Полная версия:
Алла Фридлис МАСКА ВРЕМЕНИ
- + Увеличить шрифт
- - Уменьшить шрифт
Полицейских было трое — молодых, сильных, в форменной одежде, которая для Элизабет в тот миг должна была означать спасение. Но они не услышали её. Или не захотели услышать. Для них перед ними стояла не измученная, перепуганная девочка, а всего лишь беглянка, которую нужно вернуть домой. Они крепко взяли её под руки, несмотря на крики, слёзы и отчаянные попытки вырваться, усадили в машину и повезли обратно. Когда за окном снова поплыли знакомые тёмные очертания дороги к дому, Элизабет почувствовала, как внутри всё холодеет. Последняя надежда, вспыхнувшая в лесной темноте, угасла так же внезапно, как и появилась. Ей казалось, что машину везут не домой, а прямо в пасть чудовища, из которой она уже никогда не сможет выбраться.
Позже Элизабет поняла: Вероника подготовилась заранее. Ещё до того, как её нашли, она успела рассказать всем, что девочка тяжело переживает смерть отца, стала нервной, путается в словах, фантазирует и пытается привлечь к себе внимание побегами. Она говорила это так убедительно, с таким надломленным материнским отчаянием, что взрослые охотно поверили ей раньше, чем успели по-настоящему услышать ребёнка.
Их встретила Вероника — вся в слезах, с дрожащими руками и надломленным голосом, будто сама только что пережила страшное горе. Она бросилась навстречу, благодарила полицейских, прижимала ладони к груди и смотрела на Элизабет с такой показной тревогой, что любой посторонний решил бы: перед ним любящая мать, чудом вернувшая потерянного ребёнка. Но стоило девочке поднять на неё глаза, как за этой маской мгновенно проступило нечто другое — холодное, жёсткое, почти торжествующее. В этом взгляде не было ни облегчения, ни любви. Там жила только злая радость от того, что беглянку вернули обратно.
Глава 8. Погреб
Когда полицейские уехали и шум машины затих за воротами, дом сразу будто изменился. Исчезла притворная суета, исчезли слёзы, и вместе с этим из воздуха ушла даже видимость спасения. В прихожей стояли ещё двое незнакомых парней — широкоплечие, мрачные, с равнодушными лицами людей, готовых выполнить любой приказ. Элизабет едва взглянула на них, и внутри у неё всё похолодело. Она сразу поняла: теперь никто не увидит, что с ней будет дальше.
Они схватили Элизабет грубо, без единого слова, словно перед ними был не живой ребёнок, а вещь, которую нужно просто унести с глаз долой. Девочка вскрикнула, попыталась вырваться, но сил у неё почти не осталось. Её потащили по коридору, вниз по холодным ступеням, и с каждым шагом воздух становился всё тяжелее, сырее, пропитаннее запахом земли, плесени и старого вина. Когда они втолкнули её в винный погреб, Элизабет показалось, будто её бросили в самую глубину чёрной, безжалостной ямы. На каменном полу звякнула железная цепь. Один из парней резко наклонился и застегнул тяжёлое кольцо на её ноге. Холод металла обжёг кожу сильнее огня. В этот миг девочка окончательно поняла: её не просто наказали — её сделали пленницей.
— Ты никогда не уйдёшь отсюда. Я тебя сгною здесь, — сказала Вероника тихо, почти спокойно, и именно эта ледяная ровность в её голосе пугала сильнее любого крика. Слова прозвучали так, будто она произносила не угрозу, а уже вынесенный приговор.
Так прошло несколько дней — или, может быть, вечностей. В погребе время перестало быть понятным. Там не было ни утра, ни вечера, только сырой мрак, холод каменных стен и цепь, которая звенела при каждом её движении, напоминая о том, что свобода осталась где-то далеко, почти в другой жизни.
Элизабет почти не кормили — только вода и маленький кусочек хлеба, которого не хватало даже на то, чтобы унять голод. Слабость нарастала с каждым часом, тело ломило, голова кружилась, губы пересохли, а раны и синяки ныли так, будто боль жила уже не в теле, а в самой крови. И вот однажды вечером, когда сырой мрак погреба стал особенно тяжёлым, снова послышались шаги. Они были неспешными, уверенными, и от одного их звука у Элизабет всё внутри сжалось. Вероника вернулась — и с ней снова пришли те самые парни.
— Ну что, отдохнула? — сказала Вероника с медленной, жестокой усмешкой, в которой не было ни капли человечности. — Я кое-что нашла. Видишь эту железку? Это ваш фамильный герб. Теперь он пригодится по-настоящему.
Элизабет молчала. Она уже не просила и не спорила — в ней остался только животный страх, глухой и ледяной. Вероника опустилась у огня и начала разогревать клеймо. Металл медленно темнел, потом наливался тусклым красным светом, и это зрелище было страшнее любого крика. В погребе запахло раскалённым железом. Парни шагнули ближе. Их руки грубо вцепились в плечи и запястья девочки, прижимая её так крепко, что она почти не могла дышать.
— Не надо… пожалуйста, не делай этого!.. — закричала Элизабет так, будто этим криком ещё можно было остановить надвигающийся ужас. Голос её сорвался, в нём было столько боли и отчаяния, что даже стены погреба, казалось, должны были дрогнуть.
— Быстрее умрёшь, истечёшь кровью и сдохнешь, — почти с наслаждением повторяла Вероника. — И наследство будет моим.
Вероника подошла ближе, резко сорвала с кофты Элизабет рукав и, не колеблясь ни секунды, прижала раскалённое клеймо к её руке — чуть ниже плеча. В тот миг время словно разорвалось. Воздух наполнился резким запахом палёной кожи, а боль вспыхнула такой ослепительной, такой невыносимой волной, будто огонь вошёл не только в тело, но и в самую душу.
Элизабет закричала дико, надрывно, так, словно этот крик мог расколоть каменные стены погреба. Боль была такой страшной, что мир перед глазами мгновенно поплыл, потемнел, рассыпался на рваные тени. Последнее, что она почувствовала, — это собственные слёзы на лице и ледяной камень под ногами. Потом всё провалилось в чёрную, спасительную пустоту.
Глава 9. Ночь под дождём
Когда Элизабет пришла в себя, первое, что она почувствовала, была боль — жгучая, рвущая, почти невыносимая. Она лежала на холодном каменном полу, и ей казалось, будто всё тело превратилось в одну сплошную рану. Рука, чуть ниже плеча, горела так, словно раскалённое железо всё ещё впивалось в кожу; из страшной, воспалённой раны медленно текла кровь, тёплая и липкая, скатываясь по онемевшей руке. В голове шумело, перед глазами всё расплывалось, но сквозь эту мутную боль пробивалась одна-единственная мысль: если она останется здесь, то умрёт. Сил почти не было. Каждый вдох давался с трудом, будто воздух сам по себе стал тяжёлым и колючим. Но страх оказался сильнее слабости. Собрав остатки воли, Элизабет приподнялась, нашла старые инструменты и, дрожащими пальцами, едва не теряя сознание от боли, сумела разжать кольца цепи. Металл звякнул так тихо, будто сама ночь затаила дыхание, боясь выдать её побег. Она выбралась из погреба почти ползком, потом, шатаясь, пробралась через сарай и снова побежала в лес — теперь уже в другую сторону, туда, где, как ей казалось, ещё могла быть хоть какая-то надежда. Лес встретил её полной темнотой. Ветки царапали лицо и руки, мокрые кусты цеплялись за одежду, корни хватали за ноги, словно сама земля пыталась удержать её. Она шла, спотыкалась, падала, снова поднималась, не замечая ни боли в босых ногах, ни холода, который всё глубже вползал под кожу. Но с каждой минутой силы покидали её всё быстрее. Ночь становилась всё гуще, лес — всё страшнее, а бабушкин дом, о котором она так отчаянно думала, казался уже почти недостижимой сказкой. Наконец Элизабет не выдержала. Не добравшись до цели, она рухнула возле огромного дерева, такого старого и тёмного, будто оно стояло здесь с начала времён. В тот же миг небо разорвал дождь. Холодные струи хлестнули по лицу, по раненой руке, по спутанным волосам. Элизабет прижалась к шершавому стволу, словно искала у него защиты, и слёзы смешались с дождевой водой. Её трясло от холода, губы посинели, пальцы больше не слушались. Вокруг был только лес, дождь и бесконечная чёрная ночь. Двигаться она больше не могла. Оставалось лишь сидеть, дрожа и задыхаясь от боли, и ждать — спасения или конца.
Сколько она просидела под тем деревом, Элизабет не знала. Время давно перестало для неё существовать: дождь всё лил и лил, холод пробирал до костей, а боль в раненой руке пульсировала так яростно, будто в тело снова и снова вонзали раскалённое железо. Мир вокруг плыл, то гас, то возвращался вспышками — шорох мокрых ветвей, тяжёлое дыхание, стук собственного сердца, едва слышный сквозь шум крови в ушах. Она уже почти не различала, где лес, где небо, где реальность, а где бред. Ей казалось, что ещё немного — и тьма поглотит её окончательно.
— Элизабет... Элизабет... очнись... — сквозь шум дождя донёсся до неё чужой голос, настойчивый, живой. Кто-то осторожно, но быстро хлопал её по щекам, пытаясь вернуть к сознанию, словно вырывал из самой глубины темноты.
— Кто ты?.. — с трудом открыв глаза, прошептала Элизабет. Голос её был хриплым, слабым, почти неузнаваемым. Перед ней всё плыло, силуэт человека распадался на тёмные и светлые пятна, и только через несколько мучительных секунд она сумела различить лицо.
Перед ней стоял молодой полицейский — тот самый, которого она уже видела раньше, в ту страшную ночь, когда её вернули обратно в дом. Теперь дождь стекал по его волосам, по воротнику формы, по напряжённому лицу, а луч фонарика дрожал в его руке. Но в глазах его не было прежнего равнодушия. Там читались тревога, потрясение и какая-то мгновенная, почти болезненная решимость.
— Она меня хочет убить... — задыхаясь, проговорила Элизабет, цепляясь за его рукав дрожащими, ослабевшими пальцами. — Она держала меня на цепи... это она сделала... — девочка с трудом подняла раненую руку, и в её голосе смешались ужас, боль и последняя надежда быть услышанной. — Она убьёт меня... ей нужно моё наследство...
Полицейский молча опустился рядом и посветил фонариком на её раны. Свет выхватил из темноты страшную картину: кровь, смешанную с дождевой водой, синяки, следы побоев, железное кольцо на ноге, врезавшееся в кожу, и свежее клеймо, из которого всё ещё сочилась кровь. Лицо его резко изменилось. Он побледнел, сжал челюсти так, что на скулах заходили желваки. Всё, что сказала Элизабет, оказалось правдой — страшной, чудовищной, такой, в которую невозможно было больше не верить.
И в тот же миг его будто ударило изнутри. Перед глазами вспыхнула другая ночь: эта же девочка, только ещё целая, живая, отчаянно кричащая в полицейской машине, умоляющая не возвращать её домой. Тогда он поверил взрослым, приказу, спокойному голосу женщины у дверей. Тогда он сам помог вернуть ребёнка туда, где её ждали цепь, погреб и раскалённое железо. Осознание пришло не мыслью, а болью — резкой, удушающей, такой, от которой стало трудно дышать.
Алексей медленно провёл лучом фонаря по железному кольцу на её ноге, по синякам, по кровавому клейму на руке — и всё внутри него сжалось от стыда и ярости. Теперь он видел не просто избитого ребёнка. Он видел последствия собственного равнодушия, своей молодой неопытности, того единственного решения, которое уже невозможно было отменить. В эту секунду он понял: если снова отвезёт её назад, то станет соучастником её смерти.
С этого мгновения страх уступил место решимости. Что бы ни сказали старшие по званию, что бы ни потребовали правила, он больше не имел права ошибиться. Он уже однажды не услышал её — теперь обязан был услышать. И эта вина, горячая и тяжёлая, навсегда зашла в его сердце, в него вместе с дождём, кровью и её почти беззвучной мольбой о помощи.
— Не уходи отсюда. Я скоро вернусь, — тихо, но твёрдо сказал полицейский, и в его голосе уже не было ни тени сомнения. — Я скажу всем, что тебя здесь нет.
— Я не могу уйти... даже если захочу... — прошептала Элизабет, и слёзы смешались у неё на лице с холодными каплями дождя. — Пожалуйста... помоги мне...
Полицейский исчез в темноте так же быстро, как появился, а Элизабет осталась одна среди дождя, боли и лесного шороха. Ей казалось, что сейчас всё повторится: приедут люди Вероники, схватят её, потащат обратно, и тогда это будет уже конец. Страх душил сильнее, чем холод. Она пыталась не закрывать глаза, но веки становились всё тяжелее. Мир перед ней медленно тонул в серой, дождливой мгле.
Но она ошиблась. Когда полицейский вернулся, Элизабет уже почти не чувствовала себя. Сознание уходило, будто вода утягивала её на дно. Всё так же лил проливной дождь, небо было чёрным, тяжёлым, а лес — бесконечно чужим. Он осторожно поднял её на руки, как поднимают кого-то очень хрупкого, едва живого, и быстро понёс сквозь дождь к ближайшему дому. В его шагах была спешка, в дыхании — напряжение, а в самом этом движении вперёд чувствовалось одно: он больше не собирался отдавать её в руки смерти.
Прижимая к себе её бессильно обмякшее тело, полицейский шёл всё быстрее, пока впереди наконец не выросли большие ворота, темнеющие сквозь дождевую пелену, как последняя возможность спастись.
Он подбежал к воротам и изо всех сил заколотил в них кулаком, не чувствуя ни дождя, ни боли в руках, ни промозглого ветра.
— Помогите! Пожалуйста, помогите! — закричал он так громко, что этот крик прорезал ночь, дождь и тишину вокруг, будто сам отчаялся допустить, чтобы девочка умерла у него на руках.
Глава 10. Дом графини
Ворота со скрипом распахнулись, и их встретил охранник — высокий, молчаливый, с настороженным взглядом человека, привыкшего к ночным тревогам. Он лишь быстро оценил происходящее и, не задавая лишних вопросов, повёл их внутрь. Дом оказался огромным, старинным, наполненным мягким полумраком, тёплым светом ламп и каким-то особенным спокойствием, которого Элизабет не знала уже очень давно. В этих высоких стенах, в тяжёлых портьерах, в мягком свете, ложившемся на пол, было что-то надёжное, защищающее, будто сам дом мог укрыть от зла. Алексей осторожно нёс девочку на руках, чувствуя, какой лёгкой, почти невесомой она стала от боли, холода и изнеможения.
В просторном холле их встретила пожилая дама. Она стояла прямо, с той спокойной осанкой, в которой угадывались годы достоинства, силы и привычки повелевать судьбой, не повышая голоса. Серебристые волосы были аккуратно уложены, лицо оставалось строгим, но в глазах в тот миг вспыхнул настоящий испуг, едва она увидела окровавленную, полуживую девочку на руках у незнакомого полицейского. За одно короткое мгновение её взгляд стал другим — не просто внимательным, а глубоко личным, почти материнским, будто сердце уже узнало в этом измученном ребёнке родную кровь.
— Скорее, положите её на диван, — сказала женщина ровным, но твёрдым голосом, в котором не было ни суеты, ни паники, только властная собранность человека, умеющего действовать в беде. — Что произошло?
— Она уже второй раз пытается сбежать из дома, — быстро, сбивчиво, но твёрдо произнёс Алексей, осторожно опуская Элизабет на диван. — В первый раз мы сами вернули её обратно, и я до сих пор не могу себе этого простить. Но сегодня я нашёл её в лесу. Когда я увидел её раны… — он на мгновение запнулся и поднял её руку с клеймом, — я понял, что всё это правда. Её били, держали на цепи, издевались над ней. Я не мог отвезти её назад. Ваш дом был единственным местом поблизости… мне просто больше некуда было нести её.
— Вы всё сделали правильно, — тихо сказала женщина, и в её голосе прозвучала не просто благодарность, а редкая, глубокая серьёзность. Она ещё раз посмотрела на Элизабет, и в этом взгляде уже была не только тревога, но и решимость защитить её любой ценой. — Как вас зовут, молодой человек?
— Алексей, — ответил он, всё ещё тяжело дыша после дороги и пережитого.
— Очень приятно, Алексей. Я Елизавета Николаевна, графиня Барская, — произнесла она с тихим достоинством. Потом её взгляд снова опустился на лицо девочки, и черты женщины заметно дрогнули. — А эта девочка... моя внучка Элизабет. Я узнаю её, хотя до сих пор видела только на фотографиях. Сейчас приедет доктор. Не тревожьтесь, она в надёжных руках. Здесь её больше никто не обидит. Можете ехать спокойно домой.
Она на мгновение закрыла глаза, и строгие черты её лица дрогнули от боли, которую она не позволила себе показать полностью.
— Если бы я знала… — прошептала она почти беззвучно. — Если бы твой отец написал мне раньше, если бы переступил через свою гордость… я бы забрала её отсюда ещё до того, как зло успело бы коснуться её. Но теперь сожаления уже ничего не исправят. Теперь я должна сделать то, что должна была сделать давно.
— Хорошо… Я смогу навестить её завтра? — спросил Алексей, и в этом вопросе прозвучало больше, чем простая вежливость: тревога, ответственность и странная, неожиданная привязанность, родившаяся за эту страшную ночь.
— Да, конечно, можете, — ответила Елизавета Николаевна. — Только у меня к вам большая просьба: никому ничего не рассказывайте. Пока она здесь, мир должен думать, что её не нашли.
— Конечно. Не переживайте. Спасибо вам большое, — тихо сказал Алексей. Он ещё раз посмотрел на Элизабет, неподвижно лежащую на диване среди мягкого света и чужой, но наконец-то доброй тишины, и только после этого ушёл. За дверью всё ещё лил дождь, но теперь ему казалось, что этой ночью он всё-таки успел вырвать её у самой смерти.
ЧАСТЬ II. МАСКА ЮНОЙ ГРАФИНИ
Глава 11. Новая жизнь
Утром Элизабет медленно открыла глаза и не сразу поняла, где находится. Комната, в которой она очнулась, была просторной и светлой: сквозь большое высокое окно внутрь лился мягкий утренний свет, ложась золотистыми полосами на пол, на тяжёлые кремовые шторы и на резные деревянные спинки мебели. Стены были выдержаны в тёплых, спокойных тонах, а в воздухе стоял едва уловимый запах чистого белья, лекарственных трав и чего-то домашнего, успокаивающего. Она лежала на широкой, мягкой кровати под лёгким одеялом, и после сырости, боли и ужаса последних дней эта комната казалась ей почти сказочной — тихой, безопасной и удивительно красивой. Первым, кого она увидела, был доктор.
— Доброе утро, — сказал мужчина в возрасте. Он был высокий, сухощавый, с аккуратно зачёсанными назад седыми волосами и внимательными, спокойными глазами человека, привыкшего вселять надежду одним своим присутствием. На нём был безупречно чистый светлый халат, а в каждом движении чувствовались уверенность, опыт и мягкая сдержанность.
— Доброе утро, — ответила Элизабет.
Вдруг дверь распахнулась, и в комнату вошла пожилая женщина такой редкой, строгой красоты, что Элизабет невольно затаила дыхание. Она была безупречно ухоженной, с благородной осанкой и спокойным достоинством, которое не требовало ни громких слов, ни лишних жестов. Её серебристые волосы были уложены аккуратно и изящно, тонкие черты лица сохраняли аристократическую мягкость, а в глубине глаз светились и сила, и тревога, и какая-то пронзительная, почти родная нежность.
— Доброе утро, дочка. Как ты себя чувствуешь? — спросила она мягко, но в её голосе всё равно звучала та внутренняя сила, которой привыкли подчиняться без возражений. Она подошла ближе, и от неё повеяло тонким ароматом дорогих духов, чистоты и домашнего тепла.
— Доброе утро… Хорошо, — тихо ответила Элизабет, всё ещё всматриваясь в лицо незнакомой женщины. В её голосе звучали и осторожность, и смущение, и едва заметная надежда, которую она пока боялась впустить в сердце.
— Доктор, что скажете? — спросила женщина, слегка повернув голову. В этом коротком вопросе слышались тревога, забота и привычка держать всё под контролем даже в самые тяжёлые минуты.
— Всё в порядке, раны заживут, — спокойно ответил доктор, бросив на Элизабет одобрительный, обнадёживающий взгляд. — Я приеду вечером на перевязку. Вот обезболивающие, их нужно принимать ещё пару дней. — Сказав это, он аккуратно оставил лекарства на столике и тихо вышел, оставляя после себя ощущение порядка и уверенности.
Когда дверь за доктором осталась приоткрытой, Элизабет вдруг насторожилась. Она несколько секунд смотрела на тонкую полоску света в щели, не понимая, почему никто не запирает её снаружи. Потом в коридоре что-то негромко стукнуло, и девочка вздрогнула всем телом, машинально прижав раненую руку к груди и спрятав её под одеяло, будто от одного резкого звука боль снова могла вернуться.
— Бабушка?.. — почти шёпотом спросила Элизабет. Это слово прозвучало так осторожно, будто она боялась спугнуть внезапно явившееся чудо.
— Да, девочка моя, я твоя бабушка, — сказала женщина и, присев на край кровати, бережно взяла Элизабет за руку. Её пальцы были прохладными, тонкими, но удивительно надёжными. — Я сразу тебя узнала. Ты очень похожа на моего сына — не только лицом, но и взглядом. А как ты поняла, что я твоя бабушка? — в её голосе теперь звучало не официальное достоинство графини, а тихая, почти материнская нежность.
— Папа перед смертью позвал меня к себе и рассказал, что у меня есть бабушка… графиня… и что вы живёте по ту сторону леса, — проговорила Элизабет, и голос её дрогнул при воспоминании об отце. — В первый раз я побежала не туда… а потом — в другую сторону. Я искала вас. Я нашла вас… — закончила она уже совсем тихо и, не сдержавшись, прижалась к бабушке так, словно только теперь по-настоящему поняла, что больше не одна.
— Хорошо, девочка моя… — тихо сказала бабушка, и лицо её на мгновение стало жёстче, будто в душе поднялась старая, тяжёлая ярость. — Это Вероника сделала? — спросила она уже другим голосом: негромким, но таким холодным, что в нём слышалась опасность.
— Да… — выдохнула Элизабет, и в этом коротком слове было столько усталости и пережитого страха, что у самой бабушки дрогнули ресницы. — Она кричала, когда узнала про наследство, про то, что папа граф и что я наследница. Она издевалась надо мной, била меня… и сделала это клеймо на руке. — Последние слова дались ей особенно тяжело, и она невольно прикрыла раненую руку другой ладонью, словно всё ещё пыталась защититься от той боли.
— Много лет назад это клеймо ставили всему нашему роду, — медленно произнесла бабушка и, чуть приподняв рукав, показала своё — такое же, старое, побледневшее от времени, но всё ещё хорошо различимое. — Видишь? Ты не чужая. Ты одна из нас. — Она осторожно коснулась волос Элизабет, приглаживая их с такой лаской, какой девочка, казалось, не чувствовала уже целую вечность. — Так что не бойся, моя графиня. Теперь ты под моей защитой. Ты дома. Здесь тебя никто больше не тронет. Отдыхай. — И в этих словах было столько спокойной силы, что у Элизабет впервые за долгое время внутри стало по-настоящему тихо.
Теперь, находясь в тёплой, светлой комнате, Элизабет и сама не верила, что всё это происходит с ней наяву. Ей приносили еду на красивом подносе, заботливо поправляли подушки, тихо убирали комнату, а вокруг было столько покоя, уюта и внимания, что после пережитого ужаса ей казалось, будто она попала не просто в богатый дом, а в какой-то иной, почти сказочный мир. Впервые за долгое время она чувствовала себя не пленницей страха, а девочкой, о которой по-настоящему заботятся.
Глава 12. Спаситель
Днём двери снова мягко распахнулись, и в комнату вошла бабушка — по-прежнему прямая, собранная, величественная, — а рядом с ней остановился высокий молодой человек. Он был темноволосый, широкоплечий, с ясными карими глазами и спокойным, внимательным взглядом, в котором не было ни любопытства, ни неловкости, только тихая забота. В его облике чувствовались и сила, и молодость, и какая-то удивительная надёжность, от которой у Элизабет почему-то сразу стало спокойнее.
— Вот твой спаситель, — сказала бабушка, и в её голосе прозвучала редкая, едва заметная мягкость. Она перевела взгляд с Алексея на Элизабет, будто заранее понимая, что этот разговор важен для них обоих. — Побеседуйте, я не стану вам мешать.
Когда бабушка вышла, в комнате на мгновение стало особенно тихо. Вскоре служанка внесла поднос с чаем и конфетами, и тонкий аромат свежезаваренных трав смешался с теплом комнаты, делая атмосферу почти домашней. Элизабет сидела на кровати, чуть смущённая и настороженная, а Алексей остановился неподалёку, словно боялся сделать лишнее движение.
— Элизабет, как ты себя чувствуешь? — спросил молодой человек мягко, и голос его оказался неожиданно тёплым, спокойным, совсем не похожим на сухой официальный тон. Потом он чуть улыбнулся, будто стараясь разрядить её смущение. — И, кстати, меня зовут Алексей.
— Очень приятно, Алексей… Спасибо вам большое за то, что вы меня спасли, — тихо сказала Элизабет, опуская глаза. Щёки её едва заметно порозовели от смущения. — Мне было очень страшно… — призналась она уже совсем тихо, словно эти слова всё ещё отзывались в ней эхом недавнего ужаса.
— Не за что, — ответил Алексей так просто и искренне, что в этих словах не было ни капли показной важности. — Я просто очень хотел тебе помочь. — Он ненадолго замолчал, разглядывая её уже не как потерянного ребёнка в лесу, а как живую, хрупкую девочку с усталыми глазами. — А сколько тебе лет? И… можно, мы будем на «ты»? Так будет легче общаться.
