дома, где лениво жевала траву пятнистая корова.

- Молодой, а волос уже посеребрился… - Пробормотала старуха, погладив мужчину по собранным в короткий хвост черным волосам. – Это все из-за печати…

Они зашли в дом, где пахло травами и теплым ужином. У печи стояла хорошенькая рыжая женщина, похожая как две капли воды, на вопящих за окном детей. Судя по округлившемуся животу, та была снова беременна.

- Опять на сносях. – Пробормотала старуха, спускаясь с рук мужчины. – Вы решили свою деревню отродить?

Супруги переглянулись, но комментировать эту ворчливую реплику никак не стали. Пришли дети, принесли снятые с лошади тюки, и после ужина, старуха принялась раздавать всем гостинцы. Больше всех досталось отцу семейства, который явно у нее был в любимчиках.

- Что они у вас все орут как ненормальные? – Болтая в бокале горячее вино, спросила старуха, сидящую рядом женщину. Та неловко улыбнулась и качнула люльку, в которой спал ребенок, для которого та явно давно была мала. То была исключительно детская прихоть, спать в подвешенной на веревке люльке, но родители не отказали.

Голос мужа доносился из-за печи, где он укладывал шебутных детей спать, жена его явно ждала с нетерпением, ерзая под колючим взглядом старухи, без стеснения смотревшей на нее.

- Что-то ты дюже безобразная стала, с этой беременностью. Никак девку носишь…

- Помощницу. – Слабо улыбнулась женщина, берясь за спицы с вязанием. Судя по свисающим из люльки детским ножкам, ребенок заснул.

- Помощницу… - Ворча, старуха запустила короткую руку в висящий на поясе мешок и вытащила из него камни, бросила их на стол. – Как бы ты ворону не родила…будет тебе помощница, не будешь знать, куда от этой помощи деться… - Она качала головой, цикала себе под нос и снова собирая камни, бросала их на стол.

Вернулся из-за печи муж, скосил глаза на камни и клюнув жену поцелуем в лоб, сел рядом с ней, допивая остатки из своего железного кубка и смотря на камни, то, что он видел, ему, тоже, не нравилось. Старуха подняла на него тяжелый взгляд. Он отвел глаза. Сидящая между ними женщина тревожно переводила глаза с гостьи на мужа. Оба молчали.

Наконец, вино было допито, из детских тарелок подмели остатки еды, клюющая носом жена отведена в постель. Осталась у огня печи только старуха и хмурый как туча, мужчина.

- Он захватил медвежью печать. – Сказала она негромко.

Мужчина резко обернулся, выпрямляясь и смотря на нее округлившимися глазами. Рот приоткрылся, словно он собирался, что-то сказать, но так и не решился, глаза ненадолго стали стеклянными, он медленно повернулся, уставившись в огонь, заплясавший в его черных глазах.

- Уже седьмая печать у него… - Пробормотал он еле слышно. – Как же он…

- Зимой. – Пояснила старуха. – Зверь в спячку лег, люди не справились.

Они еще долго сидели молча, смотря на огонь, а потом старуха вздохнула и сползла с высокого стула.

- Нам пора.

- Нет. – Он покачал головой. – Печать держится.

Она вздохнула.

- Посмотри на своих детей, что с ними будет, когда вороны вас найдут?

Шурша одеждой, старуха вышла из дома.

- Эрдэнэ – Тихо позвала жена. Мужчина подошел к занавеске, за которой стояла кровать и, отодвинув ту в сторону, посмотрел на укрытую волчьей шкурой жену.

– Не ходи с ней. – Тихо попросила жена.

Мужчина покачал головой, отводя взгляд, а потом снова посмотрел на нее. Хрупкая, с большим животом и медными, как метал волосами, уставшими, заполненными тревогой глазами. Опустившись на одно колено, он взял ее узкую ладонь с тонкими пальцами в свою и поцеловал в запястье, а потом прижал ладонь к своей колючей теплой щеке согревая.

- Не ходи! – Снова попросила она, когда он поднялся. – Не ходи!

- Спи. – Укрыв ее ноги еще одной шкурой, он рывком задвинул штору.

В полной тишине они мчались сквозь черный, как сама ночь лес. Где-то вдали выли волки, ухал филин, скрипели деревья. Они мчались, пока, наконец, он не увидел среди деревьев просвет.

- Куда ты? – Спросила старуха. – Там самая темень.

- Туда нам и надо.

Она не увидела озеро и древо, пока он не вывел ее к нему. Все такое же, как и десять и двадцать и, вероятно, тысячу лет назад древо, стояло на своем месте, воды только стало больше. Старуха, как оказалась на земле, подбежала к воде и упала на колени, лбом вжимаясь в землю и что-то бормоча. Он прошел мимо нее и плюхнулся на влажный песок, расстегивая на своей рубахе завязки и стягивая ту с плеч.

На широкой груди, сквозь курчавые волосы проступал бледный, почти выцветший, но еще заметный рисунок, запертой в клетке вороны. Сквозь птичье тело проходила стрела. Старуха закончила свои молитвы, тяжело поднялась и стряхнула со лба песок. Достав из тюка на лошади фляжку, набрала в нее воды, взболтала, добавила туда из нескольких мешочков каких-то трав и снова взболтала. Закрутила крышку и швырнула мужчине.

- Ты знаешь, что делать.

Широкие плечи сотрясала мелкая дрожь, а грудь теснил застывший в ней воздух. Стерев тыльной стороной ладони пот со лба, он поднес серебристую флягу к губам и замер на несколько мгновений, но потом сделал глоток. Вылил часть воды на ладонь и умыл лицо. Его затрясло чуть сильнее. Пока старуха выдирала из озера камыш, он набирал в ладонь воды и тер ею грудь, с каждой минутой все быстрее и злее, пока рисунок на груди не начал понемногу исчезать.

Подошла старуха, с мочалкой из зарослей и вложила ее ему в руку, он принялся ею сильней растирать грудь, та уже горела. Под его шумное, загнанное, словно он бежал, дыхание, старуха шептала старые слова, раскачиваясь рядом с ним на коленях и сжимая в руках короткий ножечек с костяной рукояткой.

Когда рисунок на груди стал едва заметным, из глубины леса послышался вороний крик. Он приближался и нарастал, словно проснувшаяся среди ночи воронья стая с диким криком мчалась в их сторону.

Зашумел потревоженный лес, зашевелил мохнатыми еловыми лапами. Лунный лик в озере подернуло рябью, вырвавшаяся из леса тьма затянула небо, разрывая его в клочья своим ликованием.

Словно пьяный Эрдэнэ упал на песок и с широкой улыбкой смотрел в небо, где метались птицы. Из темных глаз бежали слезы. Три дня и три ночи провели они у озера, вокруг которого выли проклятые волки, но подойти к нему не могли, пока на третью ночь не пришло время прощаться.

- Я не могу… - Качая головой, шептал Эрдэне, помолодевший за эти три дня на десяток лет. – Я не смогу.

- Ты должен.

- Я останусь здесь…с ними. Он сюда не сунется. – Продолжал он бормотать словно в беспамятстве.

- Вспомни о детях своих. Вспомни о жене. Она на сносях. – Шептала ему старуха. – Она ворону носит. Она эти роды может не пережить. Ты должен быть там. С ней.

Испуг в глазах разогнал хмель. Эрдэнэ посмотрел на старуху.

- У нее не ворона!

- Ворона, ворона. – Старуха с досадой покачала головой и закрыла устало глаза. – Воронья девица, кабы, не мать твоя. Так, нам худо придется, черт проклятый…зверь этот, если это она, он ее из, под земли достанет. – Она закрыла рот крошечной ладошкой, сжимая усеянные кольцами пальцы на лице и запирая слова. В усталых глазах заблестели слезы.

Эрдене отвел испуганный взгляд от старухи и, выйдя из воды, опустился на берег. Какое-то время они сидели молча, рядом бегали вороны, периодически прижимаясь к нему и зарываясь клювами в черные волосы, перебирая там что-то, а потом одну из них поймала старуха и над его грудью свернула шею.

Раненым зверем выл он под крик ворон, пока старуха рисовала на сердце клетку и птицу в ней. Черная печать стала ярче, чем была, а в черных волосах прибавилось седины. Ледяной ужас поднимался от груди к макушке и вязким мертвым холодом сковывал бьющееся в конвульсиях тело.

Распахнув глаза, я захрипела.

- Саша! – Влад подскочил ко мне, хватая за плечи. – Эй! Эй! Ты чего?!

Я слышала его, но перед глазами пеленой продолжал стоять образ растянувшегося на песке мужчины, бьющегося в конвульсиях и зовущего…кого он звал… образ его удалялся и таял, но его боль, его чувства, остались во мне. Ненависть и боль, чудовищное чувство потери. Они затопили меня словно мертвая вода.