– Ну что? – поинтересовался Филипыч.
– Водка, – лаконично пояснил сосед, вытирая губы.
– А! Что я говорил! – обрадовался фельдшер, – Водка! Никаких превращений, сплошные извращения. Ну, тогда я знаю, как его лечить надо. Наливай полную.
Василий послушно исполнил.
– Пей, Треха. Пей до дна. Даже если вода покажется тебе невкусной, – прописал медик лекарство и сунул пациенту под нос.
Колька, не спеша, выпил.
– Ну, что? – поинтересовался Филипыч.
– Ничего. Вода, – ответил больной.
– Наливай еще, – указал доктор.
– А много того этого не будет, – смерил остатки хозяйским оком Василий.
– Лей, – приказал фельдшер, – Не тряси. Больше расплескаешь. Лечение требует жертв.
После второй выпитой порции лекарства симптоматика ни чуть не изменилась. Зато водка кончилась. Треха по-прежнему сидел напротив Филипыча на табурете со страдальческим выражением лица. Ни в его поведении, ни в настроении, ни в мироощущении никаких видимых перемен не наблюдалось. Даже странно как-то после двух кружек не самой плохой водки…
Фельдшер задумался.
– И что? Ничего не чувствуешь? – более сочувственно поинтересовался он, – Сушняк прошел?
– Ни фига не прошло, – зло процедил сквозь зубы мужичек, – Воду пить больше не хочу.
– Да… – глубокомысленно протянул медик, – Придется усилить эксперимент. Вася, тащи-ка сюда вот тот пузырь, – указал на пузатый флакон в стеклянном медицинском шкафу, – Ну, Треха, если ты у меня шутишь, отведаешь поленом… Я тебе второй шишак гарантированно обеспечу. Полную симметрию на башке. С рогами ходить будешь. Как черт. Сейчас проверим. Наливай, Вася, полную. Это микстура верная. Слона свалит. Пей, Треха. Посмотрим, какая на вкус будет вот эта водичка, – и злорадно усмехнулся, обнажив редкие гнилые зубы.
Колька, не долго думая, спокойно выпил предложенное снадобье, не дрогнув ни единым мускулом лица.
– Достало мне пить вашу воду. Спирта бы налил, что ли. Душа горит, – произнес он, ставя пустую кружку на стол, – Муторно.
– Это и был чистейший медицинский спирт, – дрогнувшим голосом признался фельдшер. Взял из рук Василия бутыль, нюхнул, вздрогнул и самолично налил новую полную порцию, – Не верю, – решительно заявил он, – Пей. Это и есть спирт.
Сосед даже рот открыл от изумления, глядя, как Треха спокойно выпивает дополнительные двести грамм чистого спирта с полным равнодушием и, можно даже сказать, отвращением, какое до того испытывал только к одному пойлу, к воде.
– Больше не выпью. Все. Край, – заявил он, – Опух от воды. Сейчас лопну.
Филипыч смотрел на Кольку в упор, словно на чудо, не в силах сформулировать концептуально мысль.
– И что?.. И ничего?.. – наконец поинтересовался он.
– А чего от воды будет? – угрюмо ответил пациент.
– Вот это шандарахнуло, – потрясенно молвил Василий, – Это же надо того этого… По самому дорогому…
Филипыч повертел в руках практически пустой бутылек и горестно облокотился на стол.
– И что мне теперь с тобой делать? И каков будет диагноз? – задал он себе риторический вопрос.
– Вот, вот, – подтвердил Василий, – Что делать то?
Фельдшер недоуменно пожал плечами.
– Может это не спирт? Может в аптеке напутали?.. Никогда не путали, а тут… – поскреб щетинистую впалую щеку и заключил, – Идите, мужики, с миром. Спирта у меня больше нет. А может, его и не было. А может, это иммунитет у него выработался. В общем, дело тут темное. Тут медицина бессильна.
– И что, вот так и пошли? – не понял озадаченный сосед.
– Вот так и пошли, – подтвердил мысль Филипыч, – А что я еще могу? – отломил корку хлеба и заел горькую мысль о собственном недоумении, – Попробуйте у Степаныча. Может он вам поможет.
Мужики встали, переглянулись: действительно, что он еще может, если спирта у него больше не осталось? Махнули рукой и пошли по дороге дальше.
* * *
Двинулись к Степанычу на другой край деревни. Потому как только тот издавна промышлял самогоном, и только у него случалось иногда отовариться хмельным зельем в рассрочку.
По дороге случился с Трехой припадок. Никогда раньше за ним не замечалось ничего подобного. Хоть он мужичек задиристый и шебутной, но раньше ни с того ни с сего не налетал на людей с кулаками. Сторонился беспричинной драки. Соблюдал приличия.
Встретили по дороге агронома Кирилыча. Едва успели с ним поздороваться, как Колька завопил на всю улицу дурным голосом: «Ах, ты, мразь, перекошенная», налетел на него, сбил с ног и стал катать в грязи и валтузить, словно ненормальный. Василий насилу оттащил дурака в сторону. Освободил уважаемого специалиста, поднял с земли, отряхнул, как мог, извинился. Пришлось даже два раза товарищу по роже кулаком съездить, чтобы тот успокоился и немного, в себя пришел. Агроном еще долго возмущался и кричал вслед разные обидные слова, сдирая со светлого пиджака навозные лепешки, а Треха весь трясся, не в силах вразумительно пояснить причину столь странного поведения. Брызгал тягучей слюной, как придурошный и все твердил свое: «Мразь, мразь перекошенная».
«Про кого это он так, – подумал сосед, – Неужели про агронома?»
Конечно, желчный и завистливый Кирилыч. Мало кто в деревне водил с приятельские отношения. Но все же видный специалист. Без него никуда. Как можно без всякого повода такого интеллигента в грязи валять? Видимо, совсем допекло человека. Навалилось на него разом: и стропила, и неприятности с организмом, и неведомая болезнь, лишившая последней радости в жизни. Не выдержал разум давления, сошел с фазы, заклинился.
– Ты, Треха, того, совсем дурной стал, – заметил по дороге Василий, – За что это ты на Кирилыча набросился? Что тебе Кирилыч то сделал?
– Кирилыч? Какой Кирилыч? Не трогал я никакого Кирилыча, – неожиданно ответил мужичек и как-то весь съежился не то от страха, не то от холода.
– Конечно не трогал, – хмыкнул сосед, – Разве так трогают. Так, только того этого помял маленько, чуток в грязи повалял. Так это не в счет.
– Я чего?.. Я ничего… Не трогал я никого… Так это чего, Кирилыч был? – вдруг словно осенило его.
– А то нет! Зачем ты это того этого, поколотил?
– Не хотел я Кирилыча колотить. Не он это был, – упавшим голосом произнес Треха, – Сам он свалился.
– Конечно сам. Кому надо его сваливать? Шел себе, шел, спотыкнулся и прямо в коровье добро мордой сам того этого въехал. Все видели. А ты так, грязь с него того этого отряхнул малость, – иронично заметил спутник.
– Да, отряхнул. Это ты правильно, Вася, сказал. Так дело и было, – Колька насупился, вперился исподлобья в своего соседа и только желваки заходили на широких скулах небритого лица.
– Конечно, так оно того этого и было, – поспешил согласиться собеседник и в первый раз пожалел о том, что вообще связался с таким придурком. Теперь агроном к бригадиру побежит жаловаться, тот учинит разборку, придется оправдываться, за что человека среди бела дня изваляли… И вообще, что в это время на другом краю деревни делали… Как объяснить? Не любил мужик засвечиваться. Сторонился начальства и вообще всякого к себе общественного внимания. Старался избегать в меру сил скандальных историй. А тут впутался по самые немогушки в такое неприятное дело. Да еще с Трехой. Прямо скажем, поганая получилась прогулка. «Вот уж правы люди, не путевый он, – подумал мужик, – Все у него наперекосяк».
– Ты это дымить кончай. Достал ты меня своим дымом, – сухо заметил Колька.
Василий тут же бросил на землю нервно раскуренную папиросу и придавил носком кирзового сапога.
– Я говорю: не дыми, – назидательно приподнял скрюченный палец Треха, – Башка обуглится.
«Точно, крыша поехала, – догадался сосед и стал думать о том, как бы ему улизнуть по-тихому в сторону, – Ну, его к лешему, дурака этого. Совсем сбрендил. Теперь уже и покурить нельзя. Отшибло ему башню начисто, как есть отшибло. Того и гляди кинется, как на агронома».
Тем временем подошли к дому Степаныча.
– Ты это того этого иди к нему, а я того этого… мне до дому надо, – сообразил вдруг Василий, – Сам понимаешь… – неопределенно развел он руками, – Косу на лугу оставил, – повернулся и пошел быстрым шагом обратно, пока Треха не успел ничего в ответ выкинуть.
* * *
Степаныч копошился возле луковой грядки, сооружая из пластиковой бутылки трещотку на палке для отпугивания надоедливых кротов, когда калитка тихонько скрипнула и во двор заглянула лохматая голова Трехи.
– Тебе чаво? – поинтересовался старик.
– Мне бы… – неопределенно промычал Колька.
– Чего бы? – уточнил хозяин.
– …Побазарить бы… – нашелся незванный гость.
– Коли побазарить захоть. А большего у меня ничегось нету. Вчерась еще было, а по утру – кончилось. Новое не ставил, – пригласил хозяин, указывая рукой на аккуратную лавочку возле стены дома.
Треха вошел весь. Степаныч унял мохнатую собаку на длинной цепи и они сели рядышком на солнышке.
– Сарай у меня рухнул, – печально поведал Колька.
– Да ну? – удивился старик, – Весь? Это какой?
– С дровами.
– Это не тот, что еще батька твой Петро сразу опосля войны ставил?
– Он.
– Добрый сарай. Петро ставить умел…
– Прямо на меня. Гляди шишак какой, – подставил мужик под нос деду затылок измазанный зеленкой, – Стропилой садануло.
– Эка…
– Едва жив.
– Добрый шишак. У меня у самого такой был, когда с моста саданулся об надолбу. Зеленкой баба мазала али фельдшер?
– Химия на меня вытекла, – уточнил собеседник.
– Химия? Это какая? – поинтересовался Степан.
– Зеленая. Из пластмассовой бочки.
– Из какой такой бочки?
– Из синей.
– Это которые по сто литров в совхоз завозили в восьмидесятом?
– Она.
– Эка…
– Еле отмыл, – тяжело вздохнул Колька.
– Добрая химия. Всех жуков потравила. Их потом, почитай, лет десять ни одного не было.
– Васька, сосед, водки налил, а она не идет, – продолжил разговор Треха.
– Да ну? Водка? Не идет? – удивился самогонщик.
– Пошли к фельдшеру. Тот спирта налил. Две кружки выпил и ничего, – печально уточнил Колька.
– Да ну? И ничего? – в тоне собеседника послышалось недоверие.
– Васька видел. Соврать не даст, – твердо заявил гость.
– Васька? Васька не даст. Где ж ему дать то? С яво, чтобы взять, сперва найти надо. Опосля спрашивать. Да где ж его ноне найтить, когда он еще на подходе стрекоча дал? – снова сочувственно покачал головой хозяин, – Беда…
– С глазами сделалось что-то, – печально продолжал Колька, – Вижу хреново. Вернее хрень всякую. Ее вроде как нет, а я ее вижу. У Васьки с Филипычем дым из ушей прет. Я его вижу, они – нет. Кирилыч рожи страшные корчит. А у тебя на плече черт сидит. Как теперь жить?
– Да ну? Черт?
– Может и не черт. Дым у тебя фигуристый. Точно черт, – уточнил Треха.
– Эка…
– Думал, выпью пройдет. А не выпить. Не берет спирт. Не забирает. Пью, будто воду. Что водка, что спирт, все одно. Ничего не помогает. Одно сплошное страдание. И за что мне так? – закончил Колька и уставился тупо в землю промеж своих башмаков.
– Погоди-ка. Посиди тут, – Степаныч поднялся и зашаркал своими стоптанными сандалиями на босу ногу по деревянным ступенькам высокого крыльца дома. Едва скрылся за входной дверью, как тут же вернулся с литровой бутылью мутной жидкости в руках. Неторопливо вытащил пробку, извлек из кармана пузыристых штанов граненый стакан, наполнил на две трети и протянул Трехе, – На-ка, выпей моего. Мое-то не фабричное. Мое приличное. Мое возьмет. Полегчает.
Колька с обреченным видом принял подношение, глотнул и выплюнул на землю.
– Издеваешься, дед? – сердито стрельнул глазами.
– Чаво? Не то? Крепко? – хихикнул самогонщик, – Это первач. Это сила.
– Какой первач! Чего ты мне воду суешь? Издеваешься? Все вы надо мной издеваетесь? Я уже за день ее вот так нахлебался, – черканул мужик себе по горлу большим пальцем правой руки.
– Вода? Какая вода? Чо ты брешешь? – изумился старик, нюхнул горлышко и расплылся в широкой улыбке, – Первач, – отхлебнул для большей убедительности прямо из горла, гаркнул, – Настоящий. Ядреный. На-ка, попробуй, – плеснул добавки в стакан.
Треха понюхал мутную жидкость – самогон, поднес к губам – вода. Поставил стакан на лавочку и чуть не заплакал.
– Эка… – в очередной раз удивился Степан взял стакан, поднес к носу, понюхал, попробовал – самогон.
– У тебя это того, вкус отшибло, – заключил он и опустился на лавочку рядом с Колькой, – Чистейший продукт отвергаешь. Даже обидно. Когда это было, чтобы мой самогон в горло не шел? На, попробуй, говорю, как следовает, – снова протянул стакан.
Колька второй раз принял стакан, понюхал – самогон, поднес к губам, а в рот потекла обыкновенная вода. Плюнул на землю и отвернулся к стене дома.
– Ты продуктом моим не плюй, – строго пригрозил старик, – Это тебе тут не плевательница. Взялся пить, пей, как у людей положено. Не пьешь, так катись отседова, туда, откуда пришел. И больше по моему двору не шастай.
Пришлось Трехе, скрипя сердцем, выпить предложенный стакан воды. Выпил, поставил на лавочку, посмотрел в глаза Степанычу, развел руками и вздохнул тяжко.
– Что? Не пробрало? – удивился самогонщик, – Со стакана и не пробрало? Эка…
Налил второй. Колька выпил. За вторым третий. После того, как четвертый оказался пуст, а вместе с ним и литровая бутыль Степаныч охнул.
– Ты… ты… Это того… Что же ты мой продукт жрешь как воду?! – хлопнул он белесоватыми глазами, – Это же тебе не то что… Эка…
– Я чего? Я ничего? Это фиг знает чего! – только и ответил Треха.
Помолчали мужики, подумали каждый о своем. Не знают, что делать. У одного голова болит, весь мир на части разламывается, другому задача задалась, прямо скажем, архинаисложнейшая. Никогда такого не встречал в жизни, чтобы мужик чистейший самогон как воду лупил, когда доподлинно известно, что это не вода.
– Верно, сглазили тебя, – предположил Степаныч, – Порчу на тебя навели.
– Чего там? – обреченно махнул Колька рукой, – Все одно. Это не жизнь.
Вышла из дома баба Дуня, жена Степаныча.
– Чаво это вы тут сидите? – набычилась, увидев нежеланного гостя.
– А вон, глянь, что твориться, – ответил старик.
– А то я не вижу!
– Нет, ты, поди, глянь, говорю.
– Опять самогон пьете, сволочи, – резко заключила она.
– Вот, дура, баба, – возмутился хозяин.
– Да не дурней вас, разгильдяев.
– Нет, ты погляди, чо тут такое. Чаво в мире делается.
– Да вижу – ничаво новава. Все самогон, окаянные, жрете. Шли бы работали. Бригадир с утра по деревне ходит. Всех мужиков на сенокос сгоняет.
– Самогон, говоришь? Это, что мы пьяные, по-твоему, сидим, чо ли?
– А то я не вижу?
– А ты видишь! Видишь бутыль пустая. Чаво тут пить?
– Так сожрали уже. Дело дурное не хитрое.
– А то мы сидим пьяные?! Ты бы лучше посмотрела, чаво делается. Это же не поймешь, чаво делается. Это же черт знает чаво такое. Стой тут, я щас, – распорядился хозяин и быстро вбежал в дом, откуда через мгновение вернулся со второй бутылью самогона, – Гляди, чаво делается, – кинул по дороге своей бабе, налил полный стакан и протянул Трехе, – На. Пей.
– Не хочу, – отвел рукой гость подношение.
– Во как напился. Уже и не хочет, – выдала баба Дуня
– Пей, говорю, – приказал хозяин.
– Не могу. Не могу больше пить. Не лезет, – взмолился Колька.
– Представляешь, один всю литровую бутыль выпил, и ни в одном глазу, – пояснил Степаныч, – Не берет. Даю – не хочет. Что с мужиком стало?
Видит Дуня, мужики настроены серьезно. Не шутят. Где это видано, чтобы заядлый алкаш среди бела дня не казался пьяным? Сидит, насупившись, словно мышь, злыми глазами стреляет и от выпивки наотрез отказывается.
– Видала? – снова поинтересовался Степан.
– Чаво это? – пожала она плечами.
– А я об чем? – воскликнул самогонщик, – Видала? Видала, чаво с человеком делается?
– Видала, что он тут бездельничает.
– Вот, дура, баба.
– Гнал бы вон его на работу. Заместо таво, чтобы тут дурью с ним маяться.
– Ничаво не понимает. – развел руками старик, – Тут можно сказать на ее глазах чудо свершилось, а она не видит.
– Брось, дед, пойду я, – тяжело поднялся с лавочки Треха.
– Нет, ты погоди. Я ей объяснить хочу, что б она не думала, будто мы тут сидим как какие-нибудь. Пусть ка она узнает, чаво в мире делается. Это можно сказать вопрос глубокомысленный. Жизни и смерти можно определить.
– Во, напился, дурак! – махнула рукой Дуня.
– Я напился? Ты видела? Нет, ты слыхал? А ну, Треха, покажи ей, – раззадорился хозяин.
– Пойду я, – поднялся с лавочки гость.
– Стой! – Степан снова сунул ему под нос полный стакан, – Пей, говорю.
– Отстань от него, – заступилась женщина, – Не видишь не в себе он.
– Пей, говорю, – настаивал Степаныч, – От того и не в себе, чаво ты не понимаешь.
– Господи, черт тебя побери, – встряхнула руками баба Дуня, – Вот пристал, паразит к человеку.
– Пей! – рыкнул хозяин.
Выпил Треха пятый стакан. До самого дна. Даже живот вспучился.
– Ну, чо? – указал на него Степаныч, – Видала?
– Еще день во дворе они уже самогонку жрут, паразиты, – с досадой в голосе заметила женщина.
– А… – только махнул рукой Колька.
– Самогонка, говоришь? И чо, он пьяный с нее, али нет? Пройдись-ка. Покажи себя, – гость вяло отмахнулся рукой и медленно побрел через двор в сторону калитки. Даже собака на него больше не лаяла, – Чаво, пьяный по-твоему? Да?
– Вроде нет… – прищуриваясь присмотрелась к нему хозяйка, – Чаво это?
– А то я не знаю, – пояснил старик, – Раньше с чекушки пьянел, а теперь и двух литров ему мало. Пьет, гад, самогон, как воду. Ан не берет он его. Вот чаво. Видала, что происходит?
– Господи…
– Я ему самогонку наливаю, а он хлебает ее, как воду. Во как! Чаво с человеком сталось? Вчерась еще все было нормально.
– Так чаво же это ты, Ирод, на него продукт переводишь?! Воды тебе мало! Вон целый колодец стоит, пои – не хочу! – всплеснула женщина руками.
– А я об чем? – подтвердил старик.
– Вот Ирод-то, вот Ирод. Это ж сколько денег то все это стоит, чаво ты, Ирод, в него, в черта ненасытного, закачал? Нечто ты сразу не узрел, что он, черт паршивый, ее жрет, как воду? – возмутилась баба Дуня.
– Видала, чаво с человеком стало. Ему поправиться, а он не может.
– Вот Ирод-то… – разволновалась хозяйка, – Не пускай его сюда больше. Пусть платит, портом пьет.
– Ты, Дуня, не кипятись. Самогонки, конечно, жалко. Только, чаво с человеком делать? – поставил вопрос ребром Степаныч.
– Пошли оба с глаз моих, – заключила она.
– Сглазили его, я думаю, – предположил хозяин.
– Сглазили? – притормозила женщина.
– Порчу навели. Последнюю радость в жизни отняли, – заключил самогонщик.
– Ах, ты, господи! – хозяйка так и села на ступеньку крыльца.
– Вот и получается, проблема, – определил старик.
– Знаю. Знаю, кто это сделал, – включилась баба Дуня, – Это Мироновна. Это она, стерва.
– Мироновна? – удивился Степаныч.
– А кому еще? Кто бабе Клаве телку испортил? Кто? – вскочила она на ноги, готовая немедленно бежать на разборки.
– Кто? – не понял хозяин.
– Мироновна, – ткнула в него пальцем баба.
– Это почему?
– Потому, как первостатейная стерва.
– Это все ваши бабские пересуды, – отмахнулся старик.
– А я говорю, она. Если не она, так кому еще? Глаз у нее дурной, зависливый. Своего мужика нет, вот она чужих и портит, – заключила баба Дуня.
– Это еще не факт, – возразил самогонщик.
– А я говорю она. Кто вчера траву на поле собирал? Зачем спрашивается? – решительно воткнула она руки в боки.
– Так ты сама собирала, – парировал Степаныч.
– То я. А то Мироновна. Ты меня с Мироновной не путай, – замахала она у него перед носом узловатым пальцем.
– Э-э… дура баба, надо к Мишке сходить, – предположил старик, – Слышь, Треха, Постой! Айда к попу зайдем. Он тут рядом живет. Сосед мой.
– Ну и дураки, – заключила баба Дуня и осталась тем вполне довольна собой.
* * *
Отец Михаил тридцати лет отроду, пока еще не женатый недавний выпускник семинарии, направленный сюда вести небольшой приход с миссией возрождения веры, проводил день в огороде под палящими лучами солнца, смиренно дергая сорняки из грядки с морковкой. Относясь к любому делу с толком и пониманием, он сосредоточенно выщипывал всякие травинки, оставляя в земле только тощие зеленые хвостики.
– Миш а, Миш, – позвал Степаныч, из-за забора, – Слышь, Миш, поди сюда. Дело есть.
– Дело у всех есть, – глубокомысленно изрек батюшка, продолжая свою работу.
– Дело, говорю. Поди сюда.
Приходской священник поднял голову и с некоторым укором посмотрел на прихожан.
– Трехе плохо, – ткнул самогонщик пальцем в торчащую рядом лохматую голову с огромным зеленым пятном на волосах.
– Молись, Николай. Господь поможет, – молвил священнослужитель и продолжил прерванное занятие.
– Вот человек… Тебе говорят, поди сюда. Дело у нас, – гаркнул Степаныч.
Отец Михаил тяжко вздохнул, встал, стряхнул землю с колен и направил свои стопы к тому месту забора, где возле калитки над ровными рядами окрашенного штакетника высились всклокоченные головы мужиков.
– Ты пустил бы во двор, а? – предложил старик.
– Входите, – пригласил он, отпирая калитку.
– Тут значит такое дело, – начал самогонщик, вваливаясь внутрь, – У тебя водка есть?
– Сам не принимаю, и вам не советую. Плохое это дело. Вредное. Для здоровья и для души. Да и Вам то зачем при Вашем промысле? – ответил духовный наставник.
Обоих сельчан отец Михаил недолюбливал. К малому числу прихожан они не относились. К Господу Богу за помощью не обращались. Вели, самую что ни на есть, беспутную жизнь. Совместных интересов с ними никогда не образовывалось, а если и сталкивались на перекрестках житейских дорог, то большей части возле фактории, где один постоянно болтался пьяный, а другой активно предлагал свой ходовой товар слабовольным и доверчивым односельчанам.
– Нет. Это не мне. Это Треха, понимаешь, никак не принимает. Не может, – уточнил мысль старик.
– Нет у меня водки, – решительно отрезал служитель культа.
– Слушай, Миша, тут дело такое, шибко не простое. Это дело сперва обмозговать нужно, как следовает, – покачал седой головой дед. – Я вот тоже сперва, как ты, сразу не разобрался, а потом понял.
– Простите, но мне сейчас некогда. Занят я очень. Приходите вечером, после службы. А лучше в церковь. Там и поговорим, – попытался завершить встречу священник.
– Вот, человек. Тебе же говорят: дело тут не простое. Тут с пониманием говорить надо. У человека беда. Жизни, можно сказать, лишился. Вопрос жизни и смерти. О, как, – поднял вверх указательный палец Степаныч.
– Нет у меня водки. Рассол есть. Вчера банку с огурцами открыл. Рассолу могу налить. Рассол хороший, черносмородиновый, – предложил батюшка.
– Вот… непонимающий человек. Тебе же говорят. Водка нужна. Какой тут к черту рассол. Как я тебе без водки могу это дело показать? Это же черт знает, чаво такое, – начал сердиться самогонщик.
– Не поминай нечистого, – сердито одернул его посвященный в таинства мироздания.
– Ты, Миха, только погляди на него. Видишь? Нет, ты видишь? – Степаныч выдвинул перед собой безмолвно стоящего потерянного Треху.
– И что? – недоуменно оглядел мужичка отец Михаил.
– Беда. Видишь, беда у него какая? – уточнил непутевый односельчанин.
– Обрати свои мысли к Богу, и Он вам поможет, – брякнул приходской священник кованым крючком на калитке.
– Обрати, обрати, чо ты за человек такой! – досада стала дергать старика за сердце, – У него беда, тебе говорят. Он пить больше не может. Хочет и не может. А ты обрати. Чаво обратить то, кады обращать нечаво?
– Как это не может? – заинтересовался, наконец, служитель культа.
– Вообще не может. Сглазили его, вот чаво. Порчу навели. Он теперь водку не пьет, а только всю, как ни есть, портит. Чистейший самогон лупит, как воду, – выпалил подпольный производитель зеленого змея.
– Как это? – не вразумился священнослужитель.
– А так. Я же тебе об этом и говорю. Как это все без водки показать можно? Водка нужна, чтобы понятно стало. Не может и все. Черт знает, что такое с человеком сделалось, – пояснил Степан.
– Не поминай нечистого. Говори толково, – снова наставительно указал церковник.
– Ты, Миша, не кипятись. Ты меня слушай. Вот я ему самогона налил. Он его вылупил. И ни в одном глазу. Это Треха то? Вчерась ему стопушки на пол дня хватало, а теперь и литра его не берет. Понял? – объяснил кратко старик.
– Нет, – мотнул головой батюшка.
– Экий, ты, непонятливый. Я говорю, чистейшего самогона ему только что три литры споил, а ему хоть бы хрен. Посмотри на его. Ты видишь, чтобы он литру самогона выжрал? Нет? Я и ентова не вижу. А он выжрал. Всю литру. За это можешь не волноваться. Это у меня, как в аптеке. Самогон хлещет, как воду, – раздражительно повторил старик.
– А что наливал то? – уточнил отец Михаил.
– Самогон конечно. Самогон наливал. Чистейший. Свежайший. Такой самогон, что целая гулянка могла бы гулять и человека три успокоиться до поросячьего визгу. А он один все выдул и глянь на него. Пьян? Нет, ты глянь. Он пьян? Скажи, пьян или нет?
– Вроде нет, – принюхался служитель культа к односельчанину.
– То-то, и оно и что нет. Не берет его самогон вовсе. Теперь понял? – почти выкрикнул самогонщик.
– Не шути, – отмахнулся приходской священник.
– Какие тут шутки! Цельную литру, говорю в одно горло выжрал и ничаво. Как с гуся вода. Глянь. Он пьян? – снова вытолкнул вперед Треху Степаныч.
– Да, нет вроде, – критично осмотрел мужика батюшка, – Перепутал, может?
– Кто ж такое перепутает? Вот и получается, что дело-то не простое. Как такое за один день сделаться может? Нечистым пахнет, – почти шепотом завершил старик.
– Ладно, – вздохнул тяжко отец Михаил, – Сейчас посмотрим. Постойте тут.
Он вошел в дом, достал из шкафчика початую бутылочку беленького, налил стопочку, грамулек так сто пятьдесят, снова тяжело вздохнул, перекрестился и вынес мужикам.
– Вот продукт настоящий. Но больше у меня нет, – категорично заявил приходской священник.
Треха, зажмурив глаза, принял из рук посвященного дар Божий, осторожно понюхал. Запах ему понравился. Запрокинул стопарик, вода – водой. Что ты будешь делать!
– Ну, чаво? – поинтересовался старик, – Прошло?
– Вода, – горестно ответил Колька.
– Вот видишь, даже вкуса продукта не чует, – заметил самогонщик, – А я о чем говорил?
– Солгал, плут, – пригрозил Кольке пухлым пальцем служитель культа.
– А ты бы, братец, бутылочку бы всю вынес. Тогда бы виднее стало, – посоветовал Степаныч.
– Сказано, нет больше. На стопку, может, наберу и все, – ответил церковник.
– Стопки мало, – парировал сердобольный ходатай, – Тут непременно стакан нужон. Чтоб до краев и чтоб он его сразу всего выпил. Тогда увидишь. Как иначе проверять будем?
Отец Михаил задумался на мгновение и молвил:
– А сам-то чего не принес? У тебя есть.
– Я бы принес. Только он у меня он литру в одно жало уже выжрал, – ответил старик, – Целый бутылек коту под хвост запустил. Чаво ж я один убытки на себе терпеть должен, всю тяготу на себя принимать за все общество, когда дело такое, чаво не про меня писано? Фельдшер, говорят, и тот не разобрался. Пузырь спирта просадил. Пол-литра чистейшего. А я чаво? С меня и спрос невелик.
– Спирта говоришь пол-литра? – прикинул в уме священник, – Много…
– А я чаво, – поддержал самогонщик.
– Ладно, наберу стакан, – нехотя согласился отец Михаил, словно у него дома корова водкой плохо доилась.
– Вот жмот, – кинул в спину Степаныч, когда широкая спина батюшки скрылась за входной дверью.
– Не могу я смотреть на вас, мужики, – тихо произнес Треха, – Куда морды все ваши делись? Одни пятна черные, как дым.
– Чаво это? – не понял старик.
– Шары черные вместо морды, говорю. Чего у тебя, чего у Васьки. Плохо мне чего-то. Ничего не понимаю, – уточнил Колька, – Или я дурной, или вы все плохие.
– Это в тебе стропилой все чувства в башке отшибло. Это бывает. Вкус и зрение к жизни возвращаются одновременно. Вот как следовает выпьешь, так сразу и полегчает. Все и пройдет, как с белых яблонь дым. Это известно. Народными средствами лечится, – успокоил самогонщик.
Тем временем местный церковник вынес стакан водки и дрожащей рукой протянул Трехе.
– Выпей, шалопутный, и больше не шути, – снова пригрозил пальцем.
– Надо бы благословить стакашек, – присоветовал Степаныч.
– Дурака из меня строишь? Шутки надо мной шутишь? – начал рассердиться отец Михаил.
– Какие шутки. Дело то нечистое, – напомнил старик.
Пришлось священнику скрипя сердцем произвести над водкой краткую молитву и перекрестить, прежде чем снова протянуть стакан пьянице. Зажмурившись и весь сжавшись словно от ужаса, приложился Колька к подношению, но результат оказался прежним, как с гуся вода. Протекла жидкость внутрь, а душу не согрела. Тяжко и муторно во всем организме сделалось. На мир глядеть больно стало. И черные тучи заволокли сознание.
Плюнул Колька с досады:
– Да, чего же это такое твориться! – воскликнул он горестно и грохнул стакан о землю. Налетела стекляшка на камушек, разлетелась вдребезги.
– Ты что, бес, творишь? Ты чего мусоришь? Выпил, и хулиганить взялся! Мало водку сожрал, так и посуду бьешь! Вон нечестивец! Вон со двора! – вскипел отец Михаил.
– А все одно подыхать! – горестно заломил руки Треха.
– Не серчай, Миш, не нарочно он. Не в себе. Не видишь? – вступился Степаныч, но приходского священника заело, понесло, сорвало, не совладал с захлестнувшей эмоцией.
– Вон, чертово семя! Вон отсюда, пока во искушение не ввели. Начешу загривки поленом! Господи, прости меня, грешного! – закричал он и вытолкал нахальных посетителей со двора, – У бесы, – пригрозил волосатым кулаком из-за забора и запер за ними калитку, – Еще придете, палкой прогоню.
* * *
Замутило Треху в конец. Выплеснул он переполнявшую его тяжелую воду на поповский забор и побрел, словно во сне по неровной дороге, куда глаза глядят. Отстал от него Степаныч или еще куда делся он не осознавал. Может быть, махнув рукой, направился к своему дому, или у Миши остался судачить. Оставил в покое и, Слава Богу. Надоели все, заели, затюкали. Помощи от них никакой, одни только неприятности. Словно граблями по нервам елозят. Всяк норовят щипнуть побольнее. По измученному организму, как по бревну топором чешет. Упасть бы куда и сдохнуть. Такая тоска и муть в душе поднялась, что света белого стало не видно.
– Треха, а ну, стой! – раздался сзади зычный голос бригадира, – Ты почему не на покосе?
Колька вздрогнул всем телом, обернулся на зов и обмер. Из окружающего его фиолетового марева вынырнуло нечто несуразно мохнатое, черное и злое, с круглыми как шары налитыми кровью глазами.
– Ой, мама, – схватился он за горло и сел на землю.
– Опять шлангуешь! Дурика из себя строишь? Я тебе покажу, как больным прикидываться, – зарычало чудовище, схватило мужичка за шиворот, подняло, встряхнуло словно мешок с тряпьем, и поставило на ноги, – Марш в поле. Сено горит. Бегом, твою мать… Чтобы через пять минут на скирде сидел. Приду, проверю. Не найду – получишь разом за все. Ясно? Вечером о других подвигах потолкуем. Пошел. Бегом. Марш!