Алексей Барков Цена Искры

— Сиври, — шепнул Равис, не глядя на него.

Имя парень себе выдумал сам. Имя из прошлой жизни Равис не помнил и не спрашивал.

— Видишь, вон там, между камнями? — Равис медленно поднял руку и указал в сторону колонны. — Что-то блеснуло золотом.

Сиври подался вперёд, вытянул шею. Глаза его, человеческие под иллюзией, забегали по руинам.

— Где? Я не...

— Там. Левее расколотой плиты. Во мху. Ближе подойди — увидишь.

Сиври пополз. Он двигался неуклюже, по-звериному, но в человеческом теле эта повадка смотрелась нелепо — так ползёт собака, которую нарядили в плащ. Равис скользнул за ним, неслышно, держась на два шага позади.

— Наклонись ниже, — сказал он. — Только смотри хорошенько. Золото в этих местах — знак. Может, солнечная вещь. Такую нельзя упускать.

Сиври остановился у трещины в мостовой и наклонился, почти уткнувшись лицом в мох. Обе руки ушли вперёд, чтобы удержать вес. Пояс его, обвязанный поверх накидки, подался вверх, открывая акири — маленькую тёмную фигурку, болтавшуюся на кожаном шнурке.

Равис сделал два коротких шага.

Левой рукой он сорвал акири с пояса юноши. Одно движение, как срывают гнилой плод с ветки. Шнурок лопнул. Фигурка легла в ладонь, обжигая холодом даже через рукавицу. Правой рукой, зажав узкий клинок, Равис полоснул по ногам — наискось, по сухожилиям под коленями.

Кровь не брызнула. Она выступила медленно, густо, как выступает сок из перезрелого корня.

Сиври не закричал. Он обернулся, и на лице его ещё держалась человеческая маска — недоумение, детское, почти обиженное. Потом пришёл ужас. Он понял, что фигурки на поясе больше нет, и тогда из горла его вырвался звук — не крик, а тонкое, захлёбывающееся сипение.

Равис уже отскочил назад, за обломок стены, и теперь смотрел.

Иллюзия спадала, как сходит с тела промокшая ткань. Сначала дрогнули черты лица: щёки провалились, скулы вывернулись, человеческие глаза потускнели и стекли в узкие красные щели. Кожа посерела, пошла пятнами, как мясо, тронутое морозом. Рот растянулся шире, чем положено человеку, и в нём, как гребень, прорезались мелкие кривые зубы.

Сиври попытался встать. Перерезанные сухожилия не держали, ноги подломились, и он упал лицом в мох, туда же, куда смотрел мгновение назад, высматривая несуществующее золото. Он тянул к Равису руки — уже не человеческие, длинные, с серыми когтями, — и что-то шипел, но слова разваливались на слоги, на свист, на щёлканье.

А потом тело его стало усыхать.

Это шло изнутри, как у твари, из которой за один вдох вытянули всю воду. Кожа прильнула к костям, треснула на скулах, на предплечьях, пошла складками и тут же высохла до пергамента. Рёбра проступили под ней, как прутья из-под истлевшей дерюги. Сиври дёргался всё тише, сжимаясь, и наконец распался — не умер, а именно развалился: суставы вышли из суставов, кожа отслоилась лоскутами, и на мостовой осталась только серая, медленно оседающая труха в обрывках одежды.

Всё заняло меньше времени, чем человек тратит на то, чтобы перевести дух.

Равис стоял за стеной и смотрел. Он сжимал чужую фигурку в кулаке, и та холодила ему ладонь, как украденный лёд. Страха он не чувствовал — только ровное, деловое удовлетворение и лёгкую тошноту, которая всегда поднималась в нём, когда приходилось смотреть на то, чем он сам был без акири.

Потом он перевёл взгляд на площадь. Там, у подножия колонны, он оставит акири бедного глупого Сиври. Оставит так, чтобы солнечный жрец его увидел.

Равис усмехнулся. Все шло по плану.

Когда все было сделано, он отступил в тень, пригибаясь, и двинулся вдоль руин туда, где за стеной леса можно было дождаться, пока путники уйдут дальше.