- Рейтинг Литрес:5
Полная версия:
Алинда Ивлева Камертон памяти
- + Увеличить шрифт
- - Уменьшить шрифт
— То есть вы все знали с самого начала? Зачем же вся эта инсценировка? — Аннета готова уже была вспыхнуть как подпаленный фитиль из газеты. Она отстранилась и встала в боевую стойку.
— Ну, вы же не виноваты ни в чем, я совсем не хотел сделать вам больно, лучше, чтобы вы все узнали бы не от меня.
Аннета не отвела взгляда, распрямила плечи. Ведь это так! Чего стыдиться. Да и какой смысл? Прошлого она изменить не могла, но настоящее всецело зависело от нее. В глазах заплясал злой, лихорадочный огонек, который заставлял далеких предков уходить в море в самый лютый шторм.
— Но это же не всё, так ведь? — выпалила она, пятясь инстинктивно назад, пока не уперлась в стеллаж. — В этой истории есть кое-что, ещё один фальшивый звук, коли все в ней основано на музыке! Если Мейнгель подписал приказ о расстреле, почему на могиле Жана-Люка лежала клавиша с моим именем, и ни с каким другим именем? И кто оставил её там три недели назад? Жан-Люк умер. Мейнгель, если бы выжил, должен был быть глубоким стариком. Но маркер на пластике... свежий.
Марк медленно отошёл к окну подвала, за которым сквозь витиеватую узкую решётку было видно только небо цвета дегтярного мыла.
— Есть факты, Аннета, которые вы никогда не найдете в архивных записях, — сказал, не оборачиваясь. — Их передают из уст в уста, как рыбацкие байки о кораблекрушениях и огромных акулах-людоедах. В сорок четвёртом, когда канадские войска вошли в город, Генриха Мейнгеля не нашли ни среди пленных, ни среди убитых. Он испарился. Но за день до прихода канадцев, когда горели склады в порту, на ферме у Дюрана видели человека в гражданской одежде, вспоминали местные, мол, хромал на правую ногу.
— Ну очевидно же. Это был Жан-Люк, — Аннета бросила фразу, чувствуя, как у неё перехватывает дыхание. Она сама не верила в то, что говорила.
— Нет, — Марк повернулся к ней, и его лицо в жёлтом свете фонаря показалось бледным, будто он вот-вот потеряет сознание. — Огорчу, но… Аннета напряглась, понимая, что надеждам сейчас не суждено будет оправдаться. Молот судьбы разрушит их. Надо подготовиться. Дыши-дыши. И в этот момент Марк продолжил: —Жан-Люк никогда не хромал на правую ногу, потому что повредил левую. Тот человек сильно припадал именно на правую, потому что за день до этого он выпрыгнул из окна комендатуры, когда там начался пожар. Да, Аннета, это был Генрих. Он сбросил китель, раздобыл одежду, и кто-то помог ему уйти.
— Неужели Жан-Люк помог ему? — Аннета доплелась обессиленная до табурета и села, обняв себя, озноб кусал руки, спину, живот. Её сумка с документами и камертоном соскользнула на пол со стола, но она даже не заметила этого. — Но почему он спас убийцу отца своей любимой женщины?
— У вас хорошая интуиция. Мейнгель не взрывал порт, — Марк подошёл к столу, открепил записку с нарисованной скрипкой и посмотрел на неё сквозь свет латунного фонаря. — Перерезал провода в распределительном щите под скалой Сен-Никола Жан-Люк Шавель по просьбе Элен, которая умоляла его спасти город. А Мейнгель... Мейнгель взял это на себя и подписал приказ о расстреле, чтобы отвести подозрения от Жана-Люка и Элен. Он знал, что его всё равно расстреляют свои же, если узнают, что тот допустил саботаж в порту. Генриху повезло воспользоваться выбором.
— Каким?
— Он выбрал за что умереть: за фашистскую форму или за единственную чистую ноту в своей жизни.
Подвал наполнился тишиной, Аннета отчётливо слышала, как бьётся сердце — часто, метрономом отмеряющее секунды до гибели мира. Ее прежнего мира. Она поняла, что жизнь до, выстроенная на заложенной матерью любви к математической точности — лишь попытка не слышать ни одного рвущего душу фальшивого аккорда. Фальшивый ли аккорд, прозвучавший громогласно в Фекане, в ноябре сорок четвёртого года, сейчас Аннета пока не могла решить. Два мужчины любили одну женщину и спасшие друг друга, чем обрекли себя на вечное молчание.
Она достала из кармана клавишу и прижала к груди.
— Так кто же тогда положил её на могилу? — прошептала она.
Марк оперся о стол, Аннета догадалась, устал, но крепится. Он посмотрел на неё с загадочной улыбкой, пригладил волосы, будто тянет время раздумывая, стоит ли ей сообщать то, что знает. От этого прониклась к нему еще большим уважением, Марку не все равно.
— В Фекане до сих пор живёт один старик, — вкрадчиво начал он. Таким тоном начинала рассказывать сказки соседка, мадам Декар. Анри, так его зовут, почти уже не выходит из своего дома. Он слепой. Всю жизнь настраивал и ремонтировал инструменты по памяти, представляете, у него абсолютный слух. Так, о чем я хотел сказать? — Марк закрыл рот рукой, скрывая зевоту. — А-а, простите… когда он регистрировался в муниципальном управлении в сорок шестом, то записал свою фамилию как Клэр, объяснив, что это фамилия его покойной матери. Может быть, старый Анри ждал вас, Аннета?
— Мэрия? Да еще и сорок шестой. Уф-ф. Я совсем запуталась, Марк, пойдемте уже по домам, утро вечера мудренее.
Марк благодарно кивнул и улыбнулся.
Глава 6. До ми соль
Ноябрь 1944 года. Фекан
Дождь уже третьи сутки, смывая со стен комендатуры остатки серой штукатурки и обнажая старый, потемневший от времени красный кирпич.
Генрих Мейнгель перед зеркалом рассматривал свое отражение в чистом, выглаженном, застёгнутом на все пуговицы мундире, он стряхнул невидимую пылинку с сияющих в тусклом свете керосиновой лампы погон обер-лейтенанта. Он выглядел безупречно — так и должен выглядеть немецкий офицер перед лицом неминуемой катастрофы.
Только почему дрожали руки? Он сжал камертон еще крепче, так что даже гладкие края металла врезались в кожу ладони, оставляя вмятины. Мейнгель хотел бы сейчас чувствовать хоть что-то, кроме этой нестерпимой боли. Она батарейной кислотой выжигала нутро. На лбу заблестела испарина, а лицо стало белее марли. Он хлестнул свободной рукой по щекам. К сожалению, обер-лейтенант знал причину симптомов. Страх…
За дверью нарастал хаос. Пронеслись несколько набоек сапог, послышались испуганные крики солдат, матерный ор офицеров, неожиданно — женская истерика. По старому паркету с грохотом поволокли ящики, царапая паркет. А с востока уже доносился яростный гул канонады, канадские войска были километрах в десяти от города, не больше. Нет сомнений, все кончено. Германия отступала, оставляя лишь руины и трупы тех, кто до последнего верил в её непобедимость и величие.
Дверь без стука отворилась, Мейнгель выругался, обернувшись. В комнату вошла Элен лишь в мокром сером свитере поверх простенького платья ниже колен, он облегал её похудевшие плечи. Растрепанные волосы прилипли к щекам, между прядей заметил жухлую траву, в глазах ужас.
— Они забрали моего отца, — взмолилась она с порога. — Его и ещё девятерых. Комендант сказал: если тот, кто перерезал кабель в порту, не явится до полуночи, их всех расстреляют.
Генрих снова уставился равнодушно на своё отражение в зеркале, словно пытался запомнить лицо — лицо человека, который совершил самую большую ошибку в своей жизни. Да, он презирал себя за то, что согласился стать солдатом.
— Элен, я знаю, кто это сделал, — безэмоционально сказал он. — И он никуда не убежит, хромому сделать это очень сложно.
— Это был Жан, да? — она сделала шаг к нему, её деревянные сабо простучали по красно-синему ковру. —Что ты с ним сделаешь?
— Я? — он наклонился так близко, что Элен увидела его сузившиеся зрачки и услышала мятное дыхание. Ее бросило в дрожь от запаха чистоты и одеколона.
— Девочка моя, я хочу, чтобы он увез тебя отсюда, — Генрих сунул камертон в карман и взял ее за руки. Ощутил холод ее ладоней точно от камней на дне Ла-Манша. — Он сделает для тебя то, чего я никогда не смогу в этой форме, держись его и этот парень сохранит тебе доброе имя. А не то, за которое в тебя будут плеваться прохожие на улице.
Элен не сдерживала слез. Она хотела броситься ему на шею, обнять, вцепиться в ноги, умолять не бросать ее. Элен позабыла об отце, об оккупации, о том, что она наделала, отдавшись врагу. Ей было все равно на свою никчемную жизнь — нет в ней смысла без Генриха Мейнгеля. Но так и застыла на месте тюлевым апогоном.
Мейнгель достал из кармана мундира плоский латунный ключ от дорожного пианино.
— Я оставлю записку под клавиатурой, — сказал он, не отводя взгляда. — И этот камертон. Если... когда всё закончится, найди его, это для нашей дочери. Не смотри на меня так, знаю, что будет девочка. Назови её Терезой, как мою мать, меня утешит эта мысль.
— Генрих, нет, — она попыталась вырваться, но он держал её крепко, не давая отступить ни на шаг. — Не делай этого. Послушай, канадцы уже близко, они возьмут тебя в плен, и ты будешь жить, слышишь, вернёшься домой, в свой Саксонский лес... — шептала Элен, боясь коснуться его, будто дотронется и его образ тут же испарится. Исчезнет навсегда.
— В Саксонии больше нет лесов, Элен, — он натянуто улыбнулся и мягко коснулся губами её лба. — Саксонцы задолго до нашего появления на свет изобрели белый фарфор, газовый фонарь, наши мастера делали уникальные скрипки, а теперь это промышленная машина, работающая на войну. Закончилась моя музыка… здесь, в вонючем нормандском порту, под стук твоих башмаков. О-о, моя девочка, лучшая музыка, какую я когда-либо слышал: звук твоих шагов и слова любви. Никто, кроме тебя и не любил меня, Элен.
Мейнгель расцеловал кончики ее пальцев и подошёл к столу, достал бланк с двуглавым орлом и печать из верхнего ящика, уверенным, летящим почерком написал:
«Приказ о расстреле заложников в связи с актом саботажа в порту Фекана от 14 ноября 1944 года. Привести в исполнение незамедлительно. Обер-лейтенант Г. Мейнель».
— Неужели ничего не изменить? Ты убьешь моего отца? — Элен раздирали чувства, она никогда не сможет залатать дыру в сердце от боли утраты. Утраты двух близких людей в один день.
— Зато спасу нашего ребенка. Я сделал выбор и за твоего отца, имел честь говорить с ним, если смерть — цена спасения дочери — он готов.
Мейнгель поставил в конце приказа подпись с размашистым завитком на конце, похожим на оборванную струну.
— Иди, Элен, — сказал он, не поднимая глаз от стола. — И не оборачивайся. Лучше послушай, море сегодня поёт фа-диез — неподходящая нота для прощания.
Элен выбежала из комнаты, ее толкали разбегающиеся как тараканы от «Циклона Б» испуганные вояки. Она ненавидела оккупантов с такой же силой, как любила одного из них. Ведь дурочка не знала, что средством дезинфекции, названным в честь атмосферного явления, убивали людей в газовых камерах.
Генрих Мейнгель метнулся к пианино, распахнул крышку и вдавил три клавиши одновременно. До — Ми — Соль. С этого аккорда начиналось обучение игре на фортепиано во всем мире. До — Ми — Соль. Летел прощальный аккорд Генриха Мейнгеля к Элен. Чистый, глубокий звук, без фальшивой интонации. Словно дерево и латунь на мгновение забыли про соль Ла-Манша и зазвучал так, как звучал в мастерской его деда в Клингентале в тридцать восьмом году.
Генрих минут десять лупил по клавишам. Резко остановился, будто силы покинули его, вытащил из кармана пистолет, погладил вороненую сталь, бережно положил его на клавиши и задул керосиновую лампу. В комнате стало совсем темно, и только море за окном продолжало ворчать, вымывая из берегов Нормандии остатки человеческой памяти.
Конец ознакомительного фрагмента.
Текст предоставлен ООО «Литрес».
Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.
Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.
