Алина Константинова Я гарантирую тебе счастье

Катя кивнула, и по тому, как её пальцы на мгновение задержались над планшетом, Ада поняла: она проверяет, стыкуется ли услышанное с тем, что уже знает. Стыкуется — значит, можно идти дальше.

Из угла, где тускло горела лампа над старым вытяжным шкафом, вышел Сергей Иванович. Седой, с лицом, изрезанным мелкими морщинами, и пальцами — жёлтыми от реактивов, с тёмными прожилками под ногтями: сама работа въелась в кожу. Он не улыбнулся, не протянул руку. Только кивнул и сказал:

— Здравствуйте.

И пошёл дальше, к своему столу, не замедляя шага. Вошёл, кивнул, сел. Как будто ничего другого не предполагалось. Его стол был островком порядка: стопки распечаток лежали строго по датам, ручки — в стакане, отсортированные по толщине стержня, а рядом — механическая лупа на шарнире, потёртая у основания так, что видно было: её держали в руках больше двадцати лет.

Телефон Ады зазвонил резко, поперёк лабораторного гула — среди тихих щелчков, мерного гудения холодильников и шуршания перчаток.

— Привет, мам.

— Здравствуй, дочка. Как работа? Не переутомляешься?

— Всё нормально. Я справляюсь.

Молчание в трубке длилось ровно столько, сколько нужно, чтобы Ада успела подготовиться.

— Ты познакомилась с кем-то? — вопрос прозвучал автоматически, но от этого не стал менее острым.

Ада прикрыла глаза на долю секунды.

— Мам, я только вернулась на работу. Дай мне хотя бы немного времени.

— Я даю тебе время. Но время не стоит на месте. Тебе тридцать пять. Ты хочешь ребёнка или нет?

Она посмотрела на штатив с пробирками — ровный ряд, — и ответила спокойно, без надрыва:

— Хочу.

— Тогда не откладывай. Ты же знаешь статистику.

— Знаю, — проговорила Ада, и в этих двух словах прозвучала не покорность, а горькое признание фактов. — Я нейробиолог. Мне не нужно напоминать про цифры.

Трубка перешла к отцу — родители всегда делали это по очереди.

— Папа, привет.

— Рассказывай, как у тебя в лаборатории.

— Нормально. Я начала новый проект. Изучаю, как социальная связь влияет на нейрогенез. Пытаюсь понять, как человеческое тепло превращается в новые нейроны.

В трубке стало тихо. Ада услышала, как он отстранил трубку от уха — наверное, посмотрел в окно, на серый весенний свет, который всегда делал город плоским. В голосе, когда он заговорил, появилась отстранённость.

— Химия счастья? — произнёс он, растягивая слова. — Амбициозно. Это не просто тема, это минное поле. Ты уверена, что справишься?

За этими словами стояла система координат: «научная карьера выглядит так, а не иначе». Она знала это — он всегда так говорил. Но сейчас, когда она только вернулась, когда каждая минута в лаборатории казалась заёмной, его голос задел особенно остро.

«Он прав. Это действительно минное поле. Но разве не в этом суть науки — идти туда, где другие боятся ступить?»

— Уверена, — ответила она резче, чем хотела. — Почему ты вообще сомневаешься?

— Я не сомневаюсь, — сказал он спокойно. — Просто шесть лет — это большой срок. Ты выпала из контекста, из ритма науки. Ты читаешь свежие статьи? Следишь за трендами?

— Читаю, — коротко бросила Ада, чувствуя, как внутри нарастает раздражение — не на отца, а на саму ситуацию, которая заставляла её оправдываться там, где раньше хватало одного взгляда.

— И? — он не сдавался.

— И я понимаю, что теряю время, когда говорю об этом с тобой, — в её голосе проскользнула колкость. — Я справлюсь, папа. Я твоя дочь.

— Хорошо. Я верю тебе. Но если понадобится помощь — скажи. Не нужно тащить всё на себе.

Ада положила трубку. Внутри всё ещё гуляло эхо отцовского голоса — «выпала из контекста». Она сжала телефон в пальцах, потом убрала в карман халата. Ткань хрустнула — халат был накрахмален, и этот звук на секунду вернул её в реальность.

Катя уже вернулась к своему столу, что-то печатала, время от времени поглядывая на часы. На экране мелькали столбцы данных, и каждый клик мыши звучал как маленький приговор: время шло, а работы не становилось меньше.

Ада снова уставилась в монитор. Пальцы легли на клавиши — и ни одна не нажалась. Раньше она могла написать протокол за час. Сейчас сидела двадцать минут и перечитывала первый абзац, будто слова стали чужими и нужно было заново учиться складывать их в предложения, которые убедят других.

Сергей Иванович прошёл мимо, взглянул на её экран мельком, но ничего не сказал. Только качнул головой — то ли осуждающе, то ли сочувственно. Ада не поняла. Его тень на секунду закрыла лампу, и на экране потемнело.

Катя подошла снова, на этот раз с планшетом, который держала обеими руками, как щит.

— Ада Константиновна, у нас через час планерка. Вы будете докладывать по проекту?

— Буду, — сказала Ада, и голос её прозвучал твёрже, чем она чувствовала.

Она открыла файл с презентацией. Открылся чистый лист. Надо было готовиться. Но она не знала, с чего начать. Руки помнили пипетку, помнили, как держать микроскоп, как считать клетки под объективом. Но не помнили, как собирать данные в структуру, которая убедит других — заставит их кивать и говорить: «Да, это важно».

Она смотрела на пустой экран. Шестилетняя пауза сидела внутри — огромная, холодная, как пустое помещение, в которое нужно снова принести жизнь. Надо было работать и догонять. И она знала, что догонять придётся не только статьи и тренды. Придётся догонять саму себя — ту, которая не боялась пустых слайдов и сложных вопросов.

ГЛАВА 5

Свет над городом оседал, теряя цвет. Небо становилось ровным, серым. Воздух был влажным, но уже не холодным, и в нём чувствовалась терпкость, которая бывает, когда земля ещё не прогрелась: запах мокрой коры, сырого асфальта и весенней сырости смешивался с выхлопами и далёким ароматом свежей выпечки из пекарни на углу.

Ада вышла из Сколтеха и не поехала домой — свернула в маленькое кафе с витражными окнами, где цветные стёкла дробили уличный свет на неровные пятна, и эти пятна ложились на столики. Внутри было тепло, пахло кофе, ванилью и подгоревшим сахаром. За столиками говорили, смеялись, шуршали меню — звуки были живыми, навязчивыми после стерильной тишины лаборатории.

Зоя уже сидела у окна, за дальним столиком, с бокалом красного вина. По виду — ждала не меньше часа. Её взгляд был того оттенка, который трудно удержать: то синий, то серый, с тёмной каймой по краю, которая делала его прозрачным в центре. Свет от лампы ложился на её волосы — светлые, с рыжеватым отливом, — и они меняли цвет: то теплели до золота, то бледнели до цвета старой соломы. На пальцах Зои поблескивали тонкие серебряные кольца с руническими знаками — она крутила их, когда нервничала, и сейчас они тихо позвякивали о стекло бокала.

— Опоздала, — сказала Зоя, когда Ада села напротив.

— На десять минут.

— На двенадцать.

Ада не стала спорить. Заказала чай.

— Я думала, ты скажешь, что «опоздание обусловлено транспортной ситуацией, длительность — 12 минут»!

Ада подняла на неё глаза. Помедлила. Потом рассмеялась — негромко, одними плечами.

Зоя смотрела на неё, прищурившись.

— Ты выглядишь… пурпурно. Не как Ковалёва.

— Я и не Ковалёва, — сказала Ада. — Вернула фамилию.

Зоя моргнула, потом улыбнулась коротко, с облегчением.

— Наконец-то. Я всегда говорила, что эта фамилия тебе не шла.

Официант принёс чай. Ада поднесла чашку к лицу, вдохнула пар — пахло мятой и чем-то сухим, травяным. Зоя отпила вино, поставила бокал.

— Ковалёв — козёл, — сказала она. Без предисловий, без подготовки. Как факт.

— Зоя…

— Нет, я серьёзно. Шесть лет. Шесть лет он держал тебя в золотой клетке.

Ада молчала.

— Он не стоил тебя, — закончила Зоя.

— Я знаю, — тихо сказала Ада. — Теперь знаю.

За окном зажглись фонари, и их жёлтый свет лёг на мокрый асфальт, превратив лужи в неровные зеркала.

— Ладно, — Зоя допила вино, поставила бокал на стол. — Хватит о бывшем. Что с личной жизнью? Ты кого-то встретила уже?

— Нет.

— Тогда зарегистрируйся на сайте знакомств. Серьёзно. Это не стыдно. Все так делают.

— Я уже там.

Зоя остановилась на полудвижении, бокал застыл в сантиметре от губ.

— Что?

— Я зарегистрировалась. Неделю назад.

— Покажи.

Ада открыла приложение, протянула телефон. Зоя взяла, провела пальцем по экрану, остановилась на середине. На её лице появилось выражение, которое трудно было назвать одобрением.

— Ада, ты сошла с ума.

— Что?

— Ты написала в анкете, что тебе тридцать пять?

— Это правда.

— В интернете нет места правде, — Зоя вернула телефон. — Ты что, не знаешь? Никто не пишет правду. Мужчины пишут, что им тридцать, хотя на самом деле сорок. Женщины пишут, что им двадцать пять, хотя на самом деле тридцать пять.

— Я не буду врать.

— Это не ложь. Это маркетинг.

Ада молчала. Пальцы сжали керамическую чашку — не крепко, ровно настолько, чтобы чувствовать вес и шероховатость.

— Занизь возраст. Напиши двадцать пять.

— Нет.

Зоя вздохнула, покачала головой.

— Ты как маленькая.

Ада ничего не ответила.

— И ещё, — сказала Зоя, подзывая официанта, чтобы заказать ещё вина. — Не пиши, что ты нейробиолог.

— Почему?

— Потому что мужчины этого боятся. Ты умная — это угроза. А нейробиолог — это приговор.

Ада усмехнулась.

— Ты должна быть доступной. Хотя бы на первом этапе. Потом они узнают, что ты нейробиолог, и уже не смогут сбежать.

Ада хотела возразить, но Зоя подняла руку, останавливая её.

— И последнее. Убери фразу «не трачу время зря». Это звучит как угроза.

— А если я действительно так думаю

— Тогда не говори этого вслух.

За соседним столиком кто-то громко смеялся. Звук был резким, фальшивым, и на секунду перекрыл гул кафе.

— Ладно, — сказала Зоя, откидываясь на спинку стула. — Я знаю, что ты не послушаешь. Ты всегда делаешь по-своему. Но хотя бы подумай.

— Подумаю, — сказала Ада.

— Врёшь.

— Подумаю, — повторила она, и в голосе проскользнула усмешка.

Зоя снова взяла телефон Ады, пролистала анкету до конца.

— «Ищу человека, с которым можно говорить о сложном», — прочитала она вслух. — Ты серьёзно думаешь, что кто-то клюнет на это?

— А что я должна была написать? «Люблю долгие прогулки и котиков»?

— Хотя бы «люблю путешествовать». Это безопасно.

— Я не люблю путешествовать. Я люблю лабораторию.

— Ладно. Дело твоё, — сказала Зоя. — Знаешь… Уже весна… Любовь уже в воздухе… Может, и твоя скоро появится.

Ада посмотрела на неё, и уголки её губ дрогнули.

— Любовь в воздухе? В воздухе азот, кислород и углекислый газ.

Зоя засмеялась — громко, открыто, как умела только она. Глаза, синие, с тёмной каймой, стали светлее.

— Знаешь, — сказала она, — у меня другой подход.

— Знаю. Всегда удивлялась.

— Никакого списка требований. Умный? Красивый? Хочет детей? Я не спрашиваю. Понравился — значит, встречаемся. Пока нам хорошо вместе — мы вместе. Если всё сложится — значит, суждено. Если нет — значит, не суждено.

— И ты не боишься, что потратишь время?

— А чего бояться? — Зоя пожала плечами. — У меня есть родители, братья, сёстры, племянники. Подруги. Коллеги. Пациенты. Животные. Я никогда не буду одна. Даже если очередной мужчина уйдёт — я не останусь в пустоте. У меня есть к кому вернуться.

Ада смотрела на неё. Внутри зашевелилось что-то неуютное — не зависть, скорее недоумение. Зоя жила без плана. Без контрольных точек. И при этом не боялась.

Они дружили с детства — с тех самых пор, когда Ада ещё была Волконской, а Зоя — девчонкой с вечно расцарапанными коленками, которая приносила в школу котят в рюкзаке.

— Знаешь, — сказала Ада, глядя на неё, — я тут на днях смотрела данные по мышам. У тех, кто живёт в группе, нейрогенез выше на сорок процентов, чем у изолированных. Социальная связь буквально перестраивает мозг. — Она помолчала. — Это научно подтверждённый факт. А социальная изоляция, наоборот, его подавляет. Даже короткий контакт с сородичем снижает уровень стресса и запускает восстановление нейронов.

Зоя выслушала, не перебивая.

— И что это значит? — спросила она.

— Это значит, что если мыши могут восстановить нейрогенез через социальную связь, то и человек, наверное, может. Если сознательно создавать условия, которые запускают этот процесс.

— Ты хочешь сказать, что счастье можно вырастить, как нейроны?

— Возможно, — Ада усмехнулась. — Я хочу это проверить. На себе.

Зоя подняла бровь

— На себе? Это как?

— Я хочу провести эксперимент. Увеличить свои социальные контакты. Сознательно выстраивать связи. И смотреть, что изменится. Почувствовать это не на графиках, а внутри.

— Это называется «начать жить», — сказала Зоя. — Без научного обоснования

— Нужно собрать всех. Всю старую компанию.

— Ты хочешь собрать подруг, чтобы проверить, повысится ли у тебя уровень окситоцина?

— Да.

— Ада, это называется «встреча с подругами».

— Знаю.

— Тогда давай сделаем это не как эксперимент. Просто: мы соскучились, мы хотим быть вместе.

Ада улыбнулась.

— Ладно.

Зоя потянулась через стол и накрыла ладонь Ады своей. Ада посмотрела на эту руку поверх своей, на кольца.

— Только когда мы соберёмся, ты не будешь рассказывать про нейрогенез. Ну, разве что если кто-то прямо попросит. А лучше расскажи, как ты в детстве пыталась научить кота решать примеры. Или про тот случай, когда мы с тобой заблудились в ботаническом саду и думали, что нас съедят белки.

Ада рассмеялась.

— Про белок — обязательно.

— Вот и договорились.

Они посидели ещё немного, слушая, как за соседним столиком кто-то смеётся, как звякает посуда, как официант переставляет стулья за барной стойкой. За окном окончательно стемнело. Город горел огнями.

На улице Зоя встала. Плечи поднялись, локти прижались к бокам.

— О, — сказала она.

Ада проследила за её взглядом. На краю тротуара, под тусклым светом фонаря, сидела сова. Она не двигалась, только повернула голову и смотрела на них жёлтыми немигающими глазами. Ада знала о фобии Зои, знала, как сильно та боится птиц.

— Ладно, — сказала она, шагнув вперёд и вставая между Зоей и совой. — Иди. Я прикрою.

Зоя быстро прошла мимо, и Ада услышала её выдох.

— Ты знаешь, — сказала Зоя, когда они отошли, — птицы — носители смерти. Во многих культурах они ассоциируются с душами умерших.

Ада посмотрела на неё — с улыбкой и недоумением.

— Вот бы взглянуть в твою очаровательную головку, — сказала она.

— Там такой хаос, что даже птицы боятся туда залетать.

— Твои страхи красивы, но иррациональны.

— Твои факты точны, но холодны, — парировала Зоя.

— Ты лечишь животных, а боишься птиц. Это как если бы стоматолог боялся зубов.

— Тогда мы с тобой — идеальная пара. Ты боишься людей, я — птиц. Вместе мы боимся всего мира.

Ада фыркнула — и всё-таки улыбнулась.

— Значит, я прикрываю тебя от птиц, а ты меня — от людей. Договорились.

ГЛАВА 6

Свидание началось неплохо. Они сидели в кафе с низким потолком и тусклым светом. В углу играла музыка, но её не было слышно за звоном посуды и голосами. За окнами зажглись фонари, и их свет лёг на мокрый асфальт.

Павел с сайта знакомств говорил о сыне. У него был хороший голос, правильные интонации. Он рассказывал, как водит мальчика на футбол по субботам, как они вместе смотрели финал прошлого сезона. Всё складывалось гладко. Ада слушала и ждала, где он ошибётся. Она кивала, изредка вставляла слова, которые должны были означать участие: «здорово», «понятно», «да, это важно». Фразы-заглушки, пустые, как пробирки без реактивов.

Она отмечала детали сразу — привычка, от которой не избавиться: руки чистые, ногти коротко острижены, без заусенцев; плечи не ссутулены, живот плоский. «Пуза нет, лысин нет, — отметила про себя. — Уже неплохо». Ковалёв был красавцем — факт, не требующий пояснений. Шесть лет брака приучили к этому. Теперь, глядя на Павла, Ада понимала: он не урод, но он не Ковалёв. И не знала, может ли вообще хотеть кого-то, кто не будет таким же.

Почему это вообще критерий? Почему радоваться, что мужчина в сорок лет не выглядит на пятьдесят? В памяти сами собой всплывали анкеты с сайта: мужчины после тридцати — с пивными животами, мешками под глазами, в растянутых футболках. И пишут «встречусь с красивой девушкой», будто это само собой разумеется. Она оценивала Павла как образец, а не как человека. Ада отодвинула чашку.

«У нас нет культуры тела. И культуры ума. Мужчины после тридцати или разваливаются. А я хочу человека, который следит за собой и способен поддержать разговор сложнее, чем о футболе и курсе доллара».

Все говорили, что у неё завышенные требования. Но она не понимала, почему должна их снижать. Не хотела «как у всех». Хотела, как надо ей.

Павел был приятным. Не красавчик, но ухоженный, работал в нефтяной компании. «Могла бы попробовать… Но если он не совпадёт по планам и по кошельку — не буду тратить время. Ни на одну встречу больше».

Она сделала глоток чая, чашка звякнула о блюдце. Ада скользнула взглядом по его улыбке, по рукам, по тому, как он поправляет манжету. Она решила не откладывать.

— Павел, прости, я сразу: у тебя планы на будущее? Долгосрочные отношения — да, нет? Дети — хочешь или нет? Если хочешь, сколько? И где ты планируешь жить — у тебя или у меня?

Павел поставил чашку. Секунду смотрел на неё. Потом засмеялся — нервно, громко.

— Ты серьёзно? Мы даже чай не допили.

— Я серьёзно, — сказала она. — Я не трачу время. Мне тридцать пять. Я хочу ребёнка. Мне нужно понимать, совпадают ли наши планы, чтобы не тратить ни свои, ни твои ресурсы.

Ада заметила, как расширились его зрачки — реакция на стресс, — но не собиралась отступать.

— И ещё один вопрос. Если у нас будет ребёнок, как ты видишь его воспитание? Ты хочешь принимать участие в ежедневных делах или считаешь, что это женская обязанность?

Павел допил чай, положил деньги на стол и сказал:

— Ты красивая, но ты слишком… странная. Я не хочу ребёнка. И я не знаю, где буду жить через год.

— Тогда мы не подходим, — сказала Ада.

Он встал и вышел, а она осталась одна за столом. Подошла официантка, убрала чашку Павла. Ада смотрела в окно, на отражения фонарей в мокром стекле. «Ну вот. Я проверила гипотезу. Она не подтвердилась. Но хотя бы я не потеряла время».

Она вышла из кафе, села в машину и записала голосовое напоминание:

— Для будущих свиданий: включить в список вопросов наследственные заболевания партнёра.

«Выходной прошёл впустую, — подумала она, паркуясь у дома. — Лучше бы работала. В лаборатории хотя бы результаты есть. Даже отрицательные — это данные. А здесь — ничего».

Она поднялась в квартиру. Коты встретили её у двери, потёрлись о ноги. Она насыпала им корм, не глядя. Чернышевский сел рядом — тяжёлый, неподвижный — и смотрел на неё так, словно знал, что сейчас не надо тереться, не надо мурчать. Герцен, наоборот, кружил, задевая лапы о щиколотки, пытался вернуть её в комнату, в тепло, в обычное. Она не замечала.

Прошла в гостиную, села за ноутбук, открыла файл с данными. Пальцы легли на клавиатуру ровно, без дрожи, как в начале эксперимента.

На экране — таблица с метками: «группа изоляции», «группа обогащения среды», «контроль». Ада создала новый лист и подписала: «Эксперимент. Серия 1. Свидание с П.».

Ниже она выстроила колонки:

«Цель встречи» — проверка совпадения долгосрочных планов.

«Критерии отбора» — наличие желания иметь детей, готовность к ежедневной вовлечённости в воспитание, совпадение по жилищному вопросу, финансовая совместимость.

«Условия проведения» — кафе, вечер, 1,5 часа.

«Результат» — несовпадение по ключевым критериям.

Она напечатала это сухо, без сокращений, без эмоциональных пометок.

Внизу добавила примечание: «Ввести дополнительный критерий: наследственные заболевания. Уточнить на этапе предварительного общения».

Потом открыла данные по группе изоляции. Строки побежали перед глазами: кортизол, нейрогенез, поведенческие тесты. Она начала перечитывать, делать пометки, искать отклонения, микроаномалии.

«Завтра встану пораньше. Приеду в лабораторию до восьми. Пересчитаю выборку. Проверю данные по группе изоляции. Может, там есть что-то, что я пропустила».

Она смотрела на экран, скользя взглядом по строчкам. «Может, стоит изменить методику?» — спросила она себя. Но ответ знала заранее. Нет, её подход верен. Просто нужно больше данных.

Она сохранила файл, закрыла крышку ноутбука. В комнате стало темнее — свет из кухни едва дотягивался сюда. Коты устроились на диване, свернулись в два тёплых комка. Ада села рядом, не прижимаясь, чтобы чувствовать, что в комнате есть ещё кто-то живой.

— Я просто устала, — прошептала она. И тут же мысленно поправила себя, как поправляет ассистент в черновике: «Не "устала". "Испытываю снижение когнитивной эффективности на фоне эмоционального напряжения"».

Уголок губ дёрнулся. Почти улыбка. Почти.

ГЛАВА 7

Она заметила его в первую же неделю после возвращения. Он выделился на планерке — спросил о корреляции между окситоцином и социальной памятью. Вопрос был точный, не для галочки. Она запомнила.

С тех пор она ловила детали: как его пальцы лежат на столе — согнутые, расслабленные; как он поправляет очки — двумя пальцами левой руки, подталкивая к переносице, не снимая. Когда он проходил мимо, её взгляд задерживался дольше, чем следовало. Не на лице, а на том, как он двигается: ровно, без лишних жестов. Она замечала его раньше, чем успевала подумать.

Теперь они сидели друг напротив друга в «Кофемании» на первом этаже «Сколково Парка». Зал был светлым, просторным, с высокими потолками и панорамными окнами, за которыми виднелось озеро. Свет лился мягко, ровно, без резких теней. Пахло кофе и ванилью, из открытой кухни тянуло запахом свежей выпечки. Вдоль дальней стены тянулась чёрно-белая барная стойка с голубым мраморным верхом; за ней стояли стеклянные банки с кофейными зёрнами, на каждой — надпись от руки. В углах горели биокамины: живые огоньки отражались на светлых стенах, на тёмной поверхности столов, на металлических ножках стульев.

За окнами тянулся парк: голые деревья, гладкая тёмная вода, фонари, которые только начинали зажигаться.

Виктор пил чай — без сахара, она это запомнила. Они говорили о работе. Ада слушала и вдруг поймала себя на мысли: «Умный — значит сексуальный». И улыбнулась, когда он снова подтолкнул очки к переносице.

Он говорил на её языке: не упрощал, не боялся сложных терминов, задавал вопросы, которые она сама себе задавала. Она привыкла быть единственной, кто их формулирует. А теперь рядом оказался кто-то ещё.

— Ты знаешь, — сказала она, отпивая из чашки, — я давно не встречала человека, с которым можно говорить о науке просто так. Не по работе, а… по интересу.

Виктор улыбнулся.

— Ну, наука — это моя жизнь, — сказал он.

— Да, — ответила она. — Но хочется, чтобы жизнь была не только наукой.

Она замолчала, подбирая слова. Хотелось быть прямой, как на прошлом свидании, и не спугнуть. Выбрала середину.

— Может быть, — сказала она легко, — мы могли бы провести вечер и за пределами кафе. У меня дома.

Он смотрел без понимания.

— Если ты хочешь обсудить дизайн эксперимента, я могу заехать. У меня есть несколько идей по твоей модели окситоцина.

Ада не сразу ответила. Шутит он или говорит серьёзно? Лицо у него было спокойным.

— Я говорю не про эксперимент, — проговорила она медленно. — Я говорю про нас. Про то, что мы могли бы… узнать друг друга ближе.

Он нахмурился.

— Ты имеешь в виду… интимные отношения? — спросил он, и в голосе звучала чистая научная заинтересованность.

— Да, — сказала она. — Именно.

Он помолчал.

— Ах. Ты говоришь о романтическом свидании. А я думал, мы обсуждаем сотрудничество.

Ада едва сдержала смешок.

— Ты серьёзно? — спросила она.

— Совершенно, — ответил он. — Я не очень разбираюсь в невербальных сигналах. Ты, кстати, очень хороший собеседник. Но если ты хотела перейти к личным отношениям, тебе нужно было сказать это прямо.

— Хорошо, — сказала она. — Скажу прямо. Ты мне нравишься. Ты умный. Ты понимаешь мою работу. Ты следишь за собой. Я хочу продолжения. Понятно?

Он кивнул.

— Понятно. Но меня не интересуют интимные отношения.

Она не ответила сразу. Ожидала неловкости, паузы, даже согласия — но не этого. Он произнёс это спокойно, будто сообщал, что не пьёт кофе после шести.

— То есть… — она подбирала слова. — Ты вообще не хочешь отношений? Или просто не со мной?

— Я не хочу интимных отношений в принципе, — ответил он. — Мне это не нужно. У меня есть работа, наука, книги. Это наполняет меня. Я не вижу смысла тратить время на физическую близость: она мешает мыслительному процессу.