- Рейтинг Литрес:4.8
- Рейтинг Livelib:3
Полная версия:
Алексей Чернов Генерал-Призрак
- + Увеличить шрифт
- - Уменьшить шрифт
— Зенитка у мельницы, командир! — заорал Петров, увидев, как хищный длинный хобот орудия опускается горизонтально, нащупывая их башню. — Бронебойных больше нет, одна фугасная граната на лотке осталась!
— Бей фугасной по щиту, Петров, иначе она нас сейчас насквозь прошьет! — рявкнул Данилов.
Они опередили немецкого наводчика на одно короткое дыхание: тяжелая осколочно-фугасная граната КВ врезалась в булыжную мостовую прямо под станинами зенитки, сметая расчет вместе с ящиками снарядов и опрокидывая длинноствольное орудие в придорожную канаву. Оставив на подступах к дамбе четыре догорающих танка и разбитый бронетранспортер, немецкий батальон откатился за лесопилку, так и не сумев сбить одинокую стальную заставу старшины Данилова. Только к сумеркам, когда последние наши гаубицы переправились на восточный берег, подошедший танковый тягач стащил израненного, исчерканного десятками свинцовых и стальных отметин «Клима Ворошилова» с моста в укрытие.
Но отдельные чудеса стойкости уже не могли изменить общей страшной картины сражения. Всю ночь на тридцатое июня генерал Огурцов не выходил из штабного броневика, стоявшего в глухом дубовом лесу под Дубно. От его могучей десятой танковой дивизии после недели непрерывных встречных боев осталась лишь горстка почерневших от копоти машин с пустыми баками и считанными снарядами в боеукладках, а люди засыпали прямо на ходу, падая лицом в дорожную пыль.
В два часа ночи лейтенант Скворцов, с воспаленными, провалившимися от недельной бессонницы глазами, снял с головы наушники и положил перед комдивом свежий бланк расшифрованной радиограммы:
— Товарищ генерал, только что приняли приказ с запасного узла связи корпуса. Нам предписано немедленно прекратить атаки, оставить высоты у Дубно и к четырем ноль-ноль сосредоточить все оставшиеся танки и артиллерию дивизии в низине у старой плотины на реке Икве, где нас якобы ждут автоцистерны с горючим и боеприпасами.
Сергей Яковлевич склонился над картой, освещенной тусклой лампочкой под синим плафоном, и холодок пробежал у него между лопатками. Синие стрелки немецких танковых клиньев генерала Клейста на карте уже не просто давили с фронта: они глубоко обошли их позиции с севера и с юга, устремляясь к Ровно и Острогу, чтобы замкнуть за спиной советских корпусов стальное кольцо. Но еще страшнее было другое. Низина у старой плотины, куда их настоятельно требовали спуститься к рассвету, представляла собой узкую болотистую котловину, окруженную со всех сторон господствующими меловыми кручами и имевшую всего один выход через ветхую деревянную дамбу.
— Кто шифровал эту радиограмму, Паша? — тихо, каким-то чужим голосом спросил Огурцов, не поднимая глаз от карты.
— Передано резервным четырехзначным шифром номер четыре, товарищ генерал, — ответил Скворцов. — Тем самым особым кодом, который полагается вводить только при потере основной связи.
Генерал медленно выпрямился, машинально потирая рассеченный палец левой руки, и посмотрел на адъютанта тяжелым, немигающим взглядом.
— Это не отход к бензовозам, лейтенант. Если мы к рассвету спустим остатки дивизии в эту болотистую яму у плотины, в четыре утра немецкие батареи с меловых круч расстреляют нас всех в упор за двадцать минут, как куропаток в овраге. А резервная таблица шифра номер четыре в единственном экземпляре хранилась в личном опечатанном портфеле проверяющего из округа бригадного комиссара Федорова, который три часа назад выехал на своей «эмке» в штаб армии и с тех пор на связь не выходил!
Договорить Огурцов не успел. За деревьями на лесной просеке бешено затрещал мотоциклетный мотор, в кустах хрустнули ветки, и к броневику, пошатываясь и зажимая ладонью окровавленное плечо, выбежал связной комендантского взвода.
— Товарищ генерал... — хрипло выдохнул мотоциклист, хватаясь за открытую дверцу машины. — Там, за старой вырубкой в двух верстах отсюда, мы нашли легковой автомобиль бригадного комиссара Федорова! Шофер и лейтенант охраны лежат во рву мертвые, причем убиты не в бою, а выстрелами в затылок в упор из нашего советского пистолета ТТ! Кожаный портфель с секретными таблицами исчез, от вырубки в сторону немецких позиций ведут свежие следы двух мотоциклов, а самого бригадного комиссара Федорова... ни среди живых, ни среди мертвых нет!
Глава 4. Земля, запертая железом
Слово «котел», прежде пахнувшее для солдата лишь березовым дымком походной кухни да густым пшенным кулешом с салом, под раскаленным августовским солнцем сорок первого года пропиталось сладковатым, удушливым смрадом разлагающейся конины, гнойных бинтов и выжженного тротилом украинского чернозема. Десятки тысяч изможденных людей, все, что уцелело от шестой и двенадцатой армий Юго-Западного фронта, оказались стиснуты танковыми клещами Клейста и пехотными дивизиями Штюльпнагеля на крошечном, простреливаемом насквозь пятачке земли вокруг села Подвысокое и дубового урочища Зеленая Брама. Три недели назад, в середине июля под Бердичевом и Казатином, когда десятая танковая дивизия сожгла в контратаках свой последний литр солярки и расстреляла последние бронебойные болванки, Огурцову уже доводилось выводить остатки полков из почти сомкнувшейся немецкой петли. Тогда, разгадав обман с ложным радиоприказом у плотины на Икве, он сумел провести своих танкистов ночными лесными балками, и тот прорыв подарил людям обманчивую надежду, что из любого мешка можно выскользнуть. Но теперь враг учел прежнюю промашку: вокруг Зеленой Брамы сомкнулось двойное стальное кольцо, в котором не оставалось ни единой щели.
Небо над окруженной группировкой давно стало чужим и беспощадным. С рассвета до темноты в вышине висели двухбалочные немецкие разведчики, корректируя методичный, квадрат за квадратом, огонь дальнобойных батарей, а следом на бреющем полете заходили девятки пикирующих «Юнкерсов». Пронзительный вой их сирен ввинчивался в воспаленный мозг, превращая запруженные санитарными двуколками, штабными полуторками и беженцами балки над речкой Ятранью в сплошное месиво из горящего железа, щепок и человеческой плоти.
На этом выжженном клочке земли генерал-майор Огурцов, назначенный в конце июля командиром обескровленного сорок девятого стрелкового корпуса взамен тяжело раненого комкора Корнилова, пытался совершить невозможное и удержать круговую оборону. Танков у него больше не было: последние подбитые машины десятой дивизии танкисты сами подорвали в оврагах под Липовцом, когда иссякла солярка, и теперь бывшие механики и наводчики лежали в мелких стрелковых ячейках среди сухого подсолнечника с обычными пехотными трехлинейками, имея по одной обойме патронов на брата.
В полдень пятого августа с безоблачного, белесого от зноя неба на окопы сорок девятого корпуса посыпался густой снег немецких листовок, а со стороны захваченного немцами хутора за подсолнухами вдруг заговорила мощная окопная звуковещательная установка. Сквозь металлическое шипение мембраны над полем поплыл удивительно знакомый, чуть картавящий, раскатистый баритон:
— Бойцы и командиры сорок девятого стрелкового корпуса! Говорит бывший бригадный комиссар Федоров! Я обращаюсь лично к генерал-майору Сергею Яковлевичу Огурцову! Яковлевич, вспомни наш вечерний разговор в палатке под Золочевом! Киев и Москва бросили вас на убой, в твоих гаубичных батареях осталось по три снаряда на ствол, а в лазаретах Зеленой Брамы гниют без бинтов четыре тысячи раненых! Прекратите бессмысленное кровопролитие, выходите к переправам с белыми флагами!
Стоявший в мелком окопчике командного пункта Огурцов поднял с растрескавшейся глины свежую немецкую листовку и медленно скомкал ее в кулаке так, что затрещала бумага. Несколько секунд в траншее стояла мертвая тишина, нарушаемая лишь жужжанием зеленых трупных мух да далеким буханьем минометов. Рядом с генералом опустил бинокль начальник разведки корпуса, осунувшийся майор с черным от пороховой копоти лицом.
— Значит, правда, товарищ генерал, — глухо выговорил майор, с ненавистью глядя в сторону немецких рупоров. — Сегодня ночью наши пластуны приволокли с нейтралки раненого связиста, который бежал из-под Умани, где у немцев сборный пункт. Он этого Федорова своими глазами видел. Никакие диверсанты его тогда ночью на вырубке под Дубно не похищали. Когда запахло окружением, этот чистюля с орденом на груди сам из своего пистолета застрелил в затылок шофера и лейтенанта охраны, забрал секретный портфель с резервной таблицей шифров номер четыре и на условленном перекрестке пересел в немецкий штабной автомобиль! Это он тогда по радио заманивал нашу десятую танковую в болотную яму у плотины, и это он теперь немецкому майору из Абвера все наши позывные и фамилии комбатов по памяти диктует.
— Идеологическая подготовка, говоришь... — тихо, сквозь стиснутые зубы произнес Сергей Яковлевич, вспоминая холеное, пахнущее одеколоном лицо проверяющего из округа, который в канун войны грозил ему трибуналом за вывод танков в сады. — Дай срок, комиссар, свидимся еще на узкой тропке.
По узкому ходу сообщения к генералу подошел седой капитан-артиллерист, поминутно придерживая заскорузлыми пальцами бурую от запекшейся сукровицы тряпицу на пробитой голове.
— Товарищ генерал, по рупору-то этот иуда правду сказал, — виновато моргнул воспаленными веками капитан. — Снарядов в дивизионе больше нет. По три выстрела на ствол в ровиках бережем, как последний кусок хлеба. Бьем только прямой наводкой, когда крестовые танки на двести шагов к подсолнухам подходят.
— Чем людей кормишь, капитан?
— Последних артиллерийских коней позавчера без соли доварили, Сергей Яковлевич, теперь сыромятную упряжь в котелках парят да зерна подсолнуха шелушат. Хуже всего с водой: речка Ятрань вся вздувшимися конскими и человеческими трупами запружена, немцы к каждому подходу пулеметы пристреляли. За каждым котелком мутной, вонючей жижи ребята ночью ползком ходят, за глоток воды кровью платят, да после той речки половина батальона животами мается, на ногах не стоят.
Огурцов молча достал из кармана гимнастерки свой последний, каменной твердости ржаной сухарь, поровну разломил его о колено и протянул половину артиллеристу.
— Держи людей, капитан. До темноты держи во что бы то ни стало, а ночью решим.
Проходя по балке к перевязочным шалашам, устроенным прямо под ветвями дубов Зеленой Брамы, Сергей Яковлевич то и дело встречал своих прежних танкистов из десятой дивизии. В глазах юного лейтенанта Паши Скворцова, который, сидя на пустом патронном ящике, все еще упрямо вел огрызком химического карандаша боевой журнал дивизии и корпуса, давно погас прежний мальчишеский задор, сменившись сухим, лихорадочным блеском человека, заглянувшего за край жизни. А у разбитой бомбой переправы через пересохший ручей генерал наткнулся на Василия Балагура. Бывший московский шофер сидел в обнимку с трофейным карабином рядом со спасенным им под Дубно заряжающим Степкой; обе кисти Коршунова после страшных танковых ожогов были замотаны грязными, проступившими желтой сукровицей тряпками, щеки провалились и заросли густой рыжеватой щетиной.
— Как руки, Вася? — негромко спросил Огурцов, останавливаясь рядом. — Карабин удержат?
— Пальцы гнутся, товарищ генерал, а шкура на ладонях дело наживное, до свадьбы нарастет, — хрипло ответил Коршунов, поднимая на командира сухие, злые глаза, в которых не осталось и тени прежней беспечности. — Вы только скажите, когда на прорыв пойдем. Тошно в этой яме под немецкую шарманку помирать. Смеяться да байки травить будем, когда за Синюху к своим выйдем. Ежели выйдем.
Конец ознакомительного фрагмента.
Текст предоставлен ООО «Литрес».
Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.
Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.
