Aleksey Nik Не́жить

Дружинник из города

Изба старосты Власа стояла в самом центре Ольшанки, самая большая в деревне, с резными наличниками и высоким крыльцом — знак того, что род Власа держал власть не первое поколение. Когда Услада подошла, во дворе уже стоял чужой конь, гнедой, породистый, каких в деревне отродясь не водилось.

— Гость у Власа, — заметил стоявший неподалёку мужик, чинивший плетень. — Дружинник из города, говорят. Прислали разбираться, что тут за нечисть завелась.

Услада замедлила шаг. Появление дружинника меняло дело — теперь придётся не только скрывать поход в Навий лес от старосты, но и от человека, чья должность обязывала вмешиваться во всё необычное.

Она поднялась на крыльцо, постучала. Дверь открыла жена старосты, полная женщина с встревоженным лицом.

— Услада? Что тебе?

— Влас звал меня после полудня.

— Заходи, заходи. Только он не один, у него человек от князя сидит.

В горнице за столом действительно сидели двое — Влас, всё такой же грузный и неспешный, и молодой мужчина в дорожной одежде, но с выправкой военного человека: прямая спина, коротко стриженная борода, у пояса — меч в потёртых ножнах, повидавших не одну дорогу.

— А, дочь знахарки, — сказал Влас, кивая на лавку напротив. — Садись. Это Ярополк, дружинник из княжьего города. Прислан разобраться с тем, что у нас творится.

Ярополк окинул Усладу быстрым, оценивающим взглядом — таким смотрят на человека, пытаясь понять, представляет ли он опасность или пользу.

— Слышал, ты вчера ночью была на кладбище, — сказал он без предисловий. — Расскажи, что видела.

— А ты сам кто такой, чтобы я тебе рассказывала?

— Ярополк, дружинник князя Твердислава. Направлен разобраться со слухами о нежити в здешних краях — говорят, целая деревня в панике из-за пустой могилы и воющих мертвецов.

— Не слухи это, — сказала Услада тихо. — Я своими ушами слышала голос матери с кладбища. И тётка Гостена слышала тоже.

— Голоса на кладбище ночью можно объяснить десятком способов, ни один из которых не требует нежити, — сказал Ярополк без насмешки, но твёрдо. — Ветер в дуплах старых деревьев, дикие звери, обман слуха с перепугу.

— А пустой гроб — это тоже ветер?

Ярополк промолчал, и это было красноречивее любого ответа.

— Раскопанная могила — дело серьёзное, — сказал он наконец. — Но чаще всего за такими случаями стоят живые люди — либо воры, что промышляют мертвыми телами для колдовских снадобий, либо просто злая шутка недоброжелателей. Прежде чем говорить о нежити, я должен исключить все обычные причины.

— Исключай, сколько угодно, — сказал Влас, барабаня пальцами по столу. — Только пока ты исключаешь, деревня в страхе, а люди требуют защиты. Я послал за тобой не для того, чтобы ты сомневался в очевидном.

— В очевидном, старейшина, я и сам сомневаюсь до тех пор, пока не увижу собственными глазами, — отрезал Ярополк. — Такова моя служба.

Услада наблюдала за этой перепалкой, отмечая про себя — Влас держится напряжённо, слишком напряжённо для человека, обеспокоенного лишь порядком в деревне. Пальцы его выбивали дробь по столу быстрее, чем того требовал разговор, а взгляд то и дело метался к окну, в сторону кладбища.

— Влас, — сказала она, пользуясь паузой, — ты хотел о чём-то со мной поговорить.

Староста бросил быстрый взгляд на Ярополка, потом на Усладу.

— Верно. Хотел спросить, знаешь ли ты что-нибудь о делах твоей матери, что могло бы объяснить случившееся. Травы какие-нибудь особые она хранила, снадобья, может, кому-то долг оставила, за которым могли явиться недобрые люди.

Это была явная попытка направить разговор в сторону обыденного объяснения — того самого, о котором говорил Ярополк.

— Ничего такого не знаю, — соврала Услада, глядя старосте прямо в глаза. — Мать была обычной знахаркой. Лечила хвори, принимала роды, только и всего.

Влас выдержал её взгляд, но что-то в его лице дрогнуло — едва заметно, у самых уголков глаз.

— Тогда ступай домой, скорби спокойно. Мы с Ярополком сами разберёмся, что здесь происходит.

— Я хочу побыть одна пару дней, — сказала Услада, вставая с лавки. — Не хочу, чтобы люди в деревне глазели на дочь той, чья могила пуста, и шептались за спиной.

— Разумно, — согласился Влас чуть поспешно. — Заприся дома, никуда не выходи ночами, пока мы не разберёмся с этим делом.

— Как скажешь, староста.

Она направилась к выходу, но у самой двери Ярополк окликнул её:

— Постой.

Услада обернулась.

— Тот оберег, что у тебя за пазухой, — сказал дружинник, — откуда он у тебя?

Услада похолодела внутри, но не подала виду.

— Какой оберег?

— Костяной, на шнурке. Заметил, как ты его нащупывала под рубахой, пока сидела здесь.

Влас резко поднял голову, глаза его сузились.

— Покажи, — потребовал он.

У Услады не было выбора — отказ выглядел бы куда подозрительнее, чем короткий показ. Она вытащила оберег, стараясь держать его так, чтобы не видно было всех деталей резьбы.

— Материнский оберег, — сказала она. — От сглаза.

Влас протянул руку.

— Дай посмотреть.

— Он мне дорог, староста. Не хочу, чтобы чужие руки его трогали.

— Дай сюда, — повторил Влас жёстче, и в его голосе прозвучало что-то похожее на страх, тщательно скрываемый за приказным тоном.

Ярополк, наблюдавший за этой сценой, вмешался неожиданно на стороне Услады.

— Оставь девушку в покое, староста. Материнская память — дело святое, не нам в неё лезть без причины.

Влас бросил на дружинника недовольный взгляд, но руку опустил.

— Иди, — буркнул он Усладе. — И держись подальше от кладбища по ночам, ясно тебе?

— Ясно, — ответила Услада и вышла, чувствуя спиной тяжёлый, внимательный взгляд старосты.

На улице её нагнал Ярополк — вышел следом почти сразу, придерживая шаг рядом с ней.

— Ты соврала там, внутри, — сказал он без обиняков.

— О чём?

— О том, что не знаешь ничего особенного про мать. У тебя лицо не умеет врать, девица. Дёргается уголок губ, когда говоришь неправду.

Услада остановилась, посмотрела на него внимательно.

— А тебе какое дело до правды или лжи дочери знахарки?

— Такое, что меня прислали разбираться с нежитью, а не с деревенскими сплетнями. И тот оберег, что ты прячешь, — не простая безделица от сглаза. Я видел похожие знаки в старых книгах, что хранятся в княжьей библиотеке. Это печати старых культов, тех, что чтили богов до крещения.

Услада почувствовала, как внутри всё сжимается — этот чужак, присланный из города, знал больше, чем должен был.

— Ты много читал для простого дружинника, — заметила она осторожно.

— Я не всегда был дружинником. — Ярополк на мгновение отвёл взгляд, будто вспоминая что-то, о чём не любил говорить. — Прежде чем взять меч, я три года провёл при монастырской школе, где учился грамоте и слушал рассказы старых монахов о временах до крещения Руси. Многие вещи, которые обычные люди считают сказками, я знаю не понаслышке.

— И что ты знаешь про такие печати?

— Что их ставили на могилы тех, кто уходил не обычной смертью, а по особому обряду. Жертвенному обряду.

Услада промолчала, но молчание её было красноречивее слов.

— Твоя мать была такой жертвой, верно? — тихо спросил Ярополк. — Поэтому её могила пуста, и поэтому по деревне бродит нежить.

— Если ты уже всё знаешь, зачем спрашиваешь?

— Затем, что знать и слышать подтверждение — не одно и то же. И затем, что если я прав, то дело куда серьёзнее, чем просто разграбленная могила, и мне нужно понимать, с чем я имею дело, прежде чем действовать.

Услада огляделась — улица была пустой, все ещё толпились у избы, обсуждая утренние события.

— Хорошо, — сказала она наконец. — Расскажу тебе то, что знаю. Но не здесь, на виду у всей деревни. И не потому, что доверяю тебе, а потому что мне нужна помощь, а ты, похоже, единственный человек, кроме деда Ждана, кто способен воспринять это всерьёз.

— Где тогда?

— На выгоне, за околицей, через час. И приходи один, без Власа.

Ярополк кивнул, не задавая больше вопросов, — качество, которое Услада невольно оценила.

— Буду.

Она пошла прочь по улице, чувствуя, как впервые за это утро на душе стало чуть легче — не оттого, что беда миновала, а оттого, что теперь у неё было на одного союзника больше. Хотя доверять этому союзнику полностью она пока не решалась — слишком уж быстро и слишком уж много он знал для случайного дружинника, посланного разбираться со слухами о нежити.

КОНЕЦ ГЛАВЫ

Первая жертва

Выгон за околицей зарос густой некошеной травой — сюда пастухи гоняли скот только по весне, а к середине лета трава здесь стояла по пояс, скрывая идущего почти по грудь. Услада пришла первой, села на старый пень у края леса и стала ждать.

Ярополк появился спустя четверть часа, без коня, пешком, как она и просила.

— Никто не видел, как я ушёл, — сказал он, садясь напротив, на поваленное бревно. — Рассказывай.

Услада рассказала всё — про уговор с Мореной, про мать, что вызвалась данью, про незавершённый обряд и про то, что осталось всего две ночи, чтобы закрыть открывшуюся дверь между мирами.

Ярополк слушал молча, не перебивая, и лицо его становилось всё серьёзнее.

— Значит, староста знает про это, — сказал он, когда она закончила. — И молчит.

— Дед Ждан говорит, что род Власа хранит эту тайну поколениями. Что дед самого Власа заключал предыдущий уговор.

— Тогда понятно, почему он так занервничал из-за твоего оберега. — Ярополк потёр подбородок. — Он боится, что если правда выйдет наружу, вся деревня узнает, какую цену платили их предки за спокойствие. И боится ещё больше, что новый уговор придётся заключать при его старейшинстве.

— Дед Ждан сказал то же самое.

— И вы собираетесь идти в этот Навий лес сегодня ночью?

— Да. Мирко идёт со мной.

Ярополк помолчал, разглядывая рукоять своего меча.

— Я тоже пойду.

— Ты веришь во всё это? — спросила Услада с удивлением. — Час назад ты говорил старосте, что сомневаешься в очевидном.

— Я говорил это при Власе, потому что не доверяю ему. Но я не идиот, девица. Оберег в твоих руках — подлинная древняя вещь, не подделка. Пустая могила без следов взлома или подкопа снаружи. Странное поведение всей деревни, особенно старосты. Всё это складывается в картину, которую сложно объяснить обычным колдовством живых людей.

— И тебе не страшно идти против того, во что ты не веришь до конца?

— Мне поручено разобраться с нежитью в этих краях. Если я откажусь идти туда, где, возможно, кроется корень беды, из страха или сомнений — грош цена мне как дружиннику.

Услада посмотрела на него с новым уважением.

— Хорошо. Встретимся у изгороди Мирко, как стемнеет.

Они разошлись — Ярополк вернулся в деревню первым, Услада выждала ещё немного, чтобы не идти следом за ним и не вызвать подозрений. Когда она наконец поднялась с пня, солнце уже клонилось к закату, окрашивая небо в тревожный багровый цвет.

Домой она вернулась, когда тётка Гостена уже хлопотала у печи, готовя нехитрый ужин.

— Где ты была весь день? — спросила тётка, не поднимая глаз от котелка.

— У старосты. Потом гуляла, думала.

— Влас что-то говорил про дружинника из города?

— Говорил. Приехал разбираться с нежитью.

Гостена перекрестилась.

— Дай Бог, чтобы разобрался поскорее. Люди в деревне уже боятся из домов выходить.

Услада села за стол, взяла ложку, но есть не хотелось — мысли крутились вокруг предстоящей ночи и того, что ждёт их в Навьем лесу.

— Тётка, — сказала она осторожно, — а ты знала про уговор моей матери с Мореной?

Гостена замерла, ложка застыла на полпути ко рту.

— Откуда ты знаешь это слово?

— Дед Ждан рассказал. Про древний договор, про дань раз в поколение.

Тётка медленно опустила ложку, лицо её посерело.

— Я подозревала. Твоя мать в последний месяц вела себя странно — уходила ночами куда-то, возвращалась под утро, молчаливая, будто прощалась с чем-то. Я спрашивала, куда ходит, она отвечала — по травы, да только не так собирают травы, как она собиралась, будто на праздник наряжалась, а не в лес по грибы.

— Почему ты мне не сказала?

— Она сама просила молчать. Говорила, что придёт время, я сама всё пойму, когда надо будет. — Гостена вытерла глаза уголком платка. — Не думала я, что время придёт так скоро и так страшно.

За окном сгущались сумерки. Услада отодвинула нетронутую миску.

— Мне нужно идти, тётка.

— Куда?

— В лес. Закончить то, что мать не успела.

Гостена вскочила, схватила её за плечи.

— Нет! Ты не пойдёшь туда, слышишь? Я не отпущу тебя, не потеряю ещё и тебя после сестры!

— Если я не пойду, — тихо сказала Услада, глядя тётке прямо в глаза, — через две ночи граница откроется полностью, и вся нежить, что копилась там веками, хлынет в деревню. Погибнут все — ты, Мирко, соседи, вся Ольшанка. Ты этого хочешь?

Гостена отпустила плечи Услады, руки её дрожали.

— Я хочу, чтобы ты осталась жива.

— Я тоже этого хочу. Поэтому и иду — чтобы остаться живой, а не ждать, пока смерть сама придёт за мной вместе со всеми остальными.

Тётка долго молчала, потом кивнула, слёзы текли по её щекам беспрепятственно.

— Возьми хотя бы поесть с собой. И оденься теплее, ночи в лесу холодные, даже летом.

Пока Гостена собирала узелок с едой, за окном послышался топот бегущих ног, и кто-то заколотил в дверь так сильно, что засов задребезжал.

— Открывайте! — раздался задыхающийся голос. — Скорее, беда!

Услада отодвинула засов. На пороге стоял младший сын кузнеца, брат Мирко, лет двенадцати, бледный, с широко раскрытыми от ужаса глазами.

— Что случилось? — спросила Услада, чувствуя, как холодеет сердце.

— Мирко… — выдохнул мальчик. — Мирко пропал. Пошёл вечером за водой к колодцу и не вернулся. Отец искал, весь двор обошёл — нигде нет. А у колодца… у колодца кровь на срубе, и ведро в воде плавает, брошенное.

У Услады подкосились колени во второй раз за этот день.

— Веди меня туда, — сказала она, хватая накидку. — Немедленно.

КОНЕЦ ГЛАВЫ

Голос из колодца

У колодца на краю кузнецовского двора уже собралась небольшая толпа — кузнец Радим с факелом в руке, несколько соседей, встревоженная жена кузнеца, прижимавшая к себе младшего сына. Ярополк тоже был здесь — видимо, услышал шум и прибежал одним из первых.

— Что нашли? — спросила Услада, подбегая.

Кузнец указал факелом на деревянный сруб колодца. На нём действительно темнело несколько пятен, ещё не высохших, а рядом, зацепившееся за край, висело перевёрнутое ведро с оборванной верёвкой.

— Кровь, — сказал Радим глухим голосом. — Мирко пошёл за водой перед ужином, я сам его послал. Через четверть часа хватились — нет его. Пошёл искать, а тут вот это.

Ярополк наклонился над срубом, внимательно осмотрел пятна, потом заглянул в саму глубину колодца.

— Дайте ещё факел, — сказал он.

Кто-то протянул горящую лучину. Ярополк опустил её пониже, вглядываясь в темноту колодца.

— Воды на дне немного, — сказал он. — Тела не вижу. Но верёвка оборвана не чисто — будто её перетёрли о край, а не обрезали ножом.

— Может, он упал и утонул? — предположил кто-то из соседей.

— Тогда где тело? — Ярополк выпрямился. — В такой мелкой воде тело не могло раствориться или уплыть незамеченным.

Услада подошла к самому срубу, вглядываясь в темноту внизу. Оттуда, из глубины, тянуло сыростью и ещё чем-то — тем же затхлым, могильным запахом, что она почувствовала прошлой ночью на кладбище.

— Мирко! — позвала она в колодец. — Мирко, ты меня слышишь?

Эхо её голоса ушло вниз и растворилось где-то в темноте. Ответа не было.

— Услада, отойди оттуда, — тихо сказал Ярополк, беря её за локоть.

— Он мог быть жив, — возразила она, не отходя. — Мог упасть, ушибиться, не отозваться сразу.

— Или его туда затянуло что-то, чему нужен ещё один, кто на зов откликнется.

Услада замерла, вспомнив предупреждение деда Ждана — не откликаться на зов, звучащий знакомым голосом, если не видишь, кто зовёт.

Из глубины колодца донёсся звук — тихий, едва различимый шорох, будто что-то шевелилось в воде на самом дне.

— Слышали? — прошептала жена кузнеца, прижимая сына ещё крепче.

Все замолчали, прислушиваясь. Звук повторился, на этот раз отчётливее — плеск воды, а следом — слабый, придушенный голос, доносящийся будто издалека, из-под толщи земли:

— Помогите…

Это был голос Мирко.

— Он жив! — крикнул Радим, бросаясь к колодезному вороту. — Верёвку, живо, кто-нибудь принесите новую верёвку!

Один из соседей побежал к сараю. Услада, не дожидаясь верёвки, перегнулась через сруб.

— Мирко, держись, мы вытащим тебя!

— Услада… — донёсся снизу тот же слабый голос. — Помоги…

Ярополк резко схватил её за плечи, оттащил от сруба.

— Не отвечай ему.

— Он ранен, он зовёт меня!

— Голос идёт снизу, из самой глубины колодца, куда обычному человеку не провалиться — там же вода едва по колено, судя по тому, что я видел. Настоящий Мирко, если бы упал, кричал бы ближе к поверхности, а не из самых недр.

Услада замерла, чувствуя, как страх и разум борются внутри неё.

— Значит, это не он?

— Не знаю точно. Но осторожность сейчас важнее спешки.

Соседи принесли верёвку, привязали к вороту, стали спускать вниз пустое ведро на разведку. Радим держал факел над срубом, вглядываясь в темноту.

— Мирко, сынок, — позвал он дрожащим голосом, — привяжись к ведру, если можешь, мы тебя вытащим!

Снизу снова донёсся голос — теперь он звучал иначе, чем прежде, будто в нём проступала вторая, более низкая нота, накладывающаяся на первую:

— Отец… холодно мне… помоги…

Радим дёрнулся к вороту, но Ярополк перехватил его руку.

— Постой, кузнец. Что-то здесь неладно.

— Мой сын там, внизу, зовёт меня! Пусти!

— Именно поэтому и постой. Разве твой сын называл бы тебя "отец", а не "тятя", как обычно?

Радим замер, взгляд его заметался — и Услада увидела, как правда медленно доходит до него, вытесняя отцовский страх холодным осознанием.

— Он всегда звал меня тятей, — прошептал кузнец. — С малых лет.

Из колодца донёсся ещё один звук — уже не голос, а низкое, утробное рычание, от которого у всех, кто стоял рядом, волосы встали дыбом. Потом что-то тяжело плюхнулось в воду на дне, будто крупное тело перевернулось или задвигалось.

— Отходим, — скомандовал Ярополк, вытаскивая меч из ножен. — Все отходят от колодца, живо!

Толпа отхлынула на несколько шагов. Ярополк остался ближе всех, меч наготове, глаза прикованы к тёмному зеву колодца.

— Мирко, — тихо позвала Услада, доставая из-за пазухи узелок трав, что дал ей дед Ждан, — если ты там, если ты настоящий — дай знак, который знаем только мы двое.

Тишина. Потом, спустя долгую, тяжёлую паузу, снизу донёсся голос — на этот раз слабый, дрожащий, без прежней утробной ноты, звучащий как настоящий, испуганный Мирко:

— Яблоки… у деда Кузьмы… помнишь?

У Услады отпустило в груди от облегчения.

— Это он! — крикнула она. — Это настоящий Мирко, тяните его!

Соседи бросились к вороту, начали спешно спускать ведро с привязанной верёвкой пошире, чтобы человек мог ухватиться. Через несколько долгих минут, показавшихся вечностью, из глубины показалась мокрая, дрожащая рука, вцепившаяся в край сруба.

— Тяните! — крикнул Ярополк, хватая эту руку и помогая подняться.

Из колодца, весь мокрый, перепачканный илом, дрожащий крупной дрожью, вылез Мирко — живой, но с диким, затравленным взглядом человека, только что видевшего что-то, чего лучше было бы не видеть.

Радим бросился к сыну, обнял, не обращая внимания на грязь и воду.

— Сынок, живой, слава богам, живой!

Мирко цеплялся за отца, всё ещё не в силах говорить, зубы его стучали то ли от холода, то ли от пережитого ужаса. Услада подошла ближе, накинула на плечи друга свою тёплую накидку.

— Что там было, Мирко? — спросила она тихо. — Что тебя утащило?

Мирко поднял на неё глаза, полные страха.

— Не тебя оно звало сначала, — прошептал он. — Меня. Твоим голосом. Голосом твоей матери. Сказало, что ты упала в колодец, что нужна помощь. Я перегнулся посмотреть — и меня будто дёрнули за ноги, потянули вниз, в темноту.

— А потом?

— Потом там, внизу… — Мирко зажмурился, будто пытаясь стереть воспоминание. — Там было лицо. Не человеческое. Белое, распухшее, с пустыми глазницами, и оно улыбалось, Услада, оно улыбалось, глядя на меня, как на еду.

Ярополк, вложив меч обратно в ножны, присел рядом с Мирко.

— Как ты выбрался?

— Не знаю. Оно вдруг отпустило меня, будто испугалось чего-то. Или потеряло интерес.

Услада вспомнила момент, когда назвала настоящий отзыв, известный только им двоим — про яблоки деда Кузьмы. Может быть, именно попытка твари подделать голос, не зная истинного отклика, и заставила её на миг ослабить хватку.

— Радим, — сказал Ярополк, поднимаясь, — колодец нужно завалить камнями до утра. Никому больше не подходить к нему ночью.

— А как же вода? — растерянно спросил кузнец.

— Придётся ходить к соседскому колодцу, пока мы не разберёмся, что здесь творится. — Ярополк повернулся к Усладе. — Времени у нас теперь ещё меньше, чем ты думала. Если тварь из-под земли уже добралась до колодца в центре деревни, значит, граница слабеет быстрее, чем говорил твой дед Ждан.

Услада кивнула, чувствуя, как решимость вытесняет страх.

— Тогда идём в лес сегодня же, не дожидаясь полуночи.

— А Мирко? — Ярополк взглянул на дрожащего, ещё не оправившегося юношу. — Он в таком состоянии не пойдёт с нами.

— Пойду, — прохрипел Мирко неожиданно твёрдо, поднимаясь на ноги, несмотря на дрожь в коленях. — Пойду, потому что теперь знаю, с чем мы имеем дело. И потому что не хочу, чтобы то, что чуть не сожрало меня в колодце, добралось до кого-то ещё в этой деревне.

Радим попытался возразить, удержать сына, но Мирко твёрдо покачал головой.

— Я иду, отец. Прости, но иду.

Услада посмотрела на друга с благодарностью и тревогой одновременно — тревогой за то, что придётся вести в опасный лес человека, только что вырванного из лап смерти, и благодарностью за то, что он всё же решил идти.

— Тогда собираемся, — сказала она. — Сумерки почти сгустились. Пора выступать к Навьему лесу.

КОНЕЦ ГЛАВЫ

Дорога в Навий лес

Они вышли из деревни, когда небо потемнело окончательно и на нём высыпали первые звёзды. Впереди шла Услада с костяной печатью на шнурке поверх рубахи и узелком трав деда Ждана за пазухой. Следом, всё ещё бледный после пережитого, но упрямо державшийся на ногах, шагал Мирко с топором кузнеца в руках — единственным оружием, которое отец согласился ему дать. Замыкал шествие Ярополк с обнажённым мечом наготове.

— Знаешь дорогу? — спросил Ярополк, когда деревенские избы остались позади и впереди встала тёмная стена леса.

— Дед Ждан сказал — тропа начинается от старой мельницы, дальше идёт вдоль ручья до чёрного дуба, — ответила Услада. — Он сам не раз ходил этим путём, пока не ослеп.

— А если тропа заросла или изменилась?

— Тогда пойдём по ручью. Вода не врёт, куда течёт — туда и путь.

Они миновали заброшенную мельницу, чьё колесо давно рассохлось и не крутилось, и углубились в лес. Деревья здесь стояли гуще, чем на опушке, стволы их были покрыты мхом даже в верхней части, будто сырость этого места никогда не высыхала полностью.

— Странно тихо, — заметил Мирко, оглядываясь по сторонам. — Ни птиц, ни зверья не слышно.

Он был прав — обычный лесной гул, стрекот сверчков, редкий крик ночной птицы, всё это отсутствовало напрочь. Только звук их собственных шагов по хвойной подстилке да далёкое журчание ручья нарушали тишину.

— Дед Ждан предупреждал, — сказала Услада. — Чем ближе к чёрному дубу, тем тише становится лес. Живое туда не заходит.

— Обнадёживающе, — пробормотал Ярополк, но в его голосе не было насмешки — только напряжённая сосредоточенность человека, готового к любой неожиданности.

Они шли уже около часа, следуя вдоль русла ручья, когда впереди, между деревьями, замерцал слабый свет — не яркий, а тусклый, зеленоватый, будто болотный огонёк.

— Стой, — тихо скомандовал Ярополк, останавливая всех жестом руки. — Что это?

— Не знаю, — прошептала Услада, всматриваясь в мерцание. — Дед Ждан не говорил ни о каких огнях.

Свет не двигался, оставаясь на одном месте среди деревьев, будто ждал их приближения.

— Может, обойдём стороной? — предложил Мирко.

— Ручей ведёт прямо туда, — заметила Услада. — Если свернём, можем сбиться с пути.

Ярополк вглядывался в мерцание ещё несколько мгновений, потом принял решение.