Alex Coder Агроном. Железо и Известь

Перевооружение (Интеграция)

Дни перед приходом Рагнара тянулись, как жилы на луке, — с опасным напряжением. Деревня жила двойной жизнью: днем они кормили скот, рубили дрова, делали вид, что всё как обычно. Но как только солнце садилось, за частоколом, где посторонний глаз не увидит, начинались Учения.

Пятеро подростков — «Отряд Молнии», как назвал их Андрей в своих мыслях — стояли у длинной стены кузницы. Они больше не выглядели как шалопаи. Это были солдаты. Пусть их одежда была велика в плечах, а валенки заплатаны, в их глазах застыл холодный, взрослый расчёт. Они знали: в их руках вещь, способная свалить мужика, вдвое большего их.

Ванька, их командир, отдавал команды тонким, срывающимся на бас голосом. — С колена! Все пятеро опустились на одно колено в снег, арбалеты уперты прикладами в плечо. Линия болтов смотрела в сторону мишеней — снеговиков с надетыми на головы дырявыми шапками. — Залп! ЩЕЛК. Сухой, злой треск пяти замков. Четыре снеговика разлетелись облаком снежной пыли, шапки взлетели вверх. Один промах. — Петруха! — рыкнул Ванька. — Спуск рванул! Нежно надо, как кота гладишь! Петруха, здоровый, но немного неуклюжий, покраснел, насупился.

Андрей смотрел на это с одобрением. Но он понимал главную слабость. — В бою мишень бежит, — сказал он, выходя из тени. — И мишень бьет в ответ. Пока вы будете перезаряжаться — вас перережут. Нужна тактика. Он разделил их на пары. Ванька с младшим, Сенькой. Петруха с Мироном. Андрей вынес из сарая две массивные дубовые доски, сколоченные грубо, но прочно, с прибитыми ручками и заостренными кольями внизу — чтобы втыкать в снег или землю. Павеза. Щит стрелка. — Смотрите. Первый номер стреляет. Второй номер стоит рядом и держит этот «забор». Ванька выстрелил. Сенька тут же прикрыл его доской, воткнув её в наст. Ванька спрятался за щитом, упер ногу в стремя, навалился спиной, взводя тетиву. Сенька выглядывал поверх щита, командуя целью. — Готов! — крикнул Ванька. Сенька убрал щит. Ванька прицелился. Выстрел. Снова за щит.

Сначала путались. Щиты падали, ноги скользили. Но через три дня они работали как механизм. Враг увидит стрелка на секунду. Выстрел — и перед ним вырастает стена. Куда стрелять в ответ? В дубовую доску? — Мы будем сидеть на крышах, — решил Андрей. — И на вышках у ворот. Щиты закрепим заранее. Вы — невидимый кулак. Когда «гости» подойдут, они будут ждать мужиков с вилами. А получат болт в лоб из темноты. — А они испугаются? — спросил Петруха, перезаряжая. — Разбойники ж... злые. Андрей улыбнулся. — Страшнее всего то, что убивает, но чего не видно. Они увидят, как их товарищ падает замертво с дырой в груди. Но не услышат звона лука и не увидят стрелка. Мы добавим к этому огня (ту самую пыль). И тогда их храбрость стечет в штаны.

Арсенал был полон. Пять арбалетов. Десяток самострелов-ловушек, уже замаскированных на тропах. Гора болтов в смоле. И команда, готовая это применить. Вечером Андрей сидел у печи и протирал маслом ложе своего личного арбалета — немного более изящного, с лучшим орехом. Милада штопала ему рукавицу. — Они готовы, — сказал он. — Кто? Мальчишки? — тихо спросила она. — Это дети, Андрий. Если Рагнар ворвется, он свернет им шеи, как цыплятам. — Нет, Милада. Это больше не дети. Это артиллерия. А у артиллерии одна задача: не подпустить врага на расстояние удара. И они это сделают.

Техническая революция в Городище завершилась. Из аграрной общины Андрей создал укрепленный район. Мирная фаза подошла к концу. Разведчики Лютомысла (или история со сбежавшей Младой) вот-вот принесут весть, которая запустит цепь кровавых событий. Но теперь, глядя на своих "волчат" с самострелами, Андрей знал: у них есть не просто шанс выжить. У них есть шанс победить.

Разведданные

Тишина в доме старосты длилась недолго. Атмосферу, заряженную ожиданием битвы, разорвал истошный, захлебывающийся лай волкодавов со стороны леса. В этот момент ЛютомЫсл (охотник) вскочил, роняя кружку с водой. — Бегут! — заорал он. — Собаки чуют!

Андрей выхватил топор. Он ожидал штурма. Но ворота не затрещали под ударами таранов. Вместо этого послышался один-единственный голос. Тонкий, детский, наполненный такой паникой, что в нем не осталось человеческих слов. Только визг раненого зверя. — ПОМОГИТЕ!!!

Стрельцы, которых Андрей посадил на крыши (с камнями), увидели картину первыми. Из леса, прямо по сугробам, продираясь сквозь сухой бурьян поля, неслась маленькая фигурка. Подросток. Лохмотья развевались на ветру. Ноги, казалось, вообще не касались снега. За ним по пятам шли три серые тени. Огромные, поджарые псы. Они не лаяли. Они шли молча, растянувшись веером, чтобы загнать добычу в клещи.

— В ворота! — гаркнул Андрей, выскакивая на улицу. — Рябой, засов долой! Быстро!

Ворота распахнулись со скрипом. Андрей вылетел в поле первым, сжимая топор. Бегущий споткнулся в пятидесяти метрах от деревни. Упал лицом в снег. Забился, пытаясь встать, но силы кончились. Первый пес прыгнул. Но вместо зубов на горле беглеца, пес встретил свист стрелы. Петруха (он был одним из дозорных на крыше) сработал чисто. Грубая охотничья стрела ударила псу в бок. Зверь взвизгнул, перекувыркнулся через голову и заюлил в снегу, пытаясь достать древко.

Остальные псы притормозили, видя бегущего навстречу мужчину с топором и толпу за ним. Инстинкт подсказал им: добыча защищена стаей. Они ощерились, рыкнули в сторону людей, развернулись и исчезли в лесу так же быстро, как появились.

Андрей подбежал к упавшему. Это была девчонка. Почти ребенок. Короткие, стриженые "под горшок" волосы, вся в грязи, крови и ссадинах. Она была одета в одну рваную рубаху, босая. Её ноги, посиневшие от мороза, кровоточили от порезов ледяной коркой. Она хрипела, пытаясь ползти к открытым воротам. Глаза у неё были абсолютно белые от ужаса.

Андрей схватил её на руки. Она была легкой, как птица. Одна кожа да кости. От неё пахло старой гарью и той самой тюремной затхлостью, которую не перепутаешь ни с чем. — Закрывай! — заорал он, забегая в периметр. — Засов на место! Все на стены! Они рядом!

Девочку занесли в гридницу. Положили на медвежью шкуру. Она не говорила. Только стучала зубами так, что казалось, они раскрошатся. — Воды... теплой... — скомандовала Милада, отодвигая мужиков. Она упала на колени перед найденышем, начиная растирать её ледяные ступни своими теплыми, грубыми руками. — Ой, горе какое... Живого места нет... Кости торчат...

— Кто ты? — Андрей наклонился над девочкой. — Ты от них? Оттуда? Она закивала часто-часто. Губы, потрескавшиеся до мяса, зашевелились. — Волчья... Яма... — прошептала она. — Там... яма... Мой брат... Неждан... Пальцы сломали... Всех убивают...

Андрей вспомнил рассказ охотника. Про "южную гарь". — Они идут за тобой? — спросил он. — Они идут за вами... — голос девчонки стал громче, переходя в истерику. — Я слышала... Рагнар... он сказал... Ждать глухозимья... когда жир нагуляете... а сейчас только разведка была... Но я убежала! Я брата видела! Они ему руки...

Она зарыдала, сжимаясь в комок. Андрей выпрямился. — Рагнар, значит... И план у него есть. Умный. Он повернулся к Гостомыслу и Лютомыслу. — Картина складывается. «Орлиный Утес» и «Бобровая Падь» больше не соседи. Это теперь база. «Волчья Яма». Там сидит отряд. И они строят частокол (это было ясно по словам девочки про «таскать бревна»). Значит, зимовать собрались всерьез. А мы для них — кладовая.

— Глухозимье... — протянул Гостомысл, теребя бороду. — Это февраль. Значит, у нас есть время? — Было время, — жестко сказал Андрей. — Пока она не убежала. Он указал на дрожащую Младу. — За ней гнались собаки. С собаками шли люди (псы одни в атаку редко ходят, если натасканы на человека). Они видели ворота. Видели, что мы её приняли. Они поняли, что сюрприза в феврале не будет. Мы теперь знаем. А значит — они изменят план.

Лютомысл, охотник, стоявший у двери, кивнул: — Истинно. Если волк знает, что загонщики почуяли, он либо уходит, либо нападает сразу, от ярости. Уходить им некуда — зима. Значит... — Значит, они ударят сейчас, — закончил за него Андрей. — Рагнар не дурак. Он понимает, что девка всё расскажет. Ему нельзя ждать, пока мы укрепимся. Он соберет всех своих головорезов и придет до рассвета. Или завтра ночью.

В гриднице стало так тихо, что слышно было, как трещит лучина. Угроза перестала быть «чужими следами». Она обрела имя (Рагнар), место (Волчья Яма) и срок (Скоро). — Двенадцать-пятнадцать бойцов, — считал вслух Андрей. — Плюс собаки. У них есть железо (дезертиры, сказал охотник про плетение лаптей — ага, римский устав не забывают). У них есть заложники — значит, рабсила.

Млада вдруг дернула Андрея за рукав. Хватка у истощенного ребенка была неожиданно сильной. — Не отдавайте меня... — прошептала она. В её глазах плескался ужас того, кто выбрался из ада и боится упасть обратно. — Убейте лучше... Не отдавайте... Там Неждан... Ему пальцы... молотом... за то, что хотел сказать вам...

Андрей накрыл её руку своей. — Никто тебя не отдаст, — сказал он. И добавил, глядя в лица мужикам: — Если мы отдадим её, мы не мужчины. Мы скот. А скот режут. Мы будем драться. За тебя. И за себя.

Он повернулся к столу, где стояли горшки с «адской мукой». — Лютомысл! Бери парней. Тех, что пошустрее. Идите по её следу обратно. Но не далеко. Версты на две. Запутайте след. Сделайте вид, что она ушла на болото. Выиграйте нам пару часов. Охотник кивнул и молча вышел.

— А вы, — Андрей обвел взглядом остальных, — слушайте меня внимательно. Мы не будем сидеть за стенами. Если они подойдут вплотную и подпалят частокол (как они сделали с Утесом, это было ясно из рассказа про "горящую крышу" в бреду девочки), мы сгорим. Мы должны встретить их снаружи. На поле. Там, где есть пространство для... химии.

Он поднял один из горшков. — Это не война, мужики. Это травля тараканов. И таракан, которого зовут Рагнар, сегодня заполз не на ту кухню.

Милада, укутывая спасенную девочку в овчину, подняла голову. Впервые Андрей увидел в её глазах не страх матери, а ярость волчицы, чье логово под угрозой. — Дай мне топор, Андрий, — тихо сказала она. — Если они придут... я буду стоять с тобой. За неё. За всех детей, которых они в яму кинули.

Голос у неё не дрожал. Так закончилась мирная жизнь деревни. Началась ночь, которая решит, кто встретит рассвет хозяином, а кто — товаром.

Совет Войны

Гридница гудела, как растревоженный улей, в который сунули горящий факел. Страх — заразная штука. Он передается воздушно-капельным путем быстрее, чем грипп. Стоило одному сказать "бежим", и вот уже десяток глоток орали то же самое, заглушая голос разума.

— В лес надо! В болота, к Змеиному Камню! — орал Вышата, размахивая шапкой. Лицо его было багровым, на лбу вздулась жила. — Пересидим! Дом не жалко, жизнь дороже! — С детьми? В трясину? — возражал ему кузнец. — Ты очумел? Там гадюки спят, волки рыщут! — Лучше волки, чем эти... мясники! — визжал Рябой. — Ты девку видел? Видел спину её? Они нас живьем на ремни распустят!

Гостомысл сидел на своей лавке, опустив голову на руки. Он был старым. Он пережил три набега, два мора и одну великую засуху. Но он устал. Вид окровавленной девочки сломал в нем стержень уверенности. Он молчал, и его молчание только усиливало панику.

— А ну заткнулись! — Андрей ударил обухом топора плашмя по столу. Звук был такой, словно лопнуло бревно в стене. Стол (толстая плаха) выдержал, но подпрыгнул. Кружки повалились. На секунду повисла тишина. Все уставились на примака.

— Бежать собрались? — голос Андрея был тихим, холодным и злым. — А далеко убежите? Он шагнул к Вышате. Тот отшатнулся. — У них собаки, идиот. Волкодавы. Они пойдут по твоему следу, как по проспекту. Ты с бабами, с детьми, с узлами. Скорость — два километра в час по сугробам. Они догонят вас через полдня. И резать будут в лесу, на снегу, уставших и замерзших. Как баранов.

— А здесь мы кто? — огрызнулся Вышата, но уже тише. — Крепость, что ли? Забор гнилой! Они спалят его, как Утес спалили! Мы здесь в ловушке!

— Мы не в ловушке. Мы в укрытии. Андрей подошел к столу и смахнул пролитое пиво. Окунул палец в лужу и начертил на дереве схему. — Слушайте сюда. Война — это не кто кого перерубит. Это математика. У них мечи длиннее? Да. У них броня лучше? Да. Но их мало. Пятнадцать рыл. Нас — тридцать. Два на одного.

— Толку-то! — сплюнул Рябой. — Один ихний троих наших стоит. — Стоит, если вы попрете на них с вилами в лоб. Мы так делать не будем. Андрей обвел взглядом побледневшие лица мужиков. — Мы не дадим им честного боя. Мы не выйдем в поле стенка на стенку. Мы навяжем им позиционную войну. Слово было незнакомым, но звучало весомо. — Что это? — поднял голову Гостомысл.

— Это значит, мы будем бить их оттуда, где они нас не достанут. Из-за укрытий. С крыш. Из ям. Мы не подпустим их к стенам. Андрей начал тыкать пальцем в чертеж на столе. — Мы выкопаем стрелковые ячейки перед воротами. Спрячем там парней с длинными рогатинами. Мы забаррикадируем улицу телегами, оставив узкий проход — «кишку». Если прорвутся, то по одному. Толпой не навалятся.

— Они не пойдут в кишку, — покачал головой охотник Лютомысл. — Они подпалят стены и будут ждать, пока мы не выползем. — Именно этого они и хотят. Страха. Они хотят, чтобы мы дрожали и выбегали. Андрей выпрямился. — Но у нас есть оружие, которого нет у них. Страх. Он взял один из горшков, приготовленных раньше. — Психологическая атака. Вы думаете, разбойники ничего не боятся? Боятся. Они суеверны, как бабки. Они верят в леших, в чертей, в дурной глаз. Мы дадим им это.

Андрей посмотрел на Кудеса, который всё это время стоял в тени, сжимая посох. Жрец молчал, его глаза бегали. Он ненавидел Андрея, но боялся Рагнара больше. — Кудес! — позвал Андрей. — У тебя есть запасы "сонной травы"? Дурман? Белена? — Есть, — настороженно отозвался волхв. — Для обрядов берегу. — Тащи. И жир. И серу. Мы сделаем так, что когда они подойдут, лес вокруг них оживет. Огонь будет менять цвет. Дым будет вызывать видения. Они будут задыхаться, кашлять и видеть демонов в каждом кусте. Пьяный от страха враг мажет. Напуганный враг ошибается.

— Ты хочешь драться с ними дымом? — скептически хмыкнул Гостомысл. — Я хочу лишить их главного — уверенности. Рагнар — командир. Если его люди начнут орать, что попали в ад, его приказы никто не услышит. Строй рассыплется. И тогда... — Андрей сжал кулак. — Тогда мы их добьем.

Он снова обвел взглядом мужиков. — Выбор прост. В лесу — смерть от холода и клыков. Здесь — шанс выжить и сохранить дом. Мой дом здесь. Я не побегу. Милада не побежит. А вы? Хотите бросить всё, что нажили, и сдохнуть в сугробе?

Повисла тишина. Ванька, который жался в углу с Младой (девочку уже накормили и укутали), вдруг сказал звонко: — Я не побегу. У меня тут кот. И погреб мы рыли. Жалко.

Эти детские слова сломали плотину страха. Мужикам стало стыдно. Пацан не боится, а они — в штаны наложили. Петруха, стоявший у дверей с дубиной, кивнул: — Я тоже. С тобой, дядька.

Вышата крякнул, стукнул кулаком по ладони. — Эх... была не была. Репу спасли, может, и шкуры спасем. Командуй, примак. Где копать?

Все взгляды обратились к Старосте. Решение было за ним. Гостомысл тяжело поднялся. Он подошел к Андрею. Посмотрел ему в глаза. Это был взгляд не на подчиненного, а на равного соперника, который выиграл партию. Старик понимал: если они выживут, его власть пошатнется. Андрей станет героем. Но если они умрут, власть будет не нужна.

— Хорошо, — сказал Гостомысл. — Будем драться здесь. Ты умный, Андрий. Ты знаешь слова, которых я не знаю. Позиция... Психика... Красиво звучит. Он положил тяжелую руку на плечо Андрея и сжал так, что пальцы побелели. — Веди, колдун. Строй свои ловушки. Вари свое зелье. Командуй мужиками. Но помни... Лицо старосты стало жестким, как кора старого дуба. — Если ты ошибся... Если мы останемся лежать здесь, а они сожгут деревню... Кровь каждого ребенка, каждой бабы — будет на тебе. Не на мне. На тебе. На том свете с тебя спрошу. Понял?

Это была передача ответственности. Самая тяжелая ноша лидера. Андрей не отвел взгляд. — Понял. — Тогда за дело! — рявкнул Гостомысл, возвращаясь к роли вождя. — Всем слушать Андрея как меня! Баб — заготовить воды и песок тушить пожар! Мужикам — колья тесать!

Собрание кончилось. Андрей вышел на улицу. Морозный воздух обжег легкие. Крови на нем и так было достаточно. Но сегодня ночью её станет больше. Гораздо больше. И он должен сделать так, чтобы это была чужая кровь.

Грибная смерть

Зимний лес — не супермаркет. Найти здесь что-то, кроме мерзлой коры и застывших на ветру волчьих ягод, сложно. Ванька с Петрухой брели по колено в сугробах, ежась от мороза. Солнце уже склонялось к западу, крася стволы елей в тревожный розовый цвет. Время работало против них.

— Дядька Андрий, — заныл Ванька, вытирая красный нос рукавицей. — Ну какие грибы? Февраль же! Дождевики еще в октябре сгнили. Или их кабаны сожрали. Андрей, идущий впереди, не сбавлял темп. — Они не гниют, Иван. Настоящий, старый "дедушкин табак" высыхает. Кожица дубеет, а внутри — порох. Снег их законсервировал. Ищи. На пнях ищи, на поваленных березах. Там ветер меньше, сугробы намело, они под шапками должны быть.

— А гнилушки зачем? — бурчал Петруха, протыкая палкой сугроб. — В печке не горят, дыма от них ноль. — Дым будет не для тепла. Дым будет "холодным". Фосфоресценция. Если гнилушку с правильной плесенью раскрошить и смешать с пылью, а потом кинуть в огонь — будет зеленая вспышка. Рагнар суеверный. Зеленый огонь его напугает.

Они шли уже час. Наконец Андрей остановился у огромного выворотня корней упавшей сосны. Здесь было относительно тихо и не так заснежено. Под корягой, укрытые от прямого снега лапами ели, виднелись округлые, серые шары. Похожие на забытые кем-то камни. — Бинго, — выдохнул Андрей. — Целая колония. Lycoperdon pyriforme. Дождевик грушевидный.

Он осторожно счистил снег. Шары были сухими, легкими, с бумажной оболочкой. Если нажать — лопались, выбрасывая облако коричневой, едкой пыли. — Осторожно! — предупредил он, когда Ванька потянулся схватить гриб пятерней. — Не сдави! Если вдохнешь эту дрянь сейчас — будешь кашлять до весны. Споры мелкие, они забивают бронхиолы намертво. А если в глаза попадет — как песком натерли. Слезы градом, ничего не увидишь полчаса.

Он достал припасенные берестяные короба. — Срезаем ножом. Кладем нежно, как яйца. Нам нужно много. — Дядька, а оно правда горит? — усомнился Петруха, срезая гриб. — Горит пыль, Петр. Это аэрозоль. Если споры распылить над огнем — они вспыхивают мгновенно, объемным взрывом. Как мука на мельнице. Вспышка, жар, а потом — удушливое облако.

Они набрали два короба "химических мин". Старых, высохших на морозе грибов, в которых жизнь замерла в виде миллиардов спор, ждущих своего часа. Зима сохранила их лучше, чем любой погреб. Мороз вытянул лишнюю влагу, оставив только чистый "боеприпас".

— А теперь — светляки, — сказал Андрей, оглядывая трухлявый пень березы. — Нужен опёнок. Мицелий светится. Зимой он спит, но химия никуда не делась. Он отковырнул кусок трухи. Даже днем в полумраке под корнем было видно слабое, призрачное свечение. — Люциферин и люцифераза, — прошептал Андрей (слова, которые здесь звучали бы как призыв демонов). — Если их растереть и кинуть на угли... будет красиво.

— Колдовство все-таки? — с надеждой спросил Ванька. — Мы их заколдуем? — Мы их напугаем, Ванька. Мы заставим их поверить, что лес хочет их съесть. Страх — лучшее оружие. Потому что от топора можно увернуться, а от собственного страха не убежишь.

Собрав «ингредиенты», они поспешили назад. Темнело. Дозорные на крышах наверняка уже замерзли, всматриваясь в лес. Рагнар был где-то там. Может, он видел, как они копались под корнями. Может, смеялся над ними. «Смейся», — думал Андрей, прижимая к груди короб с ядовитой пылью. — «Твой смех — последний звук перед тем, как ты начнешь задыхаться».

Вернувшись в деревню, они сразу пошли в гридницу. Там уже кипела работа. Мужики долбили мерзлую землю, делая ямы-волчьи у ворот. Андрей высыпал «добычу» на стол. — Слушайте внимательно, — сказал он, надевая на лицо тряпку. — Теперь мы будем делать "Дыхание Дракона". Он взял старый дождевик. Нажал. Облачко бурой пыли взметнулось вверх. Один из мужиков, стоявший рядом, вдохнул. Закашлялся, согнувшись пополам, глаза покраснели. — Видели? — спросил Андрей. — Это одна щепотка. А у нас их сотни. Когда Рагнар пойдет на штурм, он не увидит своих рук. А мы увидим его.

Они начали толочь грибы в ступе, смешивая споры с мелкой золой и старой мукой. Химическая лаборатория V века заработала на полную мощность. Война пришла, но она не знала, с кем связалась.

Акустика ужаса

В избе было жарко. Печь, работавшая на износ, прокалила воздух так, что пересохли губы. На столе перед Андреем лежал ком той самой синей глины, что они добыли весной. Рядом — палочки разной толщины, нож и вода.

Милада, отослав детей на полати, сидела рядом. Она разминала глину, делая её податливой. В её глазах был страх, смешанный с мистическим трепетом. Мужчина лепил. Но не горшки для каши и не игрушки для детей. — На что это похоже, Андрий? — спросила она, глядя, как он формирует странный, округлый комок с двумя отверстиями. — На череп птичий? Или на сердце?

— Это глотка, Милада, — ответил Андрей, аккуратно проделывая канал внутри глиняной сферы. — Глотка Смерти.

Он вспомнил школьную поездку в музей и видео на YouTube про «свистки смерти» ацтеков. Ehekachichtli. Технология «воздушной пружины». Смысл был в том, чтобы создать внутри свистка камеру хаоса. Два потока воздуха должны столкнуться лоб в лоб, разбиться о неровные стенки и вылететь наружу не чистой нотой, а искаженным, «рваным» шумом. — В этом мире звук — тоже оружие, — бормотал он, заглаживая швы мокрым пальцем. — Психоакустика. Инфразвук плюс визг на высоких частотах. Мозг не может это переварить. Он посылает сигнал: «Беги».

У него получилось пять штук. Грубые, похожие на уродливые картофелины с дырками. Один он все-таки стилизовал под человеческий череп с открытым ртом — для эстетики страха.

— В печь, — скомандовал он. — Треснут, — покачала головой Милада. — Сохнуть неделю надо. — Неделю нас ждать не будут. Он подвинул их ближе к устью, где жар был сухим. — Подсушим час. Потом — в угли. Пусть треснут три, но останется два. Нам хватит.

Час тянулся, как год. Они сидели и смотрели на серые комочки глины. Когда они начали светлеть, Андрей кочергой разгреб красные угли в глубине топки. Осторожно, на лопате, засунул свистки в самое пекло. Раздался сухой щелчок. — Один готов, — констатировал Андрей. — Лопнул. Осталось четыре.