Alex Coder Агроном. Железо и Известь. Книга 2

Секрет тяги

Если Касим отвечал за состав, а Вульф — за инструменты, то за «дыхание» печи отвечал римлянин. Гай Валерий стоял перед остывающей Гутой (печь решили остудить перед третьей, решающей попыткой, чтобы исправить ошибки), хмуро разглядывая кирпичную кладку трубы. Он был не в своей стихии. Привыкший строить акведуки на века и арки для триумфов, здесь он вынужден был работать с грязной глиной и капризной термодинамикой, в которой он разбирался скорее интуитивно. Андрей подошел к нему. — Что не так, инженер? Гай постучал костяшками пальцев по стенке печи. — Она задыхается, Андрей. Вторая плавка показала: огонь есть, а движения воздуха нет. Дым застаивается под сводом. Жар не идет вглубь, к дальним тиглям. Мы греем стены, а не смесь. — Тяги мало? Трубу выше? — Выше не поможет. Фундамент слабый, рухнет от ветра. Нам нужно... ускорить поток.

Римлянин взял прутик и начертил на земле схему дымохода. Прямая труба. — Вот как сейчас. Дым лениво ползет вверх. Затем он стер часть линии и нарисовал странную конструкцию: широкое основание, резкое сужение посередине («талию») и расширение к выходу. — «Горло амфоры», — пробормотал Гай. — Я видел такое в Александрии, в банях. Если сузить канал, газ в этом месте ускоряется. Давление падает. И он сам себя вытягивает наверх. Андрей улыбнулся. — Эффект Вентури. Сопло Лаваля. — Называй как хочешь своими варварскими словами. Я называю это «Римским пинком». Мы заставим дым бежать.

Работа закипела. Пришлось частично разобрать свод и основание трубы. Гай лично, запачкав свою уже совсем не патрицианскую тогу (он давно сменил её на удобную рубаху, но привычки остались), клал кирпичи. Он выкладывал «горло» с математической точностью, проверяя углы отвесом. Сужение канала было плавным, идеальным. — Здесь, — показывал он каменщикам (из числа толковых пленных). — Тут выступ убери! Стенка должна быть гладкой, как бедро Венеры! Любой бугорок создаст завихрение, и тяга сорвется! Рабы ворчали, шлифуя внутренность трубы сырой глиной, но делали.

К вечеру перестройка была завершена. Труба получила «талию». Андрей поднес факел к поддувалу. Пламя не просто потянулось внутрь. Оно рвануло. С гулом, с хлопком. Огонь всосало в печь, как будто там внутри сидел великан и делал вдох. Из трубы вырвался не ленивый клуб дыма, а тугая, прямая струя, бьющая высоко в небо. — Гудит! — восхищенно крикнул Ванька. — Дядька, печка поет! — Работает, — вытер пот Гай Валерий. На его лице, перемазанном сажей, сияла гордая улыбка профессионала. — Физика, варвары. Это вам не в бубен бить. Теперь у них была не просто печка. У них был Реактор. С таким поддувом (плюс мехи) они могли взять тот самый барьер в 1300 градусов, который отделял мутную фритту от прозрачного чуда.

Плавность огня

Третий запуск "Гуты" стал генеральным сражением. Слишком много сил, дров, пота и нервов было вложено в эти каменные стены. На этот раз Андрей приказал действовать медленно. Никаких рывков. Печь грели сутки на малом огне, прогревая стены. Потом вторые сутки — наращивали жар, подбрасывая отборный уголь. "Вентури" Гая Валерия работал идеально. Тяга была такой, что печь выла низким, мощным басом. Пламя внутри стало не оранжевым и даже не белым. Оно стало прозрачным— признак запредельной температуры для древесного угля.

Внутри тиглей, новых, толстостенных (работа Цветы и Касима), процесс шел. Шихта сначала спеклась, осела, а потом начала таять. Это уже была не фритта. Это было озеро огненной лавы. Касим стоял на помосте. На нем была толстая кожаная куртка, фартук, перчатки по локоть и маска с узкой щелью для глаз. Он напоминал жреца древнего, страшного культа. Он взял стальную трубку, выкованную Вульфом. — Ну, иди ко мне... — прошептал он, и его голос сорвался.

Трубка вошла в окно печи. Кончик погрузился в вязкую, сияющую массу. Вращение. Набель. Касим вытащил трубку. На конце висел ком расплавленного стекла, похожий на каплю солнца. Стекло было тугим (калий, черт бы его побрал!). Оно быстро стыло, покрываясь коркой. Нужно действовать быстро.

Касим поднес мундштук к губам. Щеки его раздулись. Вены на лбу вздулись от натуги (силикозные легкие работали на пределе). В огненном коме зародился воздух. Пузырь начал расти. Раздулся. Стал прозрачнее. Стенки истончались. Андрей, Гай, Цвета, Зарина — все замерли, глядя на рождение первой колбы.

И тут случилось непоправимое. Касим, привыкший к мягкому натровому стеклу юга, по привычке дунул чуть сильнее, пытаясь растянуть вязкую массу. Но поташное стекло коварно. В месте, где стенка стала слишком тонкой, возникло напряжение. Внутреннее давление воздуха не нашло выхода в пластичности (она кончилась) и нашло его в разрыве.

БАХ!

Звук был похож на взрыв хлопушки, только громче. Пузырь лопнул. Раскаленное стекло разлетелось во все стороны дождем брызг и мелкой крошки. — А-а-а! — вскрикнул Касим. Осколок, еще огненно-красный, упал ему на открытую шею. Брызги попали на руки (перчатки спасли кисти, но выше запястья, где рукав задрался, кожа была голой). Мелкая стеклянная пыль, горячая, как песок в аду, ударила в лицо. Старик отшатнулся, выронив трубку. Она звякнула об пол. Касим схватился за шею, падая на колени. Запахло паленой плотью и волосами.

Андрей подскочил к нему. — Спирт! Воду! Он сбил с него тлеющий фартук. Увидел ожог на шее — черный, страшный рубец. Касим хрипел, его глаз слезился. — Я убил его... — стонал он, не от боли, а от горя. — Я убил пузырь... Слишком сильно...

Это была не просто неудача. Это был физический удар. Старый мастер лежал на полу, обожженный, униженный собственной ошибкой. Печь выла над ним торжествующе и равнодушно. Стекло не прощало старых привычек. Нужно было учиться дуть заново. Нежно. Как на одуванчик, а не как в кузнечные меха.

Стеклодувный "Балет"

Касим вернулся к печи через два часа. Его шея была замотана толстым слоем льняных бинтов, пропитанных целебной мазью Андрея (той самой, от ожогов). Правая рука выше перчатки тоже белела повязкой. Глаз слезился, веки были красными, но взгляд изменился. В нем больше не было страха или отчаяния. Там была холодная, профессиональная злость на Материал. Он принял вызов.

— Вторую трубку, — коротко приказал он Вульфу. Германец подал инструмент, но с неожиданной для его характера мягкостью. Он уважал тех, кто возвращается в строй после ранения. Андрей хотел остановить мастера: «Отдохни», но посмотрел на его сжатые в нитку губы и промолчал. Это была битва Касима, и он должен был ее выиграть.

Старик подошел к окну. Жар снова ударил в лицо. На этот раз он не спешил. Он слушалогонь. Он вошел в ритм. Вдох. Выдох.Ввести трубку. Набрать стекло — аккуратно, ровно столько, сколько нужно на небольшую колбу, ни граммом больше. Вращать. Вращать непрерывно, иначе капля стечет и станет браком.

Касим отступил назад, к плите, которую они притащили вчера. Это был огромный, шлифованный кусок гранита (мрамор здесь был роскошью). Марвер.Стол для катания. Он положил раскаленную каплю на камень. Покатал. Вжик-вжик. Звук был сухим. Стекло начало остывать, формируя ровный, гладкий цилиндр. Никаких пузырей на поверхности. Никакой «кожи». Камень забирал лишний жар с корки. Это движение было похоже на раскатку теста, но теста из огня, которое твердеет за секунды.

Потом Касим поднял трубку к губам. Щеки слегка надулись. Он выдохнул. Коротко. Пробный шар. Пузырь внутри массы расширился. Ровно. По центру. Старик отвел трубку от рта. Стекло потускнело, начало застывать. — Мало!— шепнул Ванька, наблюдавший из угла. Касим знал, что мало. Но поташное стекло нельзя выдуть одним махом. Оно требует диалога.

Он снова сунул заготовку в «хайло» печи. Нагреть.Вернуть пластичность, но не дать расплыться. Снова достал. И вот теперь — Танец. Дуть. Сильнее. Ровно. Держать вращение. Пузырь рос. Он наливался светом, становясь из вишневого оранжевым, а потом, по мере остывания и утончения стенок, — прозрачно-желтоватым. Старик поворачивался всем корпусом. Его движения были плавными, тягучими. Он то поднимал трубку вверх (чтобы дно стало толще), то опускал вниз (чтобы колба вытянулась). Он играл с гравитацией, как жонглер. Это был балет, где партнером была расплавленная материя. Любая ошибка в темпе — и партнер упадет, разобьется.

За ограждением стояли зрители. В первом ряду — женщины. Милада. Она смотрела на этот огненный шар с мистическим благоговением. Для неё это было сотворение мира в миниатюре. Рождение формы из ничего. Она прижала руки к груди, забыв дышать. Цвета. Она подалась вперед. Ее взгляд гончара, понимающего пластику, впился в движения Касима. Она ловила каждое нажатие пальцев на трубку, каждый наклон. Она видела Технику. Для неё это был урок. Она видела родство глины и стекла: оба требовали вращения и чувства материала. И Юлия. Надменная римлянка, видевшая в Херсонесе лучших стеклодувов, сначала смотрела скептически. «Что может этот полутруп в лесу?» Но сейчас её презрение ушло. Она видела Мастера. Старого, битого, обгоревшего раба, который в этот момент был величественнее сенатора. Она видела рождение искусства из хаоса, и её культурная, эстетская душа (скрытая под броней обиды) не могла не откликнуться на красоту процесса.

— Срежь!— хрипнул Касим. Андрей с ножницами (смазанными воском) подскочил к готовому пузырю. Щелчок по горячему стеклу у горлышка. Удар по трубке. Колба, идеальная сфера, отделилась. Она упала в подставленный поддон с горячим песком.

Касим опустил трубку. Его руки снова затряслись, ноги подогнулись. — Живая... — прошептал он. — Целая. Он повернулся к женщинам и слабо, по-стариковски, улыбнулся обожженными губами. Это был не кубок. Это была простая химическая колба. Грубая, с зеленоватым оттенком. Но она была Целой. Прозрачной. В темном цеху раздались неуверенные, а потом громкие аплодисменты. Вульф ударил молотом о стену, салютуя. Первый шаг был сделан. Твердая поступь через хрупкое стекло.

Ошибка охлаждения

Утром Гута, наполненная запахом золы и ожидания, стала похожа на склеп. Первые изделия, рожденные в адском огне, стояли в деревянных ящиках, укутанные соломой, в которые их спрятали "дозревать". Люди собрались снова. Касим, едва переставляя ноги от вчерашней битвы, Милада с горячим сбитнем, Вульф на своей каталке. — Открывай, — скомандовал Андрей. — Посмотрим, как они переночевали.

Ванька откинул слой соломы с первого ящика. Тишина. Там не было колб. Там не было кувшинов. Внутри, на дне ящика, лежала мелкая, искрящаяся в утреннем свете груда зеленой стеклянной крошки. Словно кто-то взял молоток и с наслаждением перебил всё, что они сделали.

— Мыши? — пискнула Милада, не веря глазам. — Крысы погрызли? Андрей подошел к соседнему ящику. Там лежал один единственный кувшин, вроде бы целый. Андрей протянул руку. Едва его палец коснулся холодной, гладкой поверхности... ДЗЫ-ЫНЬ-ПШИК!Звук был коротким, музыкальным и смертельным. Кувшин взорвался прямо в ящике. Он распался не на черепки, а на мельчайшую пыль, острые иглы и осколки. Облако стеклянной пыльцы взлетело вверх. Андрей отшатнулся, закрывая глаза рукой.

— Сука... — выдохнул он. Но в голосе была не злость на кого-то, а злость на себя. Касим опустился на стул. Он закрыл лицо ладонями. Его плечи тряслись. Опять. Все опять пошло прахом. Демоны холода победили. — Демоны... — прошептал старик. — Они не хотят жить здесь.

Андрей ударил кулаком по столбу. — Какие, к черту, демоны, Касим?! Это я демон! Демон тупости! Он повернулся к Гаю Валерию, который стоял рядом, с интересом разглядывая крошево. — Я идиот, Гай. Я забыл основу. Термодинамика. — Поясни? — инженер приподнял бровь. — Стекло — плохой проводник тепла. Когда оно остывает, корка твердеет первой. Сжимается. А внутри оно еще горячее, жидкое, расширенное. Потом остывает нутро, начинает сжиматься, но корка уже не пускает. Возникает чудовищное напряжение. Силы разрыва, направленные внутрь. Мы получили "Батавские слезки", а не посуду. Они взорвались от перепада температур за ночь, или от малейшей царапины.

Андрей зачерпнул горсть осколков. Они кололи кожу, напоминая о цене ошибки. — Мы слишком спешили. Мы радовались форме и забыли о сути. Мы просто бросили их в ящик. Для глины это нормально. Для стекла это приговор. Он швырнул осколки на пол. — Его нельзя "просто остудить". Его нужно... "отпустить". Снять стресс. Медленно. Плавно. Градус за градусом. Чтобы каждый слой остывал вместе с остальными. Он посмотрел на печь, в которой все еще гудели угли. — Нам нужен не только жар, чтобы родить. Нам нужно тепло, чтобы вырастить. Нам нужна еще одна печь. Андрей уже чертил носком сапога на золе новую схему, в то время как остальные скорбно молчали над прахом своих вчерашних надежд.

— Лера, — сказал он. — Печь для отжига. Тоннель Времени. Без него мы будем делать только стеклянные бомбы. Строить! Немедленно!

Проект "Туннель"

Отдохнуть не получилось. Крах первой партии превратился в новый штурм. В избе снова собрался «технический совет». На этот раз к ним присоединилась Цвета, которая понимала природу жара не хуже кузнецов.

— Нам нужна Лера(нем. Kühlofen), — сказал Андрей, рисуя углем на своей доске длинный прямоугольник. — Печь отжига. Но не такая, как для хлеба или горшков, где всё стоит на месте, а огонь гаснет. Это долго. Нам нужен конвейер. Он нарисовал длинный, низкий туннель, примыкающий к задней стене главной стеклоплавильной печи. — Принцип градиента, — пояснил он, видя непонимание. Андрей провел линию вдоль туннеля. — Вход. Здесь, рядом с горнилом, температура должна быть около 500 градусов. Чуть ниже температуры размягчения. Мы ставим готовое изделие сюда сразу с трубки. Стекло еще горячее, напряжения выравниваются, молекулы встают на место. Он повел пальцем вправо. — Дальше — 400. 300. 200. И на выходе — уличный холод. Длина туннеля — десять метров (около трех саженей). В начале мы используем отходящие газы главной печи. В середине — стенки просто держат тепло. В конце — продухи для охлаждения.

— А как посуда будет двигаться? — спросил Гай Валерий. — Сама не поползет. Уклон? Разобьется. — Лотки. Железные поддоны, сцепленные цепью, — предложил Вульф. — Нет, железо дорого и ржавеет, будет пачкать стекло. Керамика. Цвета кивнула. — Я сделаю противни. Длинные, плоские, из шамота. С бортиками. — Отлично. Мы поставим изделия на противень. Противень задвинем в "хайло" леры. Когда следующий готов — толкаем его, и он двигает предыдущий. Как вагоны поезда. Медленно.

Гай Валерий быстро прикинул конструкцию. — Свод арочный, низкий. Тепло должно "облизывать" изделия, а не висеть сверху. Фундамент — бутовый камень. Утепление — засыплем сверху землей и золой, как термос. — Кто толкать будет? — спросил прагматичный Афанасий. — "Двигатель". Человек с длинной палкой, — усмехнулся Андрей. — Самая надежная машина в этом веке. Подросток сидит у входа и каждые полчаса продвигает ряд на один шаг. Сутки пути. За это время стекло забудет, что оно было огнем, и станет камнем без злости внутри.

Работа закипела. Пришлось проломить стену цеха, чтобы удлинить здание. Строили из кирпича-сырца, прокладывая его глиной с соломой. Сверху завалили землей, превратив "туннель" в длинный могильный холм с отверстиями. Внутри — идеально ровный пол из глазурованных плит (Цвета постаралась), смазанный графитом и салом, чтобы поддоны скользили.

Вульф выковал длинные крючья-толкатели. К вечеру следующего дня «Туннель Времени» был готов. Он выглядел как странная пристройка, хвост дракона. Но именно в этом темном, пыльном и жарком коридоре должна была произойти главная магия — магия Снятия Стресса. Той самой болезни, которая губила не только людей, но и стекло.

Конвейер

Стройка Ле́ры, этой длинной кирпичной кишки, вытянула из людей последние жилы, но и дала новую надежду. Печь Отжига была готова. Она тянулась вдоль стены цеха, похожая на спящего каменного змея, чья голова упиралась в жаркую пасть главного горна, а хвост выходил на холодный склад.

Цвета и ее команда сработали на славу. Два десятка широких, плоских поддонов из шамотной глины, обожженных до звона и зашлифованных, стояли стопкой. — Тяжелые, — пожаловался Сенька, один из подростков, которых Андрей приставил к новой "машине". — И шершавые. — Сало, — напомнил Андрей. Желоба внутри туннеля смазали топленым жиром с графитовой пылью. Поддоны заскользили.

Внутри "Гуты" теперь был выстроен настоящий Конвейер. Первая станция: Печь. Касим (все еще в бинтах, но упрямый как осел) выдувал изделие. Вторая станция: Формовка. Вульф или его подручный помогал отбить трубку. Третья станция: Вход в Леру. Здесь стоял Андрей (или Гай, контролирующий процесс). Едва горячий, светящийся тускло-красным кувшин снимали с трубки, его тут же, не давая остыть на воздухе, щипцами ставили на поддон, стоящий в устье отжигательной печи. — Вперед! — команда "двигателю".

"Двигателем" был все тот же Сенька. У него в руках был длинный железный прут с рогатиной на конце. Он упирал его в край поддона и толкал. Скрежет. Керамический "вагон" уезжал в темноту горячего туннеля, освобождая место для следующего. Там, в начале, было пекло — 500 градусов, идущие от основного горна. Дальше температура падала. Кувшин начинал свой долгий путь.

— Записывай время, — Андрей кивнул Юлии. Римлянка сидела тут же, с вощеной дощечкой на коленях. На ней больше не было надменного выражения лица — она была сосредоточена. Ей поручили Учет. Самую скучную, но важную часть. — Партия один. Время — полдень. Шесть кувшинов. Вход. Она чертила римские цифры. Для неё это был привычный порядок легиона, перенесенный в хаос мастерской.

Процесс завораживал своей ритмичностью. Вдох. Выдув. Отбой. Щипцы. Постановка. Точок.Никакой беготни. Никаких криков "остывает!". Изделие исчезало в зеве Лены, как в утробе. — А что там происходит? — спросила Цвета, глядя в темноту туннеля, где светились красные точки остывающего стекла. — Релаксация, — ответил Андрей. — Молекулы, которые мы растянули и заставили принять чужую форму, успокаиваются. Они понимают, что теперь это их новая жизнь. И перестают рваться назад. Как и мы все здесь, наверное.

К вечеру весь туннель был забит "поездом" из поддонов. Из холодного конца еще ничего не выходило (путь занимал сутки), но из трубы тяги шел ровный теплый воздух. Люди, черные от копоти, валились с ног. — Завтра узнаем, зря мы тут сдохли или нет, — проворчал Вульф, вытирая сажу со лба. — Если и эти лопнут, я своим молотом этот туннель разнесу. — Не разнесешь, — усмехнулся Андрей. — Ты его полюбишь. Потому что он даст тебе бутылку для пива, которую ты не раздавишь в руке.

Черный Лес

Процветание Городища пахло не медом, не молоком и даже не свежим деревом. Оно пахло удушливым дымом и горькой гарью. Цена стеклянной валюты и звонкой стали была написана прямо на небе: над лесом висела серая, грязная пелена, заслоняющая осеннее солнце.

Андрей вышел за ворота крепости. Первые заморозки сковали землю, но снега еще не было. Вместо белого покрывала окрестности укрывал черный, хрустящий под ногами ковер из сажи и угольной пыли. — Мы сжираем лес... — пробормотал он, глядя на то, во что превратились некогда заповедные чащобы.

Вокруг поселения, словно язвы, зияли черные проплешины. "Мертвая зона". На полверсты от стен не осталось ни одного взрослого дерева — только торчащие пни, похожие на гнилые зубы в черном десне земли. Кустарник был выжжен, трава превратилась в труху. Десятки углевыжигательных ям дымили день и ночь, извергая клубы ядовитого пара. Там, в этих подземных топках, медленно тлели вековые дубы и стройные березы, превращаясь в "антрацит" — топливо для прожорливой Гуты.

Мимо Андрея прошла вереница рабов. Они тянули телеги, доверху груженные свежими, пахнущими смолой бревнами. Это был не сухостой. Это был живой, здоровый лес. Сухостой в радиусе километра закончился еще месяц назад. — Пилите всё! — донесся хриплый окрик Клауса-бригадира. Бывший разбойник, почерневший от копоти, стоял на пригорке, размахивая топором. — Печь голодна! Давай, шевелись! Уголь — кровь железа!

Андрей скривился. Уголь был кровью. Поташ был лимфой. Чтобы получить мешок поташа, сжигали целую рощу папоротника и ольшаника. Чтобы расплавить тигель стекла, в топку кидали десятки кубометров древесины. Это было "экстенсивное земледелие" в промышленности. Варварская эксплуатация ресурса. Андрей, агроном XXI века, знал слово "экология". Он помнил про эрозию, про изменение климата. Но он успокаивал себя простой мыслью колонизатора: "Россия большая. Леса — океан. Мы берем каплю. На наш век хватит, а там... там придумаем угольные шахты или торф".

Но он забыл одно. В 5-м веке Лес был не просто складом древесины. Лес был Живым Существом. Он был Домом. И Хозяин этого дома, чью шкуру сдирали живьем, не собирался терпеть грабеж молча. Лес замолчал. Птицы умолкли. Ветер, гулявший меж черных пней, нес в себе не прохладу, а глухую, нарастающую угрозу. Природа готовила ответный удар.

Пустые силки

Лютомысл вернулся на третий день, когда солнце даже не успело окрасить серый дым над Городищем. Он был лучшим охотником общины, кормильцем, тем, кто умел «говорить с ветром» и всегда возвращался с грузом мяса, согнувшись под тяжестью туш. Обычно он уходил на неделю, а то и на две, выслеживая стада оленей в глубине чащи.

Сегодня он вернулся пустым. Ни перевязи с птицей. Ни туши на санках-волокушах. Колчан был полон стрел. Лютомысл бросил свой любимый тисовый лук прямо в грязь у порога княжеской избы — жест неслыханного отчаяния. Он сел на ступени, опустив тяжелую, заросшую бородой голову на руки. Его лицо было серым, словно его присыпали той самой золой, что летала в воздухе. Андрей, вышедший из «офиса», чтобы проверить разгрузку руды, замер. — Что случилось, брат? — спросил он тревожно. — Гунны? Ты видел след коня?

— Хуже, — глухо, как из колодца, отозвался охотник. — Лес умер, князь. — Как умер? Пожар? — Пусто. Лютомысл поднял голову. В его глазах, привыкших читать следы на воде и видеть белку в кроне, плескался суеверный, липкий страх. — Там никого нет. Ни зайца. Ни белки. Ни оленя. Даже мыши не шуршат под листьями. Я прошел двадцать верст. Я сидел в засаде у солончаков. Тишина, Андрей. Мертвая тишина, от которой уши лопаются.

Андрей присел рядом. — Может, звери почуяли холод? Залегли в спячку? Или просто ушли на дальние кордоны? — Звери не прячутся так. Если зверь прячется — ты чуешь его запах, видишь помет, слышишь хруст ветки. А здесь... Охотник облизал пересохшие губы. — Их там нет. Кто-то... выгнал их. Я видел следы стада кабанов. Большого стада. Они шли на восток, через болото, прочь от нас. Они бежали, Андрей. Ломились напрямик, сбивая ноги в кровь, словно за ними гнался огонь. Но огня не было.

Он понизил голос до шепота, оглядываясь, будто стены могли подслушивать. — Я ставил капканы. Твои, железные, лучшие. Вечером поставил — утром пришел. Они сработаны. Щелкнули. Но внутри — не добыча. — Пустые? — Внутри — гнилые сучья, — Лютомысл посмотрел на свои руки. — Или комья черной, вонючей земли. Кто-то ходил по моим следам, спускал пружины и совал туда мусор. Но следов этого "кого-то" на снегу не было. Только мои. Он сжал кулак. — Это Леший, князь. Он смеется надо мной. Я слышал его хохот в верхушках елей. Он сказал... или ветер сказал... «Вы едите дерево — жрите его. Вы жжете мой дом — я заберу вашу еду». Мы остались без мяса.