«А-а-а… молодежь… – протянул прапорщик, выкатываясь навстречу командирскому пополнению, – Давно, давно ожидаем. Комендант я тут. Петром Никитичем зовут. Прошу следовать за мной. Будем заселяться».
«Мне бы доложить командиру…» – попытался возразить Витя, но сопровождавший решительно замахал рукой.
«Ему не до тебя. После доложишь. Заселишься, как положено, и доложишь. Да ты не волнуйся. Ему уже доложили. Он про тебя уже все знает. И как звать, и как прибыл. Твое дело раньше тебя прибыло. А мне катер встречать надо. С макаронами. Понял? Машина ждет. Он долго ждать не будет, – стрельнул он по сторонам дробинками хитрых глазок, – Получи койку и после докладывай. Двигай, давай, двигай ходулями за мной быстро».
Возражения, как видно, не принимались. Альтернативы на незнакомой местности не вырисовывалось. С дороги страшно хотелось освежиться, и потому молодой человек особого сопротивления не оказал. Тем более, местному заведенные порядки известнее.
Прошли длинной бетонной дорожкой к низенькому двухэтажному зданию белого кирпича, крытому шифером.
«Вот, это наши хоромы, – отрекомендовал прапорщик, подходя к темному подъезду, – Не женат? Невесты нет? Жениться не собираешься?»
«Пока нет», – скромно улыбнулся молодой человек.
«Ты это у меня гляди, – погрозил он коротким пальчиком, – У меня места для всех и всяких там нет. Если что, селить будет некуда. Заранее предупреждай. Загодя. За неделю, а то лучше за месяц. Или за два. Понял? А то некоторые думают, что вот это вот так запросто. Явился и получай. Нет. Дудки. Не выйдет. Дело это, хоть и молодое, но порядок нужен во всем. Сначала обустройся. Поселись, пропишись, как говориться, а потом и женись. Не коты, чтобы по темным углам шариться. Не хорошо это, и жилья мало. На всех не хватает. Некоторым там наверху хорошо рассуждать про демографические проблемы. Но к ним тоже подходить надо с умом. Так что даже не думай. Хотя, – он критически осмотрел нелепую фигуру нового офицера, – Думаю, у нас с этим все будет нормально. Хотя девки в деревне хваткие…» – тяжело вздохнул, но отмахнулся от печальной мысли, открыл входную дверь и растворился в сыром сумраке.
Витя последовал за ним. С яркого солнца он не сразу различил низенькую фигурку коменданта в глубине длинного коридора. На встречу выплыла словно баржа обширная дама в желтом сарафане. Смерила нового офицера придирчивым глазом.
«Откуда такой свеженький?» – поинтересовалась игриво.
«Ну, чего там застрял? Чемодан набил, в дверь не пролезает? – сердито окликнул из темноты Гусякин, – Давай, двигай ходулями. Не задерживай. А ты не мешай. Уступи дорогу молодому. Чего проход застопорила. Позже перенюхаетесь. Машина ждет. Я вам тут что, меня час ждать тут теперь из-зо вас всех будут на складе?»
Замечание подействовало. Дама прислонилась к стенке, предоставляя узкий проход. Притерлись круглыми животами, улыбнулись друг другу, театрально извинились, разошлись.
«У-у, какой шалунишка», – прозвучало вслед.
Прапорщик стоял возле распахнутой двери одной из многочисленных комнат.
«Вот, принимай койку, – пропустил жильца внутрь, – Не широкая. Не разгуляешься. Но исправная. Проверенная. Стол, стул, шкаф и тумбочка. Все на месте. Все как положено. Постельное белье на полке. А чего нет, вечером скажешь. Заправляй сам. Два стакана, графин, чайник. Вроде бы все на месте. На, распишись, – протянул серую ведомость, – Вот – ключ от комнаты. Ужин через час в столовой. Вопросы?»
«Душ?»
«Удобства в конце коридора. Все. Пока. Вечером заскочу. Проверю», – с этими словами он стремительно исчез в сумраке коридора, вернее его смело из дверного проема диким табуном разнокалиберной малышни, с гиканьем и свистом пронесшейся мимо распахнутой двери.
* * *
Витя захлопнул дверь и решил привести себя в порядок после долгой, трудной дороги, прежде чем явиться к руководству с докладом. Достал из чемодана свежие носки, чистую рубашку, большое махровое полотенце и душистое мыло. Все это аккуратно сложил в полиэтиленовый пакет и направился в душевую.
Тем временем недра барка стремительно наполнялись жизнью, ключами бьющей по голове из каждого темного закутка и щели. За десять метров узкого коридора чего только не наслышался он из-за тонких, картонных дверей. Кто кому брат, сват, друг и сволочь. Кто чего будет есть и чего никогда в рот не возьмет. Чьи дети хорошие, а у кого кривоногие и не далеко от яблони откатились. Возле душевой и вовсе проходил митинг в защиту животных. Какой-то здоровенный мужик в тельняшке усердно намыливал рыжего тощего кота в открытой кабинке и десяток сочувствующих лиц разного пола и возраста выражали своей мнение по поводу возможности проведения водных процедур с домашними питомцами. Кот, одуревший от жестко хлеставшей рядом воды, жалостливо кричал и пытался вырваться, царапая всеми четырьмя лапами кафельную плитку. Но хозяин крепко прижимал его рукой к полу и усердно натирал спину большим куском хозяйственного мыла.
Витя недоуменно встал, не понимая, как такое вообще может быть, чтобы все толпились в одной общей душевой. Кто-то грубо толкнул его в спину и велел посторониться. Этот некто, не смущаясь присутствием женщин, прошел внутрь, быстро разделся и занял одну из свободных кабинок. Из-за короткой перегородки стала видна его широкая спина и розовые округлости ниже.
Не занятой осталась последняя, дальняя.
«Ну, чего встал, красавчик, проходи, не стесняйся. Тут все свои, – обратила на него внимание та самая обширная дама, переодетая в зеленый банный халат с большим вырезом на груди, тоже присутствующая при экзекуции животного, – Никто прелестей твоих не откусит».
«Нет. Спасибо. Я как-нибудь в другой раз. Позже», – покраснел Витя, давая задний ход.
Туалет тоже оказался занятым. Перед ним столпилась стайка ребятишек и три женщины, живо обсуждавшие проблемы пищеварения того человека, что, судя по их разговору, уже долгое время занимал один из унитазов за дверью.
«Тут надолго, если вы сюда, – участливо сообщила ему одна из них довольно приятной наружности, – Если вы писать, то вам лучше на улице за курилкой», – дала полезный совет.
«Вы новенький? Вас как зовут?» – тут же подключилась вторая, средних лет, длинная и худая с большой коричневой родинкой на шее.
«Вы вместо Головина?» – живо поинтересовалась третья, крашеная блондинка пухленькая как свежий, розовый бутончик.
«Спасибо. Виктор», – коротко представился молодой человек и поспешил вернуться обратно к себе в комнату.
Дамы тут же переключились на обсуждение новенького.
* * *
Начальство искать долго не пришлось. Стряхнув с брюк дорожную пыль и справив нужду в указанном месте за кустиками, молодой лейтенант направился к массивному сооружению станции, словно маяк издалека притягивающему к себе внимание и вбирающему все выложенные бетонные дорожки. Кроме того, повсюду оказались развешаны таблички и указатели. Так что вскоре он очутился перед дверью нужного кабинета.
Пополнение встретил заместитель начальника капитан Букин. Сам командир на месте отсутствовал.
«Так… Мухин… Прибыл, значит… – протянул полноватый офицер с круглым здорового цвета лицом и короткой стрижкой под ежика, – Проходи… Знакомиться будем…».
Он говорил медленно с большими паузами между словами, словно выкапывая их из глубины своего обширного туловища.
«Были… были тут до тебя… офицеры… Ничего… и ты… привыкнешь… Все… привыкают… Тут только кажется… скучно… Тут… скучать не приходится… Мы тут… Родину… охраняем… Работаем… как говориться тут… на износ… Себя не жалеем… – продолжал заместитель командира, так, будто никуда не спешил и заготовил большую речь по поводу встречи, желая выцедить ее всю до конца по капле, – Служить… лейтенант… надо хорошо. С толком… С пользой… Выполнять… распоряжения… приказы… Коллектив… у нас… большой… дружный… Командир… человек занятой… За ужином… представишься… Завтра тебе… выходить на первое… боевое дежурство… Он… тебе… все скажет…»
Букин говорил еще какую-то ерунду, тяжело перенося потерю каждого вытолкнутого наружу слова, но, неожиданно, закончил:
«Все… Иди… Я тебя записал… Пропуск получишь…».
До ужина оставалось минут десять. Витя решил вернуться обратно в общежитие к себе в комнату, зафиксировать в дневнике первые впечатления. Дошел знакомой дорожкой до подъезда, проник в сумрак коридора и только добрался до своей двери, как неожиданно в полумраке столкнулся с прапорщиком.
«Вы? Так быстро? Привезли уже макароны?» – улыбнулся он коменданту.
«Какие макароны?» – испуганно вздрогнул Гусякин.
«За которыми надо было ехать, – напомнил лейтенант, – Катер встретили?».
«Ах, эти… – облегченно вздохнул Никитич, – К черту их всех. К черту их макароны… Начальник встречать ездил. Его вызвали, – на ходу соврал, оглянулся по сторонам, понял, что соврал, а также то, что собеседник тоже это понял, но не смутился и быстро выпалил, – Не было меня тут. И ты меня не видел. Ты у нас новичок. Наши порядки не знаешь. Катер у нас старший встречает. А я тут не при чем. И ты тут не при чем. И он тут не при чем».
«И они тут не причем», – решил поддержать шутку Витя.
«Кто сказал? – насторожился прапорщик, – Откуда известно?»
«Да так… – немного смутился молодой человек, – Шутка. Доложил вот о прибытии. Жду ужин».
«Доложил? Кому? Его нет» – стрельнул глазками по сторонам прапорщик.
«Заместителю, кажется. Толстый такой. Капитан. Букин, что ли?», – уточнил Витя.
«Значит, сегодня Букин… Это хорошо. Не нужен тебе ужин. Пошли, – резко распахнул какую-то боковую низенькую дверцу и затолкал офицера в узкую душную кладовку. Включил свет, – Садись, – указал на треногий, шаткий табурет возле полок с постельным бельем, сам сел на опрокинутый набок деревянный ящик. Извлек откуда-то из-под тряпок пол литровую бутылку водки, – Ты наших порядков не знаешь, – повторил, вытирая со лба капельки крупного пота, – Ты новичок. Ты вместо того. Значит, не тот. С тобой можно и выпить. Давай. За знакомство, – шкодливо хихикнул в кулачок, скрутил винтовую пробку и первый отхлебнул добрый глоток крепкого напитка, – На, – протянул гостю, – Выпей с дороги. Устал по дорогам колбаситься. Откуда к нам прибыл? Из Москвы, из Питера, еще откуда?»
«Питерские мы», – улыбнулся лейтенант.
«Питерские – это хорошо, – одобрительно принял сообщение Гусякин, – Питерские нормальные. Сам я с Донбаса. Потомственный шахтер. Но вот видишь, где оказался? Пошел в армию и остался. А Сашок, он был из Рязани. Никого, никого не осталось из земляков… – заметил печально, – Давай, за знакомство».
«Уступаю свою долю вам, – великодушно перекинул очередь молодой человек, – Выпейте на здоровье, товарищ прапорщик. Денек и у вас, видно, был хлопотный».
Не любил Витя водку. Ни вкуса ее, ни сомнительного расслабления, ни самой идеи существования не воспринимал и сторонился. Но иногда пил. Особенно, если того требовали обстоятельства. Все-таки в армию служить шел, понимать надо.
«Так, сынок не годится. Так не правильно. Теперь твой черед. Или ты мне не веришь? Или ты со мною не можешь?» – сощурил подозрительный глазок прапорщик.
«Почему не могу. Могу. Запросто, – Витя почувствовал какую-то проверку, – Только мне после в столовую идти, на ужин. Там говорят, командир должен быть. Не хорошо получится. В первый день. Как я перед ним покажусь?»
«А ты не ходи. Идти туда вовсе не обязательно. Командира нет, если тебя Букин принимал, и сегодня уже не будет. Он к себе уехал. Понял? Там на ночь остался. В логове своем. До утра не покажется. Так что пей, не бойся. У меня и закусочка есть, если ты голодный… – достал он из темного уголочка батончик сырокопченой колбаски и большую краюшку черного хлеба, – Скажешь, проспал ужин, если кто спросит. Устал с дороги. Прилег, уснул. Дело молодое. Понял? Давай. Не тяни. Прокиснет».
Витя обтер влажное горлышко ладонью, приложился, отпил теплой водки добрый глоток, вернул емкость обратно собеседнику. С непривычки чуть не стошнило, но перетерпел. Сглотнул. Слегка замутило.
«Во, это по-нашему, – одобрительно кивнул собутыльник, принимая выпивку, – Спасибо тебе, сынок. Сразу нашего человека видно, – взболтнул, припал к источнику, отпил всласть, даже растрогался от умиления; смахнул хрустальную бусинку слезы с небритой щеки, достал из кармана перочинный ножик, порубал колбаски толстыми кусочками прямо на полке с пододеяльниками, отчекрыжил ломоть хлеба, уложил его сверху колесиками, протянул лейтенанту, – Закуси, сынок, – молвил, – Видишь, до чего дошли. Выпить по-человечески больше уже не можем».
«От чего ж не можем?» – сочувственно поинтересовался Витя, заедая неприятный привкус во рту кусочком колбаски.
«Сразу видно, ничего не знаешь. Эх… – печально вздохнул Гусякин, – Какие времена пошли… Какие времена раньше были… Какая служба… Не служба – малина. Все было путем. Все было на месте. Все как положено. И служба, и жизнь… И все были довольны…»
«И что случилось?» – закинул удочку собеседник.
«Командир какой был… Душа человек… Иной раз зайдешь к нему в кабинет, достанет доброго коньячку. Давай, скажет, Никитич, по одной за здоровье… Накатим… Хорошо… – ударился в сладкие воспоминания прапорщик, – Жаль, вышел человек на пенсию. Этого назначили… Выслужился, его мать. Будто до него у нас службы никакой не было. Учить начал, как уставы читать. Инструкции на свет вытащил. Соблюдать надо, – лицо его сжалось в костяной кулачок, посерело. Он глотнул еще водки, резко закусил, словно зубами прикончил, и продолжил, – Мне что. Мне скоро на пенсию. Это вам дальше служить. Если, конечно, выдержишь… Ему, если что не так, уест сразу. Как волк. И повадки его волчьи. Исподтишка. Молчком. Хвать, кусь и нет… Все. Все изменилось. И люди, и служба. А какая может быть служба, если людей не осталось? Не та… Не та уже служба. Маята одна, беспокойство. Никогда не знаешь, из какой щели вдруг выскочит. Мне что… Мне скоро на пенсию. Сам понимай. Хотя на пенсию еще уйти надо. Дожить. Это при таком-то начальстве. Ничего… Годик, другой протяну как-нибудь и прощай. Ни на день больше тут не останусь. Слышал, какие у нас дела? О-о-о…, – многозначительно поднял он вверх палец, – Закрутили гайки до невозможности. Не продохнуть. Никакой личной жизни народу не оставили. Будто война. А спрашивается зачем? Кому это надо? Какое твое собачье дело, чего человек делает в свободное от работы время? Ты чего суешься? Человек свое отбарабанил. Вопросов к нему нет? Ну, так и свободен. Отстань от него. Может ему на рыбалку пойти хочется, или водки с приятелями попить. Полное имеет право. Конституция позволяет. Нет. Начал докапываться. Кто чего делает в свободное от работы время. Как себя ведет, чем дышит, ка5еи разговоры с кем разговаривает. Пить запретил. Посидеть, выпить нигде стало невозможно. „Это не логично, – говорит, – Не рационально. Нонсенс“. Кто с этим был несогласный, или начал выделываться всех уел. Напрочь. Чем ему Сашка помешал, спрашивается? Подумаешь, дело молодое за девками бегал. Так, что с того? Сам когда-то таким был. Сам, бегал. Нет, и его уесть надо было. Психа из него сделал. Пропал Сашка. Хороший был паренек. К нему бывало зайдешь вечерком, дернешь стаканчик, посидишь, радио послушаешь. Хорошо… Кому мешал Сашка? Молодой был, как ты. Дурной. Говорил ему, уймись, не шали. Служи тихо, ходи по уставу. Дурак. Не послушал. Стал рапорта писать. А его рапорта, кто кроме Кума читал? Вот и пропал Сашка. Не сообразил, как себя вести надо. А ты меня слушай. Ты на ус мотай. Нет усов, мотай на уши. Усы вырастут, перемотаешь. С начальством не спорь. Как велят, делай. Понял?»
Витя согласно кивнул головой.
«Не будешь высовываться, доживешь до пенсии. Как я, – продолжал наставления изрядно захмелевший комендант, – Я всю жизнь не высовывался. Никуда не лез. Есть обязанности – исполняю. Нет обязанностей – сижу тихо, ни во что не суюсь, носа из норы не показываю. Тут все просто. Это же армия. Кто выскочил, того и прикончили. Вас там в училищах этому учат?»
Благодарный слушатель отрицательно покачал головой.
«Вот это и плохо, что вас там жизни совсем не учат. Учат только по уставам шагать, да книжки читать. А жизнь она шире. Почему вот Сашку не научили? Был бы сейчас живой Сашка. Эх, Сашка, Сашка, Сашка – голова дурашка, сидел бы сейчас тут, с нами. Тебе бы он понравился. Хороший паренек. Веселый. Это все я, дурак, виноват. Не остановил вовремя. Нужно было сразу сообразить, чем дело тут пахнет. Сразу, как Пашка пропал. Вот был человек. А я не сообразил. Вот и получи. Та тебе, безмозглый старикашка, – стукнул себя кулачком по лбу, – Но теперь – стал ученый. И потому ты меня, сынок, слушай. Не хочу снова грех на душу брать, – прапорщик наклонился вплотную к молодому лейтенанту и таинственно прошептал тому в самое ухо, – Здесь творятся странные вещи. Никогда не соглашайся на обследование. Пропадешь. Подменят. Понял?»
«Как это подменят?» – удивился Витя.
«Так и подменят. Всех уже подменили. Нормальные же все были мужики. Я же их всех хорошо помню. Мы же с ним сколько лет уже тут сидим на одной кочке. Все было путем. А тут, как оттуда пришли, так все, полный абзац. Не те. Понимаешь. Не те. Морда та, а человек другой. Не тот. Не тот, что был раньше. Разок, только разок сходят в его логово и все. Уже не те. Что они там с ними делают? Я не знаю. Не ходил. Хотя звали. И не один раз. Приходи мол, посмотрим, послушаем. Смекнул. Не пошел. Прикинулся шлангом. Хотя у меня желудок. Все знают. Понимаешь, слабый. Не знаю, как с ним до пенсии дотянуть. Болит зараза три раза на дню. И понос. Понимаешь, замучил меня понос. Каждое утро. Как чаю попью, так сразу понос. Ты, главное, не ходи туда, понял? Даже если пошлют. Даже если прикажут. Сам потом себя не узнаешь…» – прошептал напоследок и рухнул с полки на пал. Пустая бутылка выкатилась из раскрытой руки и, робко позвякивая на неровных стыках половиц, погрузилась в темный уголок кладовки.
Лейтенант попытался приподнять обмякшее тело уснувшего мужичонки, но потом счел за благо оставить того на месте. Куда тащить пьяного прапорщика он понятия не имел. Лишь подложил ему под голову подушку, взятую в верней полки, и осторожно выглянул в коридор.
В общежитии стояла оглушительная тишина. Казалось, каждый шорох отзывается гулким эхом в темных его недрах. Часы показывали полночь. Дверь комнаты оказалась совсем рядом. Воровато оглядываясь по сторонам, Витя прокрался до нее три метра, сунул в замок ключ и обнаружил, что она вовсе не заперта.
«Проходите, Мухин, – последовала властная команда и включился свет, – Я вас уже пять минут жду. Вы где были?»
Перед ним стоял высокий, статный майор. Гармонично сложенное, не выражающее никаких эмоций лицо. Пронизывающий взгляд стальных, серых глаз. Глухо застегнутый китель. Тройная планка боевых наград.
«У вас дверь не заперта, – пояснил он, опережая застывший от удивления вопрос на губах лейтенанта, – Моя фамилия Глумов. Я командир части. Ваши документы я видел. Хотел взглянуть на вас лично. Почему отсутствовали на ужине? Завтра у вас первое боевое дежурство. Подъем в семь ноль-ноль. Вы что, пили?»
Вопрос как острие рапиры вонзилось в грудь молодого офицера.
«Только не врать, – снова опередил он застигнутого врасплох подчиненного, – Отвечать. Пили?»
«Да… так… тут… ерунда… по случаю… знакомства… я… только чуть-чуть… по глоточку…» – смущенно пролепетал Витя.
«Точнее. С кем пили? Не мямлить. Отвечать. Стоять смирно. Кто угощал! Быстро», – привычно скомандовал майор.
«Да, я так… – подкатился к горлу колючий комок, – Я не хотел… С дороги… Устал… – он попытался протолкнуть его внутрь, но предательский стыд растопырился посреди шеи, вцепился железными пальцами в бронхи, перехватил дыхание и полез наружу, царапая глотку и заливая краской побледневшие щеки, – Это как-то случайно получилось… – начал откашливаться Витя, – Спонтанно… Само собой… Символически…».
«Кто угощал? Отвечать. Быстро!» – последовала жесткая команда, как кнут стегнул по спине. Неожиданно, хлестко. Даже в голове зазвенело.
«Комендант угостил…», – вырвалось вдруг наружу и сразу же стало легко и свободно. Витя обмяк и покраснел еще больше. Не потому, что осознал свой проступок. Ничего особо предосудительного он в этом не видел. В армии всегда пили. Ему стало стыдно самого себя за то, что он так быстро сдал своего нового знакомого.
«Гусякин. Так… Опять начал пить… Я же запретил. Ладно… Вас, Мухин, на первый раз прощаю. Предупреждаю, в следующий раз последует самое суровое взыскание. Плохо начинаете, лейтенант. Все. Отбой. Спокойной ночи», – майор решительно вышел из комнаты и железными шагами загромыхал в гулком коридоре. И каждый удар его сапога эхом отзывался в голове Вити убийственным словом «сдал», «сдал», «сдал».
«Дурак, какой же я дурак!» – воскликнул он и рухнул не раздеваясь на койку.
* * *
Первое боевое дежурство прошло, вопреки ожиданиям, как-то серо, обыденно, будто на тренажере. По его окончанию у Вити даже возникло ощущение, словно он очутился внутри огромного механизма, где каждая деталь находится на своем точно определенном месте и выполняет исключительно только ей заданную функцию. Подвижные шестеренки, облаченные в военную форму, настолько четко следовали всем предписаниям многочисленных инструкций и наставлений, что ему, только что прибывшему из училища, стало не по себе от ощущения холодного прикосновения идеально выстроенной системы.
«Как же они тут живут? – задал он себе вопрос, – Так же совершенно невозможно. Или они не люди?»
На людей в привычном его понимании новые сослуживцы действительно во время работы походили мало. С теми немногими офицерами, с кем удалось столкнуться на первом дежурстве, за все двадцать четыре часа самого тесного казалось бы общения не удалось перекинуться и парой слов на внеслужебную тему. Их словно ничего кроме параметров заданной обязанности больше не интересовало. Они даже неодобрительно пресекали любые попытки отвлечь их посторонними разговорами. Витя так и не понял, опасались они нарушить установленные жесткие предписания инструкций, или настолько сознательно относились к исполнению своих обязанностей, что даже не допускали мысли хоть на секунду переключить внимание на иные сюжеты, кроме определенных. Казалось, сообщи им в этот момент, что умер их самый близкий человек, они и бровью не поведут, продолжая нести службу, как ни в чем не бывало. Это столь разительно отличалось от той, недавно оставленной бесшабашной курсантской среды, что полностью обескураживало и в какой-то степени разочаровывало.
«Роботы они что ли? Или это служба на них так действует? – предположил он, – Или это они на меня хотят произвести впечатление? Неужели и я со временем таким стану?»
Дежурство завершилось спокойно. В штатном режиме. Все новые знакомые сразу разошлись в разные стороны по каким-то своим очень срочным и неотложным делам, как тараканы по щелям разбежались. Только вознамерился Витя кого-нибудь по дороге зацепить дружественным разговором, как от каждого и след простыл. Общаться, кроме женщин на общежитской кухне, стало не с кем. Но те с первой же встречи вызвали у молодого человека некоторую настороженность своим излишне развязным, почти нахальным поведением. Словно только что из одной с ним пастели выбрались.
Не задерживаясь возле мест общественного скопления, он быстро прошмыгнул в свою комнату, заперся изнутри и упал на кровать. Непривычная усталость навалилась на плечи. Даже есть не хотелось.
«Совершенно бездарно потраченное время, – промелькнула в голове последняя мысль, – Если каждый день будет таким, то до истины я доберусь не скоро».
Глаза слиплись, и он уснул.
Суждение оказалось пророческим. Последующие дни не принесли никакой ясности в разрешение поставленной перед ним задачи. Записи в дневнике изо дня в день пестрели одинаковыми фразами: «Ничего существенного», «Поговорить не удалось», «Едва обмолвились парой слов». Четко распределенные между сослуживцами функции не оставляли никакого времени для свободного общения, так что никого толком расспросить о пропавших офицерах Витя за целый месяц напряженной службы так и не сумел. Не помогли ни замкнутые пространства, ни дружелюбная наивность новичка, ни специально расставленные в разговоре логические ловушки. Мало кто изъявлял желание касаться неприятной, возможно – запретной, темы, или, тем более, обсуждать что-то с малознакомым, темным, непроверенным человеком. Кто его знает, кому он затем передаст подробности разговора?
Дальше загадочного поучения Гусякина, прозвучавшего в первый день в сумраке тесной бельевой кладовки, расследование за три недели ничуть не продвинулось. Самого коменданта подцепить на продолжение разговора оказалось делом весьма затруднительным. Не то прапорщик с того дня намеренно избегал встречи с молодым офицером, не то маршруты их передвижений по ограниченной территории никак не могли пересечься в одной точке, только не удавалось отловить вездесущего Никитича, и на все Витины ухищрения он не попадался. Ни смена белья, ни преднамеренно разбитый графин, ни поданная жалоба на отсутствие горячей воды в общежитии – не поспособствовали организации такой встречи. Всякий раз приходилось разбираться с кем-то из его специально направленных многочисленных подчиненных из рядового начальствующего состава. Видимо, здорово прапорщику досталось на следующий день от грозного командира за вечернюю попойку. Говорили даже, что он несколько дней отлежал дома с жалобами на обострение болей в желудке. Правда, попытки навестить его также не увенчались успехами, несмотря на то, что он проживал в этом же корпусе на втором этаже. Дверь постоянно оказывалась закрытой и внутри комнаты царила напряженная тишина. Хотя его блестящая залысина несколько раз промелькнула в проеме раздаточного окна столовой. Один раз во время завтрака и два раза за обедом. Но догнать прапорщика или заметить, куда юркнуло его маленькое тело, Витя не успел. Слишком многочисленными оказались потаенные местечки в гарнизонной застройке и обширными возложенные на коменданта обязанности.
Достойной замены общительному Гусякину также не находилось. Люди, собранные здесь в одной точке с разных концов света, несмотря на всю кажущуюся простоту установления контакта, оказались настолько замкнутыми и зацикленными на работе, что оставалось только удивляться тому, как они до сих пор не покрылись железом и не перешли в питании с котлет на батарейки. Все их разговоры даже за столом и в свободное от службы время непременно сводились к локации, волнам, параметрам приборов, техническим характеристикам некогда зафиксированных целей. Даже такая привычная тема, как бабы, несколько раз брошенная на круг, встретилась ими как-то настороженно, с некоторым недоумением, будто поднял ее человек весьма недалекий и она не достойна того, чтобы тратить на нее драгоценное время.
«Как же вы тут проводите свободное время?» – поинтересовался как-то молодой офицер, сидя в сугубо мужской компании на улице в курилке.
«Читайте большие специальной литературы. Повышайте профессиональный уровень, – последовал незамедлительный совет старших товарищей, – У нас тут прекрасная библиотека».
«А кино?» – напомнил лейтенант о существовании иных ценностей культуры.
Собеседники снисходительно усмехались: «Эх, молодость…» – отразилось на их лицах.
Пришлось Вите искать иные подходы к их внутреннему миру. Но с какой бы стороны он не заходил, какую бы не затрагивал в разговоре тему, всякий раз натыкался на непонятную отчужденность, переходящую в странную зацикленность на рабочей сфере. Они очень легко шли на контакт, но столь же стремительно срывались и уходили в сторону, как только речь заходила о чем-то отличным от службы. Словно боялись показать себя, приоткрыть, высказать свое мнение о том, оставленном за бетонным забором ином мире. И причина такого странного поведения оставалась пока загадкой.
«Что их здесь держит? Что объединяет? Работа? Стремление оказаться полезным? Отложенный во времени личный интерес? – задавался вопросами Витя, – Или их всех настолько жестко выстроил новый начальник? Но как он этого сумел добиться? Что он такого смог с ними сделать? Неужели они все так сильно его боятся? Но на одном страхе такого результата достичь невозможно. Они вполне искренни в своем стремлении служить. Что им бояться? Максимально на что он способен, это отправить их в отставку? Так это только воплощение мечты нормального человека. Это же не часть, это какая-то одна, большая, боевая машина. Неужели это все наглядное проявление профессиональной деформации личности? Как такое могло произойти, что в одном месте собралось так много трудоголиков? Кто их собрал? И вообще какой может быть интерес так долго тут находиться? В этом забытом Богом месте? Они же обычные на первый взгляд люди. Может быть, это такой способ преодолеть тоску? Защитная реакция организма? Уйти с головой в работу, и напрочь забыть о том, что где-то там, далеко за горами и за лесами находится большой, шумный, разноцветный мир. Жизнь тут действительно убийственно однообразна и скучна. Или я еще что-то не знаю, и их всех объединяет нечто большее, чем просто служба?..»
Каким далеким казался теперь тот другой мир, отделенный тысячью километрами лесов и непроходимых болот. На вершине сопки, словно на острове, раскинулась большая поляна огражденная высоким бетонным забором с колючей проволокой. Душная столовая, наушники и серая стена радара, нацеленная в небо. В свободное от дежурств время топографические карты, инструкции, учебники и здоровый молодой организм, требующий выхода излишней энергии. Полное одиночество. Комары, сосны и высокое беспредельное небо. В километре от КПП узкая речушка с пескарями. Дальше по извилистой, лесной, пыльной дороге – небольшая деревушка под грустным названием Урумы. Там есть магазин. В нем продается водка. Но это запретный плод для всякого сюда входящего. Туда выход настрого запрещен. Только иногда, по воскресеньям можно посетить бесплатное кино в клубе организованное за счет местного сельскохозяйственного предприятия и то не всем.
Единственные доступные развлечения в свободное от службы время это бильярд в помещении спецназа и охота с рыбалкой для тех, кто понимает толк в таком виде отдыха. Если не женат, и все время не думаешь о работе, то с ума можно сойти от безделья. Немудрено, что все офицеры только о ней и говорят. Кому охота с тоски повеситься?
Оставалось, правда, еще одно развлечение, то самое, на чем погорел лейтенант Головин. Офицерские жены с тоскливыми глазами так и шныряли по территории части, не зная к кому еще можно пристроиться, утолить голод, пощекотать нервы, заплести душещипательную интригу. Но Витя не относил себя к любителям данного вида спорта. Не его вид. Шашни, не шашки, умом сильно не блеснешь. Тут нужен иной навык и совершенно определенная направленность мысли. Хотя нужную информацию, таким образом, вполне, подсобрать можно. В кино это здорово получалось у маститых шпионов. Но они там все такие красавцы, обаяшки, проныры. Только глазом моргни, любая поведется. А что делать если тело мешковато, подслеповато, местами толстовато, чуть-чуть коротковато, немного непропорционально? Если лицо больше напоминает подушку: носик пуговкой, глазки маленькие, а большие, неровные зубы выпирают из-под верхней, пухлой губы? Как подступиться? Как начать? Так, чтобы не стало мучительно больно? И потом внимание на него всерьез обратила только одна, не очень симпатичная дама бальзаковского возраста. Видимо, среди других офицеров она вообще не пользовалась Никакой популярностью. Прямо таки глаз с первого же дня на молодого лейтенанта положила. Сначала постоянно в коридоре встречалась. Притрется, улыбнется, губищи большие, зубищи желтые, – мороз по коже. Ее одеколоном весь барак пропах. Такой сильный запах, что вонь от уборной перешибает. И всякий раз в душевую заглядывала, когда он там мылся. Просунет голову в дверь: