Амалия Мо В поисках потерянной любви

Лишённые сердец

В кузне Громора кипела работа.

Кожа бога Ремесла напоминала потускневшую медь с разводами грязных пепельных пятен. Седые пряди, собранные в грубую косу, касались широких плеч, а глаза будто светились изнутри.

Могучая фигура возвышалась над наковальней и с усердием работала молотом. Казалось, от этого звука само сердце горы громыхает под сводами пещер. А зарево от летящих искр разливалось по каменным стенам, превращая их в живые полотна.

В этом месте почти не звучали слова, лишь грохот, треск и редкий рык Громора, когда металл упрямился или шлаковая искра вспыхивала не в том месте.

Устав смотреть за тем, как Ремесло ваяет оружие, Аксель вышел на высокий уступ, открывающий вид на горы. Вершины острых скал покрывали снежные шапки.

Молоток утих, и за спиной послышались тяжёлые шаги.

— Ты уверен? — Громор не был щедр на слова, но ему не требовалось уточнять, о чём он спрашивает.

Юный Аксель рос вместе с Ремеслом, а потому понимал его лучше остальных.

— Мои планы не менялись с того дня, как Амария вырвала моё сердце.

— Вернёшь девчонку?

Аксель ждал этого вопроса, но ответить на него не мог.

Раньше он мог лишь предугадывать чужие эмоции, просчитывая их с холодной точностью. Теперь в его груди билось сердце Амарии. И сквозь ненависть, жгущую его постоянно, пробивалось нечто иное, что ему приходилось тут же давить.

Как богиня могла испытывать такие эмоции и не лишиться рассудка, Аксель не понимал. Сам он медленно сходил с ума.

Желание доказать всем — и богам, и людям, и этому миру, — что он не ошибка, стояло выше всего остального. Аксель хотел, чтобы его признали, чтобы боялись, и чтобы считались с ним.

Амария посмела лишить его сердца и поплатилась. Эйтра бросила его, и он поклялся, что однажды она пожалеет об этом. Не убьёт, но сделает так, чтобы она увидела, кем он стал.

Теперь к этому списку добавилась Хекат. Она осмелилась забрать его дитя. Никто не смел забирать то, что принадлежало ему.

И всё же, возвращаясь мыслями к Фьори, бог Войны не мог понять, на каком она месте в списке тех, кого он убьёт. И убьёт ли вообще.

Там, в тронном зале перед тем, как она вонзила клинок в сердце, он не собирался причинять ей вред. Но сейчас… Он всё больше ненавидел её. За то, что не рассказала ему про сделку со Смертью и пообещала ей их дитя.

— Две сотни мечей готовы, — не дождавшись ответа, Громор кивнул в сторону кузни и вновь скрылся в глубине пещеры.

Аксель тряхнул головой, выгоняя все ненужные мысли.

Майнос любил внезапные появления, и в этот раз вознамерился подкрасться мягкой поступью прямо за спину Войны.

— Здравствуй, племянник, — приторно протянул бог Обмана. Ему нравилось использовать человеческие обозначения в родственных связях.

Обман знал, что не следует заставать Акселя врасплох, но надеялся, что тот успел остыть после стычки во дворце. Тем более он пришёл с хорошими новостями, которые наверняка его обрадуют.

Только когда его горло оказалось сдавлено в тиски, а сам он прижат к острым стенам пещеры, в голове скользнула мысль, что нужно было подождать, прежде чем соваться в логово дикого зверя.

— Чем обязан? — наслаждаясь тем, как вздуваются вены на шее божества, спросил Аксель.

Бога нельзя было убить так просто, но как же приятно было наблюдать за тем, как наливались кровью глаза и как хрип рвётся из горла.

Смерть для существа с вечной жизнью вовсе не исключала боли, которую можно было подарить. Правда, боль эту мог причинить лишь кто-то равный.

Война догадывался, за что он поддался ненависти. Во дворце, по приказу Килиан, Майнос швырнул клинок во Фьори. Исполняя чужой приказ, этот скользкий червь пытался убить то, что принадлежало ему. Принадлежало даже после всего того, что она сотворила…

— У… ме-меня… но-во-сти… — прохрипел Майнос, даже не пытаясь освободиться.

Если бы Аксель хотел убить, сделал бы это немедленно. Мальчишка не был глуп, хотя его импульсивность порядком раздражала Обмана, привыкшего действовать с тщательным расчётом.

Майнос предпочитал другие методы ведения войны: коварство и интриги. Если грамотно просчитать всё, враги сами начнут грызть друг другу глотки, а Обман придёт, когда ситуация накалится достаточно, чтобы нанести решающий удар.

Сильная рука ослабила хватку. Майнос опустился и опёрся руками в колени, откашливаясь и хватая воздух ртом.

— Слушаю, — дразня бога, лениво бросил Аксель, понимая, что Обману нужно какое-то время, чтобы прийти в себя.

Зелёные глаза метнули в Войну всё презрение, какое только можно было вложить, но Майнос всё-таки заговорил. Правда, не то, что он хотел высказать за наглость и неповиновение старшему богу, а то, что собирался сказать изначально.

Аксель был ключевой фигурой в предстоящем противостоянии. Майнос просчитал всё заранее и решил, что оставаться на стороне победителя выгоднее всего.

Да, мальчишка раздражал, но пока его гнев направлен на врагов, Обман был в безопасности.

— Амария знала, что умрёт, — вобрав в лёгкие воздуха, наконец сказал Майнос. — Она готовилась к смерти с того дня, как вырвала твоё сердце.

Услышанное не вызвало в Войне никаких эмоций. Холодные жёлтые глаза рассматривали бога, ожидая продолжения.

Конечно, Любовь не была глупа и знала, что за свои поступки рано или поздно придётся расплачиваться.

— Вижу, ты не удивлён, — усмехнулся Обман и выпрямился. — Не спеши разочаровываться, это не главное…

— К сути, — раздражённо бросил Аксель, теряя крупицы терпения.

— Боги не умирали раньше. Никогда. Но как оказалось, это не означает, что нас нельзя убить, — Майнос откашлялся. — Вот только любое изменение привычного уклада несёт в себе первозданный хаос для мира, к которому все привыкли.

Война не понимал, куда клонил Обман. Впрочем, так было всегда, когда Майнос пытался донести мысль. Никакой сути, лишь увиливания.

— Мы способны выбирать оболочки, которые наполняем собственными силами. Только раньше никому из нас это было не нужно. Зачем? Никто из нас не собирался уходить. Да и мысль, о том, чтобы отдать силы простому человеку… — Майнос скривился, представляя это. — Но Амария всегда держалась ближе к людям. Она словно готовилась. И в качестве новой оболочки выбрала твою Фьори — наследницу Эстериона. Девчонке не просто так отдали сердце. В итоге она бы стала богиней Любви и Ненависти, держа тебя в узде. А ты бы и тронуть её не мог. Представь, как сестрица всё продумала?

Обман уже собирался улыбнуться, но увидев лицо Войны, передумал.

Аксель не сдвинулся с места, даже не моргнул. Лишь ветер, налетевший со скал, растрепал чёрные пряди, будто горы сами зашептали ему о предательстве.

Он не знал этого. Никто из богов не счёл нужным сказать ему правду. Да и зачем? Они никогда не считали его своим. Для них он всегда был ошибкой, которую терпят, но не принимают.

— Она… что?

Майнос знал этот тон и на всякий случай попятился.

— Не спеши поддаваться злости, племянник! — Майнос развёл руки в стороны, принимая порыв ветра, сорвавшийся с вершин. — План сестры провалился. Она не учла, что твоя Фьори заключит сделку со Смертью и пообещает ей первенца…

— Откуда ты это знаешь?

Аксель не доверял Майносу. Он никогда не говорил того, что думал на самом деле, а лишь то, что было выгодно услышать другим.

Обман улыбнулся. В этой улыбке было и лукавство, и превосходство, и та самая капля истины, которую он всегда подмешивал к лжи. Так всегда легче глотается.

— Прости, своих источников не раскрываю, — пожав плечами, ответил Майнос.

Такой ответ не мог устроить Акселя, но другого не было.

— А ещё я знаю, что храм Смерти дрожит от предвкушения. Она ждёт ребёнка. Ждёт, как голодная жрица жатву. Только наследнице трона не суждено стать оболочкой. В храме Хекат она не способна вобрать божественную силу. Так что нам остаётся ждать, пока дитя появится на свет. Фьори умрёт, а ты заберёшь своё.

Аксель смотрел вперёд, за горизонт, где клубились облака, подрагивая в багровом зареве.

— Значит, ты предлагаешь просто… ждать?

Майнос усмехнулся, поправляя плащ.

— Не я. Хекат. Я бы предпочёл действовать, но… ты знаешь, что у Смерти свои часы.

— Я заберу его, — уверенно произнёс Война, и ветер сорвал слова, унося их, как обещание.

— Конечно заберёшь. Твоё сердце будет у тебя. Просто нужно немного подождать и сосредоточиться на более важных вещах. Кстати, я пытаюсь выведать, где прячется Эйтра, но, похоже, без помощи Вердис здесь не обойтись. Она знает слишком много.

Майнос ждал, что услышит планы Акселя, но тот потерял к нему всякий интерес…

Акселю не было отведено места среди богов, несмотря на своё происхождение. Он вырос среди их равнодушных взглядов. Никто не считал его равным и не замечал. Будто само его существование — ужасная ошибка, которую невозможно было исправить.

Глаза богов скользили мимо, избегая встречи с ним. Сначала он был для них тенью — слишком незначительным, чтобы тратить внимание. Но вскоре они всё же заметили. Вот только то, что увидели, им не понравилось…

Взгляд королевы упал на ладонь. Рука с массивными перстнями власти лежала на коленях. Этой рукой Килиан сжимала рану дочери, стараясь остановить льющую ручьём кровь… Теперь эта рука сжимала прах.

Казалось, крупицы были не на ладони, а повсюду. Оседая на волосах, проникая под кожу и въедаясь в складки одежды.

Королева теперь тоже держала дочь, но иначе…

Оказалось, что не сама по себе смерть страшна. Страшно то, что приходит после. И в этом после Килиан не могла найти себе места.

Давя рвущиеся рыдания, королева подумала об Акселе. В последнее время только мысли о нём помогали переключиться.

Ребёнок, которого она приняла как родного сына, возмужал. Стал чудовищем, из-за которого всё пошло не так. Королева, узурпировавшая трон, надеялась, что ей удалось привязать монстра, подчинить его и убедить в том, что она — ключевая фигура в его жизни.

Мальчишка нуждался в материнской любви, и Килиан смогла убедительно сыграть её. Но только не учла, что истинные чувства никогда не перекрыть ложными, как бы хорошо сыграно ни было.

Она мечтала уничтожить богов так же, как он. В особенности Амарию — богиню, которая забрала её любимого и связала его с другой. Килиан страдала и умирала каждый раз, когда видела счастье на лице той, кто стала королевой вместо неё.

Желание стереть улыбку с лица Миреллы стало панацеей — оно подвигло придворную даму найти способ сделать это.

Майнос с охотой отозвался на просьбу женщины создать иллюзию королевы Эстериона на ней. Его забавляло то, что Мирелла стала супругой, связанной божественными нитями. Подтверждая клятву в лесу Вердис, Обман улыбался, предвкушая будущее.

И будущее не заставило себя ждать.

Когда Килиан пришла к нему с просьбой, он согласился, даже не потребовав чего-то взамен. Обман знал, что рано или поздно придворная дама, ведомая ревностью, снова придёт к нему, снова попросит, и тогда он окажется в самой гуще событий, где куда интереснее, чем в стороне.

Божество накинул иллюзию, предупредив, что она будет действовать всего одну ночь. И Килиан хватило этого времени, чтобы увлечь короля Дария в безымянные покои и воспользоваться тем, что он видел в лице предательницы возлюбленную.

А ещё этой ночи хватило, чтобы в чреве женщины созрело дитя.

Сибил родилась раньше, чем Фьори. Именно она должна была занять место на троне, но, будучи незамужней, Килиан ловила лишь любопытные взгляды.

Только сама она ликовала, понимая, что рано или поздно именно её дочь станет законной наследницей.

Килиан понимала, что правда могла стоить ей жизни, поэтому медленно, но уверенно растила план избавления от Миреллы и её дочерей.

Как нельзя кстати случилось знакомство с мальчишкой, крутившимся среди солдат.

Серебряные волосы и яркие голубые глаза выделяли его из толпы, но сам он предпочитал оставаться в тени.

Килиан никогда бы не поняла, что юнец — божество. Но на помощь пришёл Майнос, рассказавший о судьбе парня и предложивший ей взять его под своё крыло. Так она и поступила, сделав Войну своим личным стражем.

Преимущество было на её стороне, и оставалось дождаться дня, когда она убьёт королеву.

— Мне нужен яд чёрной змеи, — однажды сказала Килиан, и на следующий день Аксель поставил пузырёк на её стол.

Она взметнула брови, удивлённо переводя взгляд от бутылька на бога.

— Ты знаешь, что я собираюсь сделать?

— Убить королеву, — подтвердил Аксель без эмоций.

— Не станешь меня отговаривать?

В этот раз он удивился и непонимающе посмотрел на свою госпожу.

— Пойми правильно, я считаю, что боги не имеют права диктовать нам свои правила. Мне и моему ребёнку суждено править Эстерионом, и я сделаю это несмотря ни на что.

— Богам это может не понравиться.

— Тогда я убью всех и каждого, кто посмеет мне помешать. Ты со мной, Аксель?

Она манипулировала, зная, что дёргает правильные ниточки, те, что отзывались и в его душе.

В вечер нападения Аксель был с ней, защищая и следуя плану. Война принял на себя часть проклятья, чтобы спасти узурпаторшу. Он закрыл Килиан от Амарии, позволив богине вырвать его сердце.

Килиан боялась, что он обвинит её в случившемся, но юный бог только сильнее взрастил желание отомстить, что было ей на руку.

Проведя пальцами по коже, она попыталась стереть прах, но вместо этого размазала сильнее.

— Они все заплатят за твою смерть.

Забвенье

Фьори

Ласковые руки матери перебирали мои пряди, пока я лежала у неё на коленях. Она пела незнакомую песню тихим монотонным голосом. Я не знала этой мелодии, но сердце отзывалось на каждую ноту, будто помнило… помнило о чём-то…

— Тихо… — прошептала мама, прерывая песню. — Всё хорошо, девочка моя.

Я не смела пошевелиться. Лежала, боясь открыть глаза и спугнуть этот покой, который казался неправдой.

Что-то внутри шептало, что это и не может быть правдой. Но голос был слишком тих, а потому бессилен. Я с жадностью ловила тепло и ласку, которых будто не знала никогда.

— Ты была такая уставшая, — продолжала мама, водя ладонью по моим волосам. — Всё время сражалась и бежала… Почему ты не остановилась раньше?

Слова текли прямо в сердце и хоть и были сладкими, но задевали нечто не затянувшееся, будто ногтем водили по ране, покрытой коркой. Я почему-то хотела заплакать, но слёзы не приходили.

— Мам… — прошептала я. — Это сон?

Руки не остановились.

— А разве важно? Здесь ты можешь быть со мной. Здесь тебя никто не тронет. Ты же устала, Фьори. Очень устала. Останься.

Останься.

Прозвучало как приговор. В нём была такая манящая тишина, что я почти поддалась и поверила, что могу остаться в этом уюте навсегда.

Но где-то в глубине что-то всколыхнулось. Тоненький голос всё не утихал, колыша сомнения. Он твердил, что это не она… Это не может быть моя мама…

Я не успела зацепиться за эту мысль, потому что дверь в покои открылась, впуская высокого голубоглазого мужчину и… Катерину.

— Папа?

Сорвавшись с места, я бросилась к нему. Отец подхватил меня и крепко прижал к себе.

Король Дарий был так величественен и красив, что я замерла, разглядывая его лицо. Он одарил меня искренней улыбкой.

— Доброе утро, моя заря, — крепкая рука легла на мою макушку, нежно поглаживая. — Ты выглядишь взволнованной. Всё в порядке?

Я не могла найти слов, чтобы ответить.

Взгляд постоянно метался от матери к отцу, не веря в реальность. Их не было в моей жизни. Я не знала, как они выглядят, но здесь это не было важно, потому что они были рядом. Такими, какими я себе их представляла.

Только вспомнить, где и когда представляла, я не могла…

Отбросив все сомнения, я приняла ту реальность, частью которой стала.

Жизнь принцессы Эстериона не была лёгкой, но присутствие родных придавало сил. Я росла в любви и заботе.

Даже в те моменты, когда детское любопытство противоречило родительской опеке, мать и отец не позволяли даже повышать на меня голос.

Придворные были от меня без ума, но что-то внутри постоянно сопротивлялось их улыбкам, напоминая, что они могут быть неискренними. Я не знала, что такое предательство, но взращивала в себе стену, не подпуская никого, кроме близких.

Я всё чаще повторяла себе, что всё это — правда. Что это не сон и иллюзия, а награда за боль…

Но за какую боль?

Я снова была той девочкой, которой не нужно сражаться, убивать, выбирать между собой и чужими жизнями. И откуда я вообще решила, что когда-то ей была?

Здесь меня просто любили.

И всё же, засыпая в королевских покоях, я думала о том, что проснусь в другом мире, где всего этого не будет. Там будет что-то другое, чего я больше никогда не хочу знать.

Просыпаясь в том же месте, я улыбалась, что мои опасения были напрасны. Я — принцесса Эстериона, мои родители живы, а королевство процветает…

Катерина села на подоконник, поджав ноги, как в детстве. Её лицо сияло, и она лукаво подмигнула мне.

Мы только что сбежали с уроков этикета, бросив строгую преподавательницу, которая носилась по коридорам, высоко задрав подол объёмного платья.

Улыбка расплылась на губах, я засмеялась, кажется, впервые за целую вечность.

— Здесь хорошо, правда? — спросила сестра, отвернувшись к окну.

— Ещё бы! Мама, папа, ты и я — что ещё надо? — подойдя ближе и уперев руки в подоконник, спросила я в ответ.

— А как же борьба, Фьори?

Услышанное заставило меня распахнуть глаза и повернуться на сестру. Она глядела в окно не мигающим взглядом. От её вида я нахмурилась. Показалось, что она решила надо мной подшутить, как часто любила это делать.

— Какая ещё борьба? — я попыталась рассмеяться, но вышло фальшиво. — Мы… мы же дома, Кати. Всё же хорошо.

— Правда? — в её глазах вдруг сверкнуло нечто чужое. — А ты уверена, что это — твой дом?

Во рту вдруг пересохло. Я хотела сглотнуть вязкую слюну, но горло просто дёрнулось, не сумев проглотить ком.

Я не могла понять, что происходит, но неожиданно Катерина спрыгнула и улыбнулась ещё шире, чем обычно.

— Нам пора на урок, а то бедная леди пожалуется матушке…

Наваждение спало так же внезапно, как и появилось. Тряхнув головой, я отогнала все сомнения…

Время шло, я росла, превращаясь из непослушного ребёнка в прекрасную придворную даму. Кавалеры жаждали встречи со мной, отправляя любовные послания и пытаясь поймать мой взгляд на званых балах.

Принцесса была лакомым кусочком для всех, кто мечтал о власти, но, к счастью, родители не торопились выдавать меня замуж.

Отец часто говорил о том, что мой избранник должен быть выбран по любви, а не из чувства долга перед королевством.