- Рейтинг Литрес:4.8
- Рейтинг Livelib:3
Полная версия:
Алексей Чернов Генерал-Призрак
- + Увеличить шрифт
- - Уменьшить шрифт
— Временные трудности роста, — отмахнулся Федоров и тяжело, властно пристукнул ладонью по краю карты. — Броня у наших машин крепкая, а главное в бою это большевистская сознательность и железная дисциплина! Так что занимайся плановой учебой, генерал, и не вздумай самовольничать. Выведешь сегодня ночью без приказа округа хоть одну роту из боксов или начнешь боекомплект со складов выдавать, я в ту же минуту по прямому проводу доложу в Киев члену Военного совета, что комдив Огурцов сеет панику в приграничной полосе. Время сейчас суровое, сам знаешь, чем такое самоуправство пахнет.
Во рту у Сергея Яковлевича стало горько, будто он разжевал сухую полынную ветку. Спорить с человеком, который глядел на войну сквозь газетные передовицы, было бесполезно. Молча кивнув Скворцову, генерал откинул брезентовый полог и вышел из душной палатки на вечерний воздух.
За кромкой соснового бора, у крытых маскировочными сетями ремонтных навесов, тускло светилась переноска: там у могучей, пахнущей свежей краской и соляркой туши тяжелого танка КВ-1 возился в комбинезоне старшина Кузьма Михалыч Данилов. Заслышав твердые шаги комдива, старый танкист вылез из-под ведущего колеса, вытер черные от солидола ладони пучком пакли и приложил руку к шлему.
— Не спится, товарищ генерал? — вполголоса спросил Михалыч, глядя на помрачневшего командира понимающими,прищуренными глазами. — Опять приезжий комиссар про мирное небо песни пел?
Огурцов без слов присел на сосновое бревно у гусеницы и невольно нащупал в нагрудном кармане кителя круглый латунный компас с глубокой пулевой щербинкой на ободке. Пальцы сами собой скользнули по шершавой зазубрине, и перед глазами как живой встал тот ледяной февральский вечер сорокового года на крыше взорванного дота «Поппиус», когда лейтенант Скворцов со слезами ужаса шептал: «Неужто под трибунал?!».
Тогда, в феврале сорокового, черная «эмка» Особого отдела увезла комбрига Огурцова с передовой вовсе не в расстрельный подвал, а на военный аэродром и дальше, прямиком в Москву. Полуобгоревшая кожаная папка с подписью неведомого майора Абвера Клауса фон Штауффена, которую Михалыч вытащил из печки финского каземата, произвела в Кремле действие разорвавшейся бомбы. Уже через трое суток люди Берии взяли с поличным инженера-приемщика из ленинградского автобронетанкового управления, передававшего германской разведке чертежи опытного танка КВ и списки командиров штурмовых бригад. А в апреле на Большом совещании в Центральном Комитете сам Сталин, раскуривая трубку и внимательно выслушав резкий, без бумажки, доклад смоленского комбрига о том, как надо ломать бетонные укрепления танками и саперами, остановился напротив него и негромко сказал: «Такие упрямые практики нам на западной границе нужны. Дадим товарищу Огурцову генеральские звезды и новую танковую дивизию, пусть учит людей воевать по-современному».
Только вот невидимый враг из той самой обгоревшей папки никуда не исчез. За последний месяц разведка дивизии трижды перехватывала у границы агентов, которые расспрашивали местных жителей именно о танках генерала Огурцова, о номерах его полков и расположении складов в Золочеве. Сергей Яковлевич нутром старого кавалериста чуял: тот самый расчетливый немецкий аналитик, чей почерк он видел на схеме под Выборгом, снова расставляет флажки вокруг его машин.
— Как твоя коробка, Михалыч? — тихо спросил генерал, кивая на темную громаду КВ. — Доведешь до ума к утру?
— Машина-то богатырская, Яковлевич, — вздохнул старшина, переходя на прежнее, фронтовое обращение, когда рядом не было чужих ушей. — Лобовую броню ни одна ихняя колотушка не возьмет. Да только сырая еще, как девка на выданье: бортовые фрикционы греются, коробку передач без кувалды иной раз с третьей на вторую не переключишь, а воздушные фильтры пылью за два часа марша забивает. Ее бы еще месяц обкатывать... А главное, снарядов бронебойных к пушке нам со склада выдали по восемь штук на танк. Остальное фугасы да шрапнель, только воробьев по кустам гонять.
Сергей Яковлевич поднялся с бревна. Время сомнений кончилось. Он знал, что завтра утром бригадный комиссар Федоров может отправить его под трибунал за срыв приказа округа и самоуправство, но еще тверже он знал другое: если его танки встретят рассвет в тесных, пристрелянных по координатам парках военного городка, десятая танковая дивизия сгорит за пятнадцать минут, не сделав ни одного выстрела, а сотни его ребят задохнутся в огне.
— Слушай мой приказ, старшина, — жестко, почти шепотом произнес Огурцов. — Сейчас же подними по тихой тревоге механиков своего батальона. Склады боепитания и ГСМ я прикажу вскрыть своей властью. Заправить все боевые машины под самую горловину, загрузить двойной боекомплект.
— А дальше, товарищ генерал?
— А дальше без света фар, на малых оборотах выводите все исправные КВ, «тридцатьчетверки» и БТ из городка за речку, в старые яблоневые сады и дубовые балки у Ясеновцев. Маскируйте ветками так, чтобы с неба ни одного трака не блеснуло. В боксах оставить только пустые учебные корпуса со снятыми моторами. И чтобы этот холеный гость из округа ничего не пронюхал до самого утра. Выполняй!
До трех часов ночи генерал не сомкнул глаз. Командиры девятнадцатого и двадцатого танковых полков, вызванные в штаб поодиночке, понимали комдива с полуслова: под видом ночного занятия по маскировке рота за ротой бесшумно уходили из спящего военного городка в густую зелень садов и лесных оврагов. Лишь в начале четвертого, когда последний боевой батальон доложил о занятии укрытий за рекой, Сергей Яковлевич, не раздеваясь, присел к столу над картой и тяжело уронил голову на скрещенные руки.
Проснулся он не от звонка телефона и не от окрика часового, а от странной, мелкой дрожи, которая побежала снизу вверх по деревянным ножкам стола. Наручные часы показывали без трех минут четыре утра. За брезентовой стенкой палатки в сизом предутреннем тумане вдруг померкли звезды, а с запада, со стороны границы, донесся глухой, слитный, неумолимо нарастающий басовитый рокот, от которого зазвенело стекло в керосиновой лампе.
Огурцов рывком поднялся со стула, но в ту же секунду полог палатки рванули снаружи, и внутрь, без фуражки, с побелевшим лицом ворвался дежуривший у рации лейтенант Скворцов:
— Товарищ генерал! Из яблоневого сада за нашей спиной кто-то только что пустил в небо три зеленые ракеты! А в небе... гляньте на небо!
Сергей Яковлевич выскочил из палатки на росистую траву. Прямо над верхушками сосен, выныривая из молочной утренней дымки, на высоте не больше восьмисот метров торжественным, геометрически ровным клином шли тяжелые двухмоторные бомбардировщики. Их было не два и не три: девятка за девяткой, с тускло поблескивающими черными крестами на плоскостях, они закрывали собой полнеба, и впереди головной эскадрильи уже открывались темные створки бомболюков.
С высоты, набирая невыносимую, сверлящую темя ноту, посыпался пронзительный вой десятков снабженных воздушными сиренами фугасных бомб. Огурцов успел одной рукой сгрести за ворот остолбеневшего Скворцова и швырнуть его вместе с собой в сырую глину щели у палатки за миг до того, как территория военного городка в полукилометре от них вздыбилась стеной багрового пламени, битого кирпича и вывернутых с корнем деревьев. Раскаленная тугая волна ударила по спинам комьями земли, в ушах больно кольнуло, а воздух сразу сделался густым и горьким от тротиловой гари и горящего мазута.
Откашлявшись от забившей рот песчаной пыли, генерал вскочил на ноги. Военный городок Золочева тонул в черном дыму: пылали пустые деревянные казармы, рушились кирпичные своды стационарных боксов танкового парка, взлетали на воздух бочки с отработанным маслом, а в проходах между горящими складами метались оглушенные люди из тыловых команд. Из развороченной взрывом штабной избы в одном исподнем, с окровавленной щекой и трясущимися руками выбежал бригадный комиссар Федоров, бессмысленно озираясь на горящие крыши.
В двадцати шагах от палатки, у переломленной пополам деревянной мачты флагштока, Огурцов увидел маленькую скорчившуюся фигурку в белой нательной рубахе и шагнул туда. На выжженной траве лежал шестнадцатилетний воспитанник музвзвода, круглый сирота из полтавского детдома Гришутка, которого танкисты подкармливали сахаром со своего пайка. Услышав гул пикирующих бомбардировщиков, мальчишка, как учили по уставу, выскочил на плац трубить общую тревогу. Зазубренный осколок немецкой бомбы ударил прямо в медный раструб горна, намертво вмяв окровавленную, сплющенную медь в худенькую детскую грудь, но посиневшие пальцы мальчика так и не разжали изуродованный инструмент, а в широко раскрытых глазах застыло чистое, детское недоумение.
Сергей Яковлевич медленно стянул фуражку, опустился на одно колено, бережно прикрыл ладонью неподвижные веки маленького трубача и поднялся, чувствуя, как внутри него выгорает все живое, оставляя только ледяную, расчетливую ярость. Его взгляд метнулся за речку, к темнеющим в утреннем тумане яблоневым садам и дубовым балкам. Там не поднималось ни единого столба дыма. Немецкие бомбардировщики, наведенные по старым шпионским координатам, вбили сотни тонн взрывчатки в пустые ангары и деревянные макеты, а его шестьдесят три тяжелых КВ, его «тридцатьчетверки» и БТ стояли под вековыми дубами целыми, заправленными и готовыми к бою. Его ночной приказ спас дивизию!
— Связь со штабом корпуса и шестой армией! — рявкнул Огурцов, поворачиваясь к выскочившему из щели Скворцову. — Быстро!
Лейтенант кинулся к уцелевшему под сосной броневику связи, но уже через полминуты обернулся из открытого люка с перекошенным от отчаяния лицом:
— Проводная линия на Львов и Броды мертва, товарищ генерал! На всех армейских радиоволнах сплошной вой немецких глушилок! А часовой у оврага только что нашел в яблоневом саду три стреляные гильзы от немецкой ракетницы, еще теплые... Кто-то из своих наводил бомбардировщики прямо на вашу палатку!
Генерал не успел ответить: в глубине броневика вдруг прорезался сквозь треск помех надрывный, захлебывающийся от грохота выстрелов голос командира передового разведывательного дозора, высланного ночью к переправам под Радехов. Скворцов судорожно протянул наушники Огурцову.
— «Гранит»! «Гранит», я «Сокол-два»! — кричал в эфире охрипший голос лейтенанта-разведчика, перекрывая сухой лай танковых пушек. — Товарищ генерал! Прорыв у границы! По шоссе от Сокаля на Радехов на полном ходу идет немецкая танковая колонна, больше сотни машин с крестами! Но самое страшное не это, товарищ генерал... В голове немецкой колонны идут три наших танка БТ с красными звездами на башнях! Пограничники приняли их за своих, вышли навстречу, а они... они в упор из пулеметов положили всю заставу и рвутся к мосту! Что делать, «Гранит»?! Они уже здесь!
***
Глава 3. Огонь и сталь
Короткий приказ генерала Огурцова вывести полки из садов на марш мгновенно согнал с людей оцепенение первых минут бомбежки. Танковые батальоны, укрытые с ночи в дубовых балках за Золочевом, взревели сотнями дизельных и бензиновых моторов, ломая гусеницами ветви старых яблонь и вытягиваясь в походные колонны по каменистому тракту на северо-запад, к Радехову. Над проселками Львовщины сразу поднялась такая густая, рыжая от утреннего солнца пыль, что дышать приходилось сквозь сложенный вдвое носовой платок. Навстречу стальному потоку дивизии, прижимаясь к обочинам и сваливаясь в кюветы, катилась обезумевшая от ужаса людская лавина: крестьянские подводы с плачущими детьми, раненые пограничники на двуколках, полураздетые жены командиров из сожженных приграничных гарнизонов.
Сам Сергей Яковлевич шел в голове главных сил в командирском танке БТ-7 с круговой поручневой антенной на башне. Стоя по пояс в открытом люке и придерживая рукой тяжелый бинокль, генерал зорко вглядывался в затянутую дымом развилку дорог перед местечком Стоянов, где шоссе разветвлялось на мощеный большак и старую лесную гать через торфяные болота. Прямо посреди перекрестка, отчаянно размахивая желтым флажком, стоял красноармеец дорожно-комендантской службы с винтовкой за плечом и решительно заворачивал головную роту пятидесятитонных танков КВ вправо, с твердой брусчатки на узкую бревенчатую насыпь посреди зеленой трясины.
Огурцов нахмурился и вскинул бинокль к глазам. Что-то в облике этого старательного регулировщика резануло цепкий взгляд старого кавалериста. Гимнастерка на бойце сидела ладно, пилотка со звездочкой была сдвинута на бровь, но поверх запыленных яловых сапог вокруг щиколоток почему-то вились короткие суконные перехваты, какие носили немецкие егеря и пехотинцы вермахта, чтобы песок не сыпался за голенища, тогда как в советских дорожных батальонах таких стяжек отродясь не водилось.
— Скворцов, передай по танковому переговорному механику: полный вперед, прямо на регулировщика! — резко бросил Огурцов вниз, в боевое отделение, и сам выхватил из кобуры ТТ. — А мотоциклистам разведки взять этого флажочника живьем!
Увидев, что командирский танк с поручневой антенной вместо поворота на болотную гать несет прямо на него, а с боков уже заходят два мотоцикла с пулеметами на колясках, регулировщик мгновенно преобразился. Сбросив с плеча трехлинейку, он нырнул в придорожный кустарник и выхватил из-за пояса гранату на длинной деревянной ручке. Короткая пулеметная очередь с мотоцикла прошила кусты раньше, чем диверсант успел дернуть шнур запала: взрывная волна подбросила его тело в бурьян. Когда через минуту разведчики прочесали обочину, в десяти шагах за вывороченным пнем они обнаружили в высокой крапиве труп настоящего советского сержанта комендантского взвода с перерезанным до позвонков горлом и снятыми документами.
— Гнилое болото нам подсунуть хотели, товарищ генерал! — доложил подбежавший к танку командир разведвзвода, протягивая Огурцову сорванный с груди убитого лазутчика алюминиевый жетон на шнурке. — Если бы тяжелые КВ на ту гнилую гать сунулись, вся головная рота по самые башни в торфянике бы увязла, ни одним тягачом не выдернешь!
Сергей Яковлевич взглянул на латинские литеры жетона и молча сжал челюсти. Кто-то невидимый и дьявольски осведомленный вел его дивизию от самого Золочева, пытаясь связать по рукам и ногам еще до выхода к переправам.
Разгадка открылась через сорок минут, когда передовой отряд десятой танковой дивизии на полном ходу вырвался из соснового бора к речной долине под Радеховом. Там, за деревянным мостом, в мареве утреннего тумана глухо стучали пулеметы: остатки стрелкового батальона прикрытия из последних сил отбивались в окопах. А прямо по мосту на восточный берег уже переправлялись три быстроходных танка БТ-7 со знакомыми каждому красноармейцу яркими пятиконечными звездами на башнях, за которыми густой серо-стальной колонной двигались десятки чужих тупорылых машин с белыми балочными крестами на бортах. Те самые танки-оборотни, что на рассвете в упор расстреляли пограничную заставу у Сокаля, теперь пытались с ходу захватить радеховский рубеж, выдавая себя за отступающие советские части.
— Врешь, иуда, второй раз этот номер не пройдет! — глухо проговорил Огурцов и нажал тангенту радиостанции. — «Молоту-один», я «Гранит»! Данилов, видишь трех крашеных у моста? Это ряженые фрицы! Бей головного бронебойным в лоб, а Коршунову со взводом обойти по балке и вдарить им в борта! Огонь!
Шедший в трехстах метрах правее тяжелый КВ-1 старшины Михалыча коротко качнулся на широких гусеницах, останавливаясь с прицельной сноровкой, и его семидесятишестимиллиметровая пушка рявкнула так, что с придорожных верб осыпалась листва. Остроголовый снаряд настиг головной «советский» БТ-7 прямо на съезде с моста: от чудовищного удара в лобовой лист у легкого танка сорвало с погона башню с красной звездой и отбросило в прибрежный камыш, а корпус заволокло черным бензиновым чадом. В ту же минуту из лощины слева выскочил взвод Василия Балагура и с двухсот метров перекрестным огнем сорокапяток поджег две остальные трофейные машины.
Из распахнутого нижнего люка подбитого у моста танка со звездой, кашляя и обдирая руки о раскаленное железо, вывалился на траву оглушенный танкист в советском замасленном комбинезоне. Подоспевшие мотоциклисты разведки вздернули его на ноги и рванули ворот на груди: под нашей промасленной робой темнел черный суконный китель с серебряными черепами на петлицах, а в кожаной планшетке убитого в башне офицера из особого диверсионного полка Абвера «Бранденбург-800» нашлась немецкая полетная карта. На ней синим карандашом были отмечены захваченные диверсантами в первые минуты войны советские ремонтные мастерские у границы, откуда группа взяла три исправных танка БТ, а в нижнем углу карты стоял уже знакомый Огурцову штамп разведотдела штаба группы армий и размашистый росчерк: «Майор К. фон Штауффен».
Разглядывать трофейную бумагу было некогда: из-за горящих на мосту танков-оборотней, разворачиваясь веером по зеленому полю озимой ржи, на батальоны Огурцова уже катилась лавина одиннадцатой немецкой танковой дивизии генерала Крювеля, а из штаба Юго-Западного фронта сквозь треск помех прорвался новый, категорический радиоприказ: «Силами десятой танковой дивизии во взаимодействии с корпусом немедленно перейти в решительное наступление в направлении Радехов, Берестечко, Дубно и разгромить прорвавшуюся танковую группировку Клейста!».
Радехов, Броды, Дубно... Пять бесконечных июньских суток слились для людей генерала Огурцова в одно сплошное, раскаленное добела горнило, где не существовало ни дня, ни ночи, а были только вой пикирующих с неба «Юнкерсов», звон раскаленной брони и удушливый чад горящей солярки. Полки бросали с марша в лобовые атаки без пехотного прикрытия и без единого советского истребителя в небе.
Для механика-водителя Василия Балагура этот пятый день великой танковой битвы под Дубно сжался до размеров тесного, раскаленного как духовка отделения управления его легкого танка БТ-7. Гимнастерка на спине давно превратилась в жесткую от соли корку, губы потрескались в кровь от бензиновых паров и жажды, а все прежние московские прибаутки выжгло из памяти еще позавчера под Радеховом. Сейчас их поредевший батальон на максимальной скорости несся через высокое, в пояс человеку, зеленое поле молодой ржи навстречу немецким батареям, засевшим на каменистой гряде у хутора.
В немыслимом грохоте четырехсотсильного авиационного мотора человеческого голоса внутри танка не было слышно вовсе: стоявший в башне позади спины водителя молодой командир машины лейтенант Воробьев управлял механиком по старинке, короткими ударами сапог по плечам. Каблук в правое плечо означал доворот вправо, в левое — влево, удар по обоим плечам — короткую остановку для выстрела. В узкую смотровую щель триплекса Коршунов видел только примятые гусеницами колосья да пляшущие в знойном мареве черные кусты разрывов.
Вдруг лейтенант с силой стукнул подошвами по обоим плечам Василия. Коршунов мгновенно выжал педаль и осадил машину в ложбинке; над самой его головой с резким откатом рявкнула сорокапятка, в башне звякнула упавшая в гильзоулавливатель горячая латунная гильза, и далеко впереди у плетня хутора взметнулся к небу клубок черного дыма над развороченным немецким бронетранспортером. «Влепили гаду!» — с яростным азартом подумал Василий, снова бросая танк вперед, но в ту же секунду машину тряхнуло от скользящего удара болванки по наклонному листу так, что водитель едва не разбил лоб о стальную оправу стеклоблока.
Справа, в тридцати саженях, шедшая уступом «бэтушка» соседа вдруг споткнулась на полном ходу: немецкий снаряд прошил ей тонкий борт прямо у бензобака, и танк мгновенно взметнулся посреди зеленой ржи багровым смоляным факелом, из которого не успел выскочить ни один человек. У Василия перехватило горло от сладковато-приторного смрада, потянувшего в щели. Сзади сапог лейтенанта Воробьева отчаянно ударил Балагура по левому плечу, требуя увести машину за спасительный каменный сарай на краю поля. Коршунов обеими руками рванул на себя раскаленный левый рычаг, но ровно в это мгновение из кустов бузины у мельницы блеснул короткий желтый огонек замаскированной немецкой пятидесятимиллиметровой пушки.
Сухой, оглушительный удар по скуле башни ослепил водителя снопом белых искр и окатил лицо мелкой стальной окалиной. Сзади что-то обильное, горячее и липкое плеснуло Василию прямо на затылок и потекло за воротник комбинезона, а следом по днищу боевого отделения с шипением ударила струя авиационного бензина из перебитой трубки, тут же вспыхнув синим гудящим пламенем. Обернувшись на долю секунды сквозь багровый чад, Коршунов увидел страшную картину: там, где только что стоял у прицела лейтенант Воробьев, зияла рваная дыра с загнутыми внутрь краями брони, обезглавленное тело командира мешком сползало со стремени, а девятнадцатилетний заряжающий Степка лежал без сознания внизу на груде стреляных гильз, и огонь уже лизал его промасленные штанины.
Пламя взметнулось к лицу водителя, мгновенно спалив брови и ресницы; рукава комбинезона занялись огнем, а стальные рычаги управления раскалились так, что кожа на ладонях зашипела и поползла кровавыми лохмотьями. Инстинкт самосохранения кричал одно: бросить рычаги, вывалиться через передний люк в рожь и бежать прочь, пока не рванули семьдесят снарядов в укладке! Но перед слезящимися от дыма глазами Василия вдруг встал февральский карельский закат на крыше дота «Поппиус» и пробитый осколком шлем семнадцатилетнего башенного стрелка Петьки.
— Не отдам... — сквозь стиснутые зубы, глотая обжигающий гортань дым, прохрипел Балагур. — Второго пацана я вам, гадам, не оставлю!
Не разжимая окровавленных, прикипевших к металлу ладоней, он воткнул заднюю передачу и вслепую, ориентируясь только по памяти, задом загнал пылающий танк за глухую каменную стену старого гумна, прикрывшую их от немецких пушек. Выскочив из переднего люка, Василий с горящей спиной вскочил на башню, обожженными до костей пальцами рванул заклинившую крышку верхнего люка, ухватил бесчувственного, тяжелого Степку за ремни портупеи и с нечеловеческой силой выволок его наружу. Они кубарем скатились с брони в глубокую борозду среди зеленой ржи, и ровно через три секунды за каменной стеной гумна громыхнул такой взрыв сдетонировавшего боекомплекта, что тяжелая башня БТ-7 взлетела в закопченное небо на десяток саженей. Прижимая к груди обожженные, черные от пузырей и крови кисти рук, бывший московский весельчак лежал лицом в прохладной траве рядом с застонавшим Степкой и беззвучно плакал от боли и ярости.
В трех верстах южнее этого поля тяжелый танк КВ-1 старшины Кузьмы Михалыча Данилова уже второй час в одиночку держал каменную дамбу через речку Икву, прикрывая отход артиллерийского полка дивизии. На самом въезде на мост тяжелый немецкий снаряд перебил левую гусеницу и разворотил ленивец, намертво приковав сорокасемитонную машину к перекрестку дорог, словно гранитный утес.
— Ну что, славяне, отъездились, — сплюнул на пол боевого отделения Михалыч, оглядывая в перископ пыльную ленту шоссе. — Два пальца из траков вышибло да каток заклинило, под огнем за полдня не склепаешь. Значит, будем тут прописку оформлять.
Долго ждать гостей не пришлось: из-за поворота у лесопилки показалась походная колонна немецкого танкового батальона. Впереди, уверенно покачивая короткими пушками, шли восемь средних танков Т-III в серой пыльной окраске, а за ними катили тупорылые бронетранспортеры с мотопехотой. Увидев посреди дамбы одинокий подбитый русский танк, головные немецкие машины даже не стали разворачиваться в цепь и с ходу открыли беглый огонь.
Серия оглушительных ударов обрушилась на лобовую плиту и башню «Клима Ворошилова». Снаружи по броне заплясали багровые вспышки разрывов, а внутри стальной коробки поднялся такой невыносимый медный колокольный звон, что у молодого радиста потекла из ушей кровь, а с потолка посыпалась сухая белая краска. Но семидесятипятимиллиметровая уральская сталь держала удар: немецкие болванки с пронзительным визгом рикошетили в небо, оставляя на броне лишь светлые, величиной с кулак, вмятины.
— Горохом плюются, сучьи потроха! — хищно усмехнулся в полумраке башни Михалыч. — Петров, наводи без спешки по головному. Бей последним бронебойным прямо под башню, чтобы он дорогу остальным перекрыл!
Семидесятишестимиллиметровая пушка КВ грянула раскатисто и зло. В воздухе запахло горьким нашатырем пороховых газов, и головной немецкий танк на шоссе, словно наткнувшись на невидимую стену, клюнул носом в кювет, выбрасывая из моторного отсека клубы маслянистого дыма. Второй и третий немецкие танки попытались обойти подбитого собрата по обочине, подставив тонкие борта, и наводчик Петров двумя прицельными выстрелами в упор разворотил им ходовую и баки. Немецкая колонна смешалась, пятясь назад к лесопилке, и тогда из-за кирпичного угла мельницы немцы выкатили на прямую наводку свое самое страшное оружие, длинноствольную восьмидесятивосьмимиллиметровую зенитную пушку на крестообразном лафете.
