Алиса Северова Провинциалка и мажор

Глава 10

Я сижу за барной стойкой, пальцы всё ещё сжимают картонную коробочку с остывшей лапшой — она уже не пахнет пряным соусом, а просто острым напоминанием о том, как быстро всё меняется. В груди — целая буря: страх, что я скажу не то, и внезапная, сладкая волна, которая поднимается откуда-то из самого сердца. Что меня интересует? По-настоящему? Слова сами вырываются, тихие сначала, но потом всё быстрее, как река, прорвавшая плотину после долгой зимы.

— Я… я всегда мечтала об этом, когда готовилась к поступлению, — начинаю я, и голос дрожит от волнения, но уже не могу остановиться. — Представляла, как сижу на лекциях в университете, а за окном — Кремль, золотые купола блестят на солнце, и ты чувствуешь себя частью истории. Курсовые писать в Александровском саду, на деревянной лавочке под липами, когда листья шуршат над головой зелёным шёпотом, а вокруг — запах свежей травы после дождя, голуби воркуют, и люди проходят мимо. Просто сидеть и записывать, и знать, что это твоя новая жизнь…

Антон смотрит на меня молча, синие глаза спокойные, но в уголках губ появляется лёгкая, едва заметная улыбка — как первый проблеск солнца сквозь облака. Он не перебивает, только слегка наклоняет голову, и я чувствую, как тепло разливается по щекам.

— А ещё музеи… — продолжаю я, и уже увлекаюсь по-настоящему, слова льются, как тёплый мёд. — Третьяковская галерея, где можно часами стоять перед «Богатырями» Васнецова, и сердце замирает от этих ярких красок. Пушкинский музей — огромные залы с белым мрамором статуй, холодным и гладким под пальцами, если потрогать украдкой, когда никто не видит. Экскурсии по старой Москве пешком, по булыжным переулкам, где каждый дом рассказывает свою историю. И прогулки на речных трамвайчиках по Москве-реке вечером — когда вода чёрная, как бархат, огни небоскрёбов отражаются в ней дрожащими золотыми нитями, ветер холодит лицо, а ты стоишь у борта и чувствуешь, как город обнимает тебя со всех сторон…

Его улыбка становится шире, теплее. Синие глаза загораются настоящим интересом, он подаётся чуть вперёд, локти на стойке, и я вижу, как пальцы его слегка постукивают по мрамору — ритмично, почти задумчиво. Запах его парфюма — свежий, древесный, с лёгкой ноткой цитруса — смешивается с остатками ужина и становится ещё ближе.

— И Булгаковская квартира! — восклицаю я, и голос уже звенит от восторга, руки сами жестикулируют в воздухе. — На Большой Садовой, где всё как в «Мастере и Маргарите»: те самые комнаты, лестница, где Воланд появлялся, воздух там особенный, пыльный и волшебный. А Патриаршие пруды рядом — тихие, таинственные, особенно осенью, когда жёлтые листья плавают на тёмной воде, как маленькие кораблики, и ветер шепчет секреты. Ещё есть секретные места, о которых мало кто знает: крошечные дворики в центре с коваными воротами и старыми качелями, где никто не ходит, Нескучный сад на закате, когда небо становится розово-оранжевым, а деревья отбрасывают длинные тени, и Воробьёвы горы — подняться туда пешком, когда ноги гудят, а потом увидеть весь город внизу, как на ладони, и ветер такой свежий, что волосы разлетаются, и внутри всё поёт от счастья…

Я замолкаю, запыхавшись, щёки горят, сердце колотится, как сумасшедшее. Но Антон смотрит на меня уже совсем по-другому — улыбка широкая, открытая, а в глазах — настоящее восхищение, тёплое и глубокое, как летний вечер.

— Вау, Настя… — говорит он тихо, почти нежно, и голос его низкий, бархатный. — Я восхищён. Правда. Такая глубина в тебе, такая искренняя любовь к городу… Не ожидал от… ну, в общем, ты меня удивила. По-настоящему.

Его слова обнимают меня, как тёплые руки, и внутри всё тает — страх уходит, оставляя только лёгкую, трепещущую радость. Я улыбаюсь в ответ, широко, глупо, и не могу сдержать счастливый смешок.

— Давай так, — продолжает он, и глаза его искрятся. — Составь список всех этих мест, куда хочешь попасть. Я отвезу. На машине, без толпы, в удобное время. Покажешь мне свой город по-своему.

Радость взрывается внутри, как фейерверк! Я вскакиваю со стула, ноги сами несут меня к гостевой — не терпится, хочется бежать прямо сейчас, схватить блокнот, ручку, писать, рисовать сердечки на полях. Пол под босыми ногами тёплый, гладкий, сердце поёт. «Он отвезёт меня! Сам! В Булгаковскую квартиру, на кораблик…»

— Ночную жизнь тоже покажу, — бросает он небрежно, откидываясь на стуле, и в голосе лёгкая усмешка. — Клубы, бары, где настоящая Москва оживает после полуночи. Будет весело.

Я замираю на полпути, как будто меня окатили холодной водой. Радость гаснет мгновенно. Плечи напрягаются, руки опускаются, я поворачиваюсь к нему медленно, и внутри всё сжимается от внезапного страха — колкого, острого.

— Нет… — шепчу я тихо, но твёрдо, опуская глаза. — Ночную жизнь… не надо. Пожалуйста.

Антон приподнимает бровь, улыбка исчезает, на лице — искреннее удивление. Он выпрямляется, смотрит на меня внимательно, почти допытывающе.

— Почему? — спрашивает он, и голос становится ниже, настойчивее. — Что не так? Ты же в Москве, Настя. Почему отказываешься?

Я стою посреди кухни, чувствуя, как холодный мрамор под ногами вдруг кажется ледяным, а огни за окном — слишком яркими, ослепляющими. Сердце колотится, щёки снова пылают, но теперь уже не от радости, а от смущения и старого, глубокого страха.

Глава 11

Его вопрос «почему?» повисает между нами, как тонкая паутинка, готовая порваться от одного неловкого движения. Я стою посреди кухни, босые ноги на тёплом дубовом полу, а внутри всё сжимается от старого, липкого страха. Огни Москвы за окном мерцают золотом и рубином, но мне вдруг становится холодно, будто кто-то открыл форточку в декабрьскую ночь.

— Потому что… я боюсь, — шепчу я, опуская глаза. Голос дрожит, пальцы теребят край его футболки, которая всё ещё пахнет его стиральным порошком и лёгким древесным ароматом. — Мама мне с детства рассказывала, что в Москве клубы — это ловушки. Там девочек поят, подсыпают что-то в бокалы, а потом… потом они исчезают. Или просыпаются в чужой квартире без ничего. В нашем Нефтегорске был один такой «клуб» — просто подвал с мигающими лампочками и пьяными мужиками. Одна моя одноклассница пошла — и вернулась через неделю с синяками и страхом в глазах. Она потом год не выходила из дома. А я… я же не такая, как эти московские девушки. У меня нет красивых платьев, каблуков, макияжа. Я в этих старых джинсах и твоей футболке… Все там будут смотреть и шептаться: «Смотри, какая нищенка притащилась». Снобы кругом, все в брендах с ног до головы, а у меня даже нормальных кроссовок нет. И денег… денег совсем нет. Я не хочу, чтобы меня жалели или, хуже, использовали. Я хочу просто… гулять по дневному городу, а не прятаться по углам в полумраке.

Слёзы наворачиваются, горячие и солёные, я быстро моргаю, чтобы они не скатились. Запах остывшей лапши ещё витает в воздухе, смешанный с его парфюмом, и от этого контраста мне ещё горче. Я чувствую себя маленькой, голой, незащищённой — как котёнок, которого вытащили из коробки посреди шумной улицы.

Антон слушает молча, синие глаза темнеют от серьёзности. Он хмурится, но не зло — скорее задумчиво, будто внутри него что-то щёлкает. Потом вдруг щёлкает пальцами — громко, решительно — и усмехается уголком губ.

— Реально со шмотками у тебя проблема, Настя. Это да.

Он встаёт, подходит ближе — так близко, что я чувствую тепло его тела и свежий запах мятного геля после душа. Обводит меня медленным, оценивающим взглядом сверху вниз. Синие глаза скользят по моим растрёпанным волосам, по лицу, по шее, по груди под свободной футболкой, по бёдрам в старых джинсах, по босым ногам на полу. Я замираю, не зная, куда деть руки — то ли скрестить на груди, то ли спрятать за спину.

— Одежда — полная лажа, — говорит он спокойно, но без злости. — Джинсы дешёвые, выцветшие, футболка висит мешком. Но вот внешность… Внешность огонь. Лицо такое свежее, чистое — большие серые глаза, губы пухлые, естественные, щёки с лёгким румянцем, как после мороза. Фигура — идеальная: талия тонкая, грудь аккуратная, но заметная, ноги длинные, даже в этих джинсах видно, как они стройные. Кожа гладкая, волосы — густые, русые с золотым отливом. Ты красивая девочка, Настя. По-настоящему. Просто упаковка пока… не та.

Сердце у меня колотится так, что кажется, вот-вот выпрыгнет. Щёки горят огнём — то ли от стыда, то ли от внезапной, сладкой гордости. Оскорбляться? Смущаться? Или… радоваться? Я не знаю. Слова «красивая девочка» звучат в ушах, как самая нежная музыка, но рядом с ними — «упаковка не та», и внутри всё путается. Я стою, прикусив губу, пальцы холодеют, а по спине бегут мурашки — приятные, щекотные.

— Правда? — вырывается у меня шёпотом. Голос тоненький, как у ребёнка. — Я тебе… правда нравлюсь?

Антон смотрит на меня секунду, потом откидывает голову и смеётся — низко, тепло, искренне. Смех раскатывается по кухне, как тёплый шоколад.

— Конечно, ты красивая девочка, Настя. Очень. С первого взгляда заметил, даже когда ты ревела на дороге.

Я краснею ещё сильнее, сердце трепещет, как пойманная бабочка. Хочу спросить — почему же тогда ты не пристаёшь? Почему держишь дистанцию, хотя я здесь, одна, в твоей квартире? Но слова застревают, я не знаю, как сформулировать, не выглядя глупой или навязчивой. Губы шевелятся, но звук не выходит.

Он вдруг замолкает, смотрит мне прямо в глаза — глубоко, проникающе — и словно читает каждую мысль.

— Тебе доказать? — спрашивает он тихо, с лёгкой хрипотцой.

Не дожидаясь ответа, делает шаг вперёд. Его рука — большая, горячая — ложится мне на талию, пальцы слегка сжимают ткань футболки. Вторая ладонь мягко касается моего лица, большой палец проводит по щеке, стирая невидимую слезинку. Я замираю, дыхание перехватывает. Он наклоняется — медленно, давая мне секунду понять, что происходит — и целует.

Губы его тёплые, мягкие, но поцелуй сразу глубокий, смачный, голодный. Он втягивает мою нижнюю губу, языком осторожно, но уверенно раздвигает их, проникает внутрь — вкус мяты, лёгкой соли от ужина, чего-то сладкого и мужского. Руки мои сами поднимаются, цепляются за его плечи — твёрдые, горячие под тонкой тканью рубашки. Тело прижимается к нему, грудь касается его груди, и я чувствую, как его сердце стучит сильно, в унисон с моим. Запах — его парфюм, кожа, лёгкий пот после дня — обволакивает меня, кружит голову. Колени подкашиваются, но он держит крепко, одной рукой за талию, другой — запустив пальцы в мои волосы на затылке. Поцелуй длится вечность и секунду одновременно: язык танцует с моим, нежно, но властно, губы прижимаются плотнее, дыхание смешивается — горячее, прерывистое.

Внутри меня всё взрывается фейерверком — страх тает, как снег на солнце, на его месте разливается сладкий, обжигающий огонь желания, смешанный с нежностью и лёгким испугом. Я целую в ответ — неумело, но от всего сердца, и мир сжимается до его губ, до его рук, до этого момента, когда я наконец чувствую себя желанной.

Он отстраняется первым — медленно, целует меня ещё раз, коротко, в уголок губ — и смотрит сверху вниз с тёмной, довольной улыбкой.

— Вот так, Настя, — шепчет он хрипло. — Доказал?

Глава 12

АНТОН

Я стою напротив неё, и губы всё ещё горят от её вкуса — сладковатого, немного солёного от недавних слёз, с лёгкой мятой от зубной пасты, которую она взяла в ванной. Сердце колотится так, будто я только что отжался сто раз на кулаках, а внизу живота — тугой, горячий узел желания, который я еле сдерживаю. Руки ещё помнят её талию: тонкую, тёплую, дрожащую под моей ладонью сквозь тонкую ткань моей же футболки. Она пахнет мной — моим гелем, моим стиральным порошком, — и от этого внутри меня всё переворачивается.

Что я творю, чёрт возьми?

С того момента, как она вылетела под колёса моего гелика, всё пошло наперекосяк. Сначала я хотел её убить — буквально. Моя малышка, чёрная, как ночь, только после детейлинга, а эта девчонка в дешёвых кедах лежит на асфальте и ревёт. Я орал на неё, готов был вызвать полицию, заставить платить. А потом… потом увидел её глаза. Серые, огромные, полные такого отчаяния, что внутри меня что-то щёлкнуло. Не жалость даже — что-то глубже. Как будто я посмотрел в зеркало и увидел там себя в семнадцать, когда отец впервые сказал, что я «ни на что не гожусь без его денег».

Я не понимаю, зачем я её спас. Серьёзно. Мог заплатить за больницу, дать наличку и забыть. Сколько таких историй было? Десятки. Красивые лица, слёзы, «помогите». А я всегда уходил. Но с ней… с Настей… я не смог. Может, потому что она не просила. Она просто сломалась у меня на глазах — настоящая, без фальши. Рыдала про ферму, про коровник, про то, как мечтала о Москве, о музеях и речных трамвайчиках. И я, идиот, вместо того чтобы вызвать такси, повез её в клинику. Потом домой. А теперь целую.

Я восхищаюсь ею. По-настоящему. Эта девчонка из дыры знает про Булгаковскую квартиру больше, чем половина моих друзей-тусовщиков. Рассказывает про Патриаршие пруды так, что я сам захотел туда поехать. Наивная, чистая, умная. Но при этом… провинциалка до мозга костей. Смотрит на меня снизу вверх, краснеет от каждого комплимента, боится клубов, как чёрт ладана. Это мило. Чертовски мило. И в то же время бесит. Потому что я вижу, как она смотрит на мою квартиру — как на музей, в который боится ступить.

А ещё я её хочу. Сильно. Так сильно, что зубы сводит. Хочу стащить с неё эту мою дурацкую футболку, увидеть, какая она под ней — настоящая, без всего этого дешёвого тряпья. Хочу прижать к мраморному острову, запустить руки в её русые волосы с золотым отливом, услышать, как она тихо застонет мне в губы. Хочу почувствовать, как её кожа теплеет под моими пальцами, как дрожат её бёдра, когда я проведу ладонью выше. Она вся такая… свежая. Как только что сорванное яблоко — хрустящее, сладкое, с лёгкой кислинкой. И это сводит меня с ума.

Но совесть… эта сука, которую я обычно успешно игнорирую, сейчас орёт во всё горло. Она полностью в моей власти. Без паспорта, без денег, без крыши. Я могу сделать с ней всё, что захочу, — и она не сможет отказаться. А это… это неправильно. Даже для меня, мажора, который привык брать всё, что приглянулось. Она не игрушка. Она не одна из тех девчонок из клуба, которые сами прыгают в койку за ужин в «White Rabbit». Она — Настя. С её мечтами о конспектах в Александровском саду и страхом перед ночной Москвой. Если я сейчас сорвусь, я стану тем самым уродом, которого она боится. И это… это жжёт изнутри, как дешёвый виски.

Поэтому я целую её. Потому что не могу не поцеловать. Потому что её губы дрожат, когда она спрашивает «правда ли я тебе нравлюсь?», и в этот момент я вижу — она хочет того же. Хочет, но боится. И я решаю: один поцелуй. Глубокий, честный. Чтобы она почувствовала — я не зверь. Я хочу её, да. Но не так. Не сейчас. Не пока она в моей власти.

Я отстраняюсь медленно, пальцем провожу по её нижней губе — мокрой, припухшей от моего поцелуя. Она смотрит на меня широко раскрытыми глазами, дыхание частое, щёки цвета спелой клубники. Запах её кожи — тёплый, чуть ванильный — смешивается с моим парфюмом, и от этого голова кружится.

— Доказал? — шепчу я хрипло, и голос предательски низкий.

Внутри меня война. Похоть орёт «бери её прямо сейчас», а совесть тихо, но твёрдо говорит: «Не смей. Она заслуживает большего, чем просто ночь с мажором». И я стою, сжимаю кулаки, чтобы не потянуться к ней снова, и думаю: чёрт, Настя… что же ты со мной делаешь?

Глава 13

Поцелуй ещё горит на моих губах — горячий, влажный, полный того, чего я никогда раньше не чувствовала. Я стою, прижавшись спиной к мраморному острову, ноги дрож

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.