Алексей Барков Цена Искры

Девочка поднялась плавно, будто тело её ничего не весило. Открыла глаза. В глазницах не было зрачков — это были два провала в ночь, и на дне каждого медленно занимались угли. И они вспыхнули, хлынули наружу бушующим солнечным пламенем, и жар лизнул Регварду лицо, но он не мог отвести взгляда. Жрец почувствовал, что его кожа пошла волдырями, одежда загорелась. Он пытался кричать — и не мог.

— Я ЖДУ ТЕБЯ! — загрохотал голос отовсюду. И в нём уже не было ничего от голоса маленькой девочки. Это был грохот тысячи водопадов.

* * *

Сулайра.

Сулайра проснулась с усмешкой на губах, но усмешка была чужая — та, что остаётся после сна, пока лицо ещё помнит его, а разум уже тянет обратно, в холод. Она села. Пальцы нащупали край ложа, грубое сукно, заломы от её тела. В комнате было темно, только под дверью сочилась серая полоса — там, за порогом, храм уже просыпался. Она провела ладонью по лицу, смахивая паутину сна, а жар всё ещё держался на коже: золото, огонь, и в нём не было боли — была жажда.

«Опять он».

Она не знала, кто он. Старик, но не старый — это Сулайра чувствовала безошибочно, как она умела чувствовать запах крови крысселя, даже если Ищейка поймала крысселя за порогом Храма. В его глазах, золотых, как свежеотлитая монета, жило Солнце. Тот самый огненный бог Верхнего мира, которым её пугали с колыбели. Ненавистный Эрис. Но во сне она не отводила взгляда. Во сне её тянуло к этому огню, как мотылька, и в этом влечении не было страха — было узнавание. Будто она уже видела этот свет. Будто он горел не снаружи, а в ней самой, глубоко, под рёбрами, там, где у всех людей, как говорит Священная Книга, — холодная луна.

«Не может быть. Просто не может».

Она спустила ноги на пол. Камень обжёг ступни, и это отрезвило. Сулайра встала, подошла к чаше с водой. Вода была ледяная, с ночи, и пахла тленом, именно такой вода была всегда в Сердце Тени. Она умылась быстро, не глядя на отражение, — зеркал в её покоях не было. Жрица Денейры не должна искать своё лицо. Тем более она, Сулайра. Длань Богини. Та, что искренне служит.

Она натянула тёмное одеяние без знаков сана. Грубая ткань скользнула по плечам, по рёбрам, легла знакомой тяжестью. Сулайра подпоясалась, расправила складки. Пальцы двигались сами — этот порядок она повторяла каждое утро с тех пор, как научилась ходить. Сначала вода. Потом одежда. Потом распущенные волосы, которые нельзя заплетать перед утренним поклонением, — Богиня должна видеть свою Длань такой, какой та вышла из сна.

И видение снова встало перед ней.

Сулайра закрыла глаза. Вдохнула — пепел, воск, сладкое. Выдохнула. Зачем Богиня посылает ей это? Если это знак, то какой? Свет Эриса в её снах — предупреждение, что Верхний мир тянет к ней свои огненные руки? Или испытание: останется ли её Длань верной, увидев ненавистное Солнце так близко?

Все ведь очень просто и понятно. Те, кто живёт на вершине, — зло. Их бог — беспощадный огонь, пожирающий живое. Ее учили тому, что они устроили резню у подножия горы много много лет назад, предали собратьев, оставили выживших умирать, когда Великий Тапиола наступал со всех сторон. Сами они ушли наверх, за своим жестоким богом, и отрезали дорогу всем кто остался. Врата Рассвета. Она никогда их не видела, но ненавидела, как ненавидят имя убийцы, о котором слышала только от других.

Но этот человек во сне… От него шёл не страх. От него шёл зов. И в этом зове было что-то родное, как собственное дыхание. Как будто они из одной глины, но обожжены разным огнём.

«Это просто сон», — сказала она себе. Губы опять дрогнули в усмешке. Но много улыбаться нельзя. Это грех.

За дверью послышались шаги — мягкие, босые, торопливые. Служанка не войдёт без зова: постучит три раза, костяшками, коротко. Сулайра знала этот звук, как биение собственного сердца. Пора.

Она выпрямилась. Волосы белым потоком лежали по спине. В тёмном проёме её фигура казалась светящейся — единственное белое пятно в черноте храма. Она шагнула к двери.

«Сегодня снова принесут детей».

Мысль пришла без горечи, без волнения — как приходит знание о том, что взойдёт луна. Каждую неделю. Одних и тех же. Маленьких. Сверху. Она знала, что с ними делать.

И всё же что-то в ней сжалось — там, в груди, куда она не позволяла себе заглядывать.

Дверь отворилась сама, прежде чем она успела поднять руку. На пороге стояла сестра-послушница — бледная, босая, с лицом, какое бывает у тех, кто слишком долго служит Богине и уже не помнит собственного имени. Она была из тех, что сохранили разум и... почти человеческий облик. Служанка поклонилась ниже, чем требовалось, и не подняла взгляд.

— Длань, — голос её был тих, как шелест ткани. — Обмен доставлен.

Сулайра не ответила. Она вышла в коридор, и послушница отступила, прижавшись спиной к сырой стене.

Храм Сердца Тени просыпался. В воздухе висел холод, тот особый, глубинный, что не уходит даже в полдень, — здесь камень всегда был влажным, как кожа умирающего. Откуда-то снизу, из недр, поднимался запах дыма и кореньев, а с ним — тихий, непрерывный гул: то ли хор, то ли стон. Стены дышали. Это всегда удивляло даже жрицу. Ведь это обсидиан. С каждым шагом Сулайры гул становился глубже, и казалось, сам храм подстраивал своё дыхание под её шаг.

Она шла долго. Мимо келий с задёрнутыми пологами, мимо залов, где в полумраке мерцали чёрные алтари, мимо лестниц, уводивших вниз, туда, где не горел ни один светильник. Сёстры расступались перед ней бесшумно — нельзя было задерживать Длань Луны. Никто не поднимал глаз. Никто не говорил. Только шаги — её собственные, босые, отдающиеся эхом, и дыхание тех, кто оставался за спиной.

Наконец она вошла в Зал Длани Денейры.

Это был круглый зал без окон. Стены, пол и купол — всё из чёрного камня, отполированного до такой глади, что в нём отражались лишь смутные тени, но не лица. В центре, на небольшом возвышении, стояло каменное ложе, иссечённое желобами. По краям, в чашах, горело бледное пламя — не огонь, а холодное свечение, не дававшее тепла. И в этом свете лицо Сулайры казалось вырезанным из кости.

Она взошла на возвышение. Остановилась у ложа. Провела ладонью по холодному камню — пальцы узнали каждую выемку, каждый желобок. Этот камень помнил тысячи её прикосновений.

Сулайра вытащила из мешочка на поясе маленький костяной свисток в виде головы Ищейки и дунула в него. Это тоже была часть ритуала.

Их внесли.

Дети были закутаны в тёмное тряпьё. Их было пятеро — или шестеро, Сулайра не стала считать. Маленькие. Самому старшему, кажется, не было и четырёх лет. Они не плакали. То ли их опоили дурманом, то ли они уже поняли, что криком здесь ничего не добиться.

Послушницы положили их на камень у подножия ложа, одного за другим, как подношения. Одна девочка всё же захныкала — тоненько, по-щенячьи, — и тут же смолкла, когда Сулайра повернула голову.

Она смотрела на них.

Вот они, подумала она. Дети Верхнего мира. Светлые, сытые, с нежной кожей, не знавшей кислотных испарений Тапиолы. У одного — рыжие волосы, как осенний лист. У другой — глаза цвета утреннего неба. Они лежали на чёрном камне, и от их живого, тёплого запаха — молока, хлеба, чистоты — в зале становилось душно.

Сулайра ненавидела их.

Не за то, что они сделали. Они не сделали ничего. Они просто родились. Там, наверху, где светит их проклятое Солнце, где нет Тапиолы, где воздух не ест глаза, где матери не учат детей бояться ночи. Они родились другими. И в этом была их вина.

«Вам повезло», — подумала она, и что-то внутри неё скрутило в жгут. Все те, кто остался внизу, когда ушли ваши предки, страдали. Веками. И в этом страдании обрели себя. И обрели Богиню. Так учит Денейра.

Богиня милосердна. Она не убивает. Она изменяет. Приспосабливает. И она, Сулайра, — её Длань. Она заберёт жизнь у этих детей, медленно, по капле, и передаст её растущим и меняющимся детям Нижнего мира. Это не убийство. Это плата. За предательство их предков.

Так её учили. И таково ее служение.

Сулайра знала, что с ними делать. Знала каждую ноту ритуала. Каждое слово. Каждый жест. Тело её помнило этот порядок лучше, чем она помнила собственное имя.

Она подошла к первому ребёнку. Опустилась рядом с ним на колени. Девочка, лет трёх, с пухлыми щёчками, в грязном светлом платьице, которое уже успели пропитать дорожные испарения. Она спала, приоткрыв рот, и ресницы её подрагивали.

Сулайра протянула руку. Пальцы зависли над детским лбом.

И замерли.

Она смотрела на эту спящую девочку — и вдруг, отчётливо, как удар под сердце, вспомнила сон. Золотые глаза. Ослепительный свет. И то, что свет этот не обжигал, а звал. Будто он жил в ней самой. Она прикоснулась к щечке девочки, поправила локон ее волос. И...отдёрнула руку.

«Что это со мной?!».

Она сжала пальцы в кулак, но не опустила. За спиной колыхнулись тени. Ее сёстры ждали.

* * *

Регвард.

Сон был страшным, но не из-за огня. Жар держался на щеках, и Регвард провёл по лицу ладонью — ждал волдырей. Под пальцами оказалась только сухая, чужая кожа: морщины у глаз, впалые виски, которых ещё неделю назад у него не было. Ни ожогов, ни солнца. Пару дней назад он был советником короля, Искрой Эриса, а сейчас он валялся в темном овраге в очень странной компании.

Морн, привалившись к толстому корню, спал. А у единственного лаза из оврага сидел Сумрак. Он сидел спиной к священнику, но стоило тому пошевелиться, как в голове прозвучал знакомый спокойный голос: "Да принесёт тебе Владыка Эрис лучи своих прикосновений в этот день! Так ведь говорят жители Элериона, правда?" Регвард почувствовал насмешку — в этом голосе?? Он никак не мог привыкнуть, что это животное разумно. И не просто разумно, а умнее многих, кого жрец Солнца знал раньше.

Во рту было сухо, как в топке, язык прилипал к нёбу. Он сел, привалившись спиной к склону оврага, и в голове сразу зашумело — тело, привыкшее за эти дни к голоду, уже не просило, а тихо гасло.

Морн уже не спал. Теперь Регвард видел это по его дыханию — ровному, но не сонному, по тому, как пальцы лежали на колене не расслабленно, а настороженно. Старик смотрел куда-то мимо, в серую полосу рассвета, сочившуюся сверху.

— Ты знаешь, где мы? — спросил он, не поворачивая головы.

Регвард не ответил. Он знал только одно: последние часы они шли через место, где деревья, казалось, следили за ними, а земля под ногами была мягкой, как гниющая плоть.

— Западный край Тапиолы, — продолжил Морн. — До Шепота ещё дней семь, если идти так, как идём мы. Не дойдём. Воды хватит на день, может, на полтора, если не будешь дышать ртом.

Он говорил спокойно, как о чём-то давно решённом. Сумрак у лаза не шелохнулся.

— Значит, нужно выйти к Роднику.

Регвард хмыкнул, и это вышло сухо, трескуче, как сломанная ветка.

— Родники — легенда. Сказки, которые рассказывают детям, чтобы они не боялись темноты. Полузабытые, — он помедлил. — Я жрец. Я знаю, что осталось от этих историй. Ничего, кроме названий.

Морн повернул голову. В полумраке глаза его были почти бесцветными, но Регвард уже научился не отводить взгляд.

— Ты жрец бога, которого не было пятьсот лет назад, — сказал Морн ровно. — И служишь ему ценой собственной жизни. А в то, что под ногами у твоей же земли есть источники, остановившие Тапиолу, не веришь?

Повисла тишина. Сумрак, не оборачиваясь, повёл ушами.

— Я не сказал, что не верю, — медленно произнёс Регвард. — Я сказал, что не знаю, где они и есть ли они вообще. Легенда не спасёт от жажды и не защитит нас от этих...этих тварей.

— А жрец, который лечит ценой собственной старости, — не легенда? — усмешка вышла без веселья. — Ты сам — живая сказка Верхнего мира. И ты идёшь со мной. Этого достаточно, чтобы поверить ещё в одну.

Морн вытянул перед собой руку, посмотрел на неё, будто прикидывал, сколько в ней осталось силы.

— Когда наши предки резали друг друга у подножия горы, а после закрывали Врата Рассвета, самые сильные из старых жрецов не ушли наверх. Они отдали жизнь и силу, чтобы сдержать Тапиолу. Там, где они умирали, земля отторгла лес. Пробилась чистая вода. Она не берётся порчей, не цветёт, не гниёт. Вокруг неё можно дышать без тряпки на лице, спать, не просыпаясь от каждого шороха. И пить. — Он выдержал паузу. — Вода там холодная, жрец. Настоящая, а не то чёрное месиво, которое несёт Фран.

Регвард слушал молча. Что-то в этих словах отзывалось — не памятью, а скорее провалом в памяти, как гимн, который знаешь наизусть до середины и вдруг забываешь дальше.

— Откуда ты знаешь?

— Я не был там. — Морн не отвёл глаз. — Всё, что я говорю, слышал от тех, кто жил здесь дольше меня, и от тех, кто уже не человек. Они не всё помнят точно, но такие места помнят. Им не нужно туда ходить, чтобы знать, где кончается власть Богини.

— Ты веришь им.

— Я верю в его силу. — Морн поднялся легко, несмотря на возраст, одёрнул край плаща. Сумрак встал одновременно с ним. — И в необходимость. Нам нужна вода. Родник — единственное место, где она есть. Значит, мы идём к Роднику. Если его нет — умрём чуть позже, чем умерли бы здесь. Если есть — дойдём до Шепота.

Сумрак посмотрел на Регварда. В тёмных, почти человеческих глазах читалось что-то, похожее на терпение.

«Он не любит признавать, что чего-то не знает, — прозвучал в голове у Регварда спокойный голос. — Но в этот раз он прав. Ты слишком дорого стоишь, чтобы умереть от жажды на полпути».

Регвард перевёл взгляд с волка на Морна, потом на серое небо над оврагом. Где-то далеко, за стеной сплетённых ветвей, занимался день — или то, что здесь называлось днём.

— Как далеко до него? — спросил он наконец.

— Два дня, если не сбиться. Идти придётся ночью. Днём в этой части леса ходит то, что нам не нужно видеть.

Морн взял с земли мешок, перекинул через плечо. Сухо щёлкнули суставы.

— Вставай, жрец. Разомни ноги. Твои легенды подождут, пока не увидишь Родник своими глазами. Но, чтобы до него дойти, мы должны быть готовы ко всему.

Регвард встал. Колени отозвались болью, и на миг ему показалось, что он слышит, как трещат его собственные кости — так трещат старые балки перед тем, как рухнуть. Но он выпрямился.

* * *

Как и говорил Морн, днём они на Тракт не вышли. Он настоял на том, что днем опасно передвигаться. Поэтому они сидели в овраге и не высовывались. Только Сумрак пару раз выскакивал из их убежища и возвращался с перемазанной какой то гадостью пастью. Он молчал. Дождавшись, когда сумерки стали гуще, жрец, старик и волк выбрались из укрытия. И пошли дальше по старинной дороге.

Тракт угадывался не сразу. Сначала под ногами просто перестал проминаться мох — пошёл камень, щербатый, оплывший, с трещинами, куда набилась чёрная земля. Потом из-под слоя прели проступила кладка: плиты, когда-то обтёсанные по одной мерке, теперь развороченные корнями, как зубы в разбитой челюсти.

Регвард шёл и считал шаги, чтобы не думать о жажде.

Дорога когда-то была широкой — настолько, что здесь разошлись бы две телеги. От неё осталась просека: деревья не росли на камне, только перебрасывали через просвет ветви, сплетая над головой глухой полог. Света от этого больше не становилось, но дышать было легче, чем в овраге.

Морн шагал впереди. Сумрак держался сбоку — то пропадал в подлеске, то возникал снова, будто его выплёвывала сама чаща. Шли молча.

На первом привале Морн вытащил из мешка кусок вяленого мяса, оторвал полосу зубами и протянул остальное Регварду. Мясо было серым, волокнистым, пахло так, словно его коптили над гнилушками. Регвард жевал долго — не столько ел, сколько боролся.

— Что такое крыссели? — спросил он, когда понял, что молчание тяжелее вкуса.

Морн хмыкнул, не оборачиваясь.

— А что, не нравится?

— Мясо отвратительное.

— Дрянь, — согласился Морн. — Но в этом лесу, по крайней мере в той его части, где я ходил, другой еды нет. Крыссели да вранты. Вранта ещё догони, хитрые твари, да еще и летают. А крыссель сам под ноги лезет, когда спит.

Он проглотил свою полосу и вытер пальцы о полу своего плаща, который был больше похож на лохмотья.

— Раньше их разводили. Называли по-другому, они даже мех давали. Люди на берегах Франа держали их целыми загонами — до того, как всё это провалилось в Тень.

Регвард перестал жевать.

— Ты говоришь так, будто помнишь.

— Я не помню. Я знаю. — Морн бросил взгляд через плечо. — Это разные вещи, жрец. Помнить — значит быть там. А я слышал. Но какая разница, как они выглядели до Порчи?

— Может, никакой.

— Вот именно. Важно, что они съедобны. Хотя если набить брюхо без меры и без готовки — вывернет так, что до самого Шепота будешь на привалах молиться.

Сумрак вынырнул из кустов слева и замер, склонив голову. В голове у Регварда прозвучало:

«Он не спрашивал бы о вкусе, если бы не боялся, что это была твоя последняя еда».

Регвард смолчал. Откусил ещё кусок. Мясо всё так же отдавало гнилью, но теперь он жевал назло.

Они прошли уже около двух часов, и вдруг Морн резко остановился.

— Сейчас ты увидишь то, к чему привела Порча, — сказал он, не оборачиваясь.

Регвард сначала не понял, о чём тот говорит. Дорога впереди была той же, что и последние два часа: щербатый камень, чернеющая земля, стена леса по обе стороны. Он скользнул взглядом по теням — и только тогда заметил.

Тракт уходил вниз, с пологого холма в низину. И там, в низине, сумрак был гуще, чем полагалось часу: он не стелился над землёй, а стоял плотной завесой, как дым от сырых дров. Лес расступался, будто что-то не пускало его дальше, но не свет и не камень — само место держало чащу на расстоянии.

Морн тронулся первым. Регвард пошёл за ним.

Спуск открыл всё разом.

Под холмом когда-то лежало селение. Теперь от него остались только намёки, и чем дольше Регвард смотрел, тем больше их проступало из-под леса. Сначала — линии стен. Не развалины, а их тени: камни ушли в землю, и на поверхности торчали лишь верхние ряды, ровные, обтёсанные по одной мерке. Такое не могла сложить природа. Кладка тянулась то прямой, то ломалась под корнями, но глаз сам достраивал её, находя углы, проёмы, бывшие улицы.

Кое-где из мха и лишайника поднимались статуи. Расколотые, оплывшие, как свечи, которые жгли слишком долго. У одной не было головы — только плечи и груда камня, по которой Регвард угадал складки одежды. Вторая лежала на боку, и из земли, пробив её бок, росло дерево: ствол выходил из трещины в камне, как из раны, и уводил ветви вверх, в серый полог.

Дорога здесь была шире, чем наверху. Она вела к площади, которую Регвард узнал не сразу — по кругу потрескавшихся плит и по обломку колонны, одиноко торчавшему в центре. Рядом, опрокинутая, лежала каменная чаша. Из неё сочилась чёрная влага, хотя дождя не было несколько дней.

Пахло здесь иначе — не гнилью леса, а чем-то старым, сухим, как пыль из развороченной могилы. И было тихо. Даже насекомые, всю дорогу звеневшие в подлеске, смолкли, будто переступили границу и оставили путников одних.

Сумрак шёл впереди, ступая между камней. Он не принюхивался. Один раз остановился у расколотой статуи и посмотрел на неё долгим человеческим взглядом, потом двинулся дальше.

— Здесь жили те, кто не успел уйти, — произнёс Морн. Голос его прозвучал тихо, но в этой тишине упал как камень в колодец.

Регвард промолчал. Он смотрел на площадь, на каменную чашу, на дерево, проросшее сквозь статую, и впервые за дорогу не чувствовал холода. Вместо него под рёбрами поднималось что-то другое — глухое, тяжёлое, как память о месте, где он никогда не был.

И тут взгляд жреца зацепился за что-то у подножия колонны.

Маленький тёмный предмет лежал в развилке между двумя треснувшими плитами, наполовину засыпанный чёрной трухой. Если бы Регвард не стоял так близко, он принял бы его за осколок камня, каких вокруг были сотни. Но этот осколок лежал слишком ровно — так не валяется то, что выворотило корнем или уронило ветром. Так кладут. Намеренно.

Он подошёл к остаткам колонны и опустился на одно колено.

Это была фигурка — человеческая, высотой в ладонь, из цельного куска обсидиана. Черты лица стёрлись, но очертания угадывались: узкие плечи, длинные руки, сложенные на груди, и голова, чуть склонённая вперёд, будто фигурка кого-то слушала. Камень был гладким, отполированным до масляного блеска, и в этой глади не отражался ни сумрак, ни сам Регвард. Только тьма, сгустившаяся внутри, как дно колодца.

Она была не старой. Не такой, как руины вокруг. Время не тронуло её — ни мха, ни сколов, ни налёта, которым здесь покрывался каждый камень. Она лежала среди мертвечины пятисотлетней давности, а сама казалась живой, только что оставленной. И от неё веяло холодом.

Не тем холодом, что поднимался от мокрой земли. Другой, направленный, как сквозняк от приоткрытой двери в ледник. Регвард почувствовал его ещё до того, как коснулся камня, — сначала кончиками пальцев, потом глубже, под ногти, в кости. И вместе с холодом пришло узнавание. Такое же он ощущал в тронном зале, когда королева Таэлис стояла у окна спиной к свету. Сила. Мерзкая, тёмная, сочащаяся, как гниль из-под камня. Сила Денейры.

Дар внутри него шевельнулся. Золото под рёбрами отозвалось глухо, настороженно, как пёс, почуявший чужого. Регвард заставил его замолчать.

Он оторвал от остатков рукава полосу ткани — та подалась легко, уже почти истлевшая, — и накрыл ею фигурку. Брать её голыми руками он не решился. Даже через два слоя тряпки, когда он сомкнул пальцы, холод ударил с такой силой, что перехватило дыхание. Мороз был невероятный, сухой, вытягивающий тепло не из кожи, а словно из самого нутра. Регварду показалось, что ладонь примёрзла к камню и не разожмётся.

Он разжал. Фигурка легла в тряпку, как в саван.

Морну он ничего не сказал. Почему — Регвард и сам не понял до конца. То ли не хотел, чтобы старик знал, что у него в руках оказалась вещь его богини. То ли боялся, что Морн заставит бросить. А бросать почему-то не хотелось.

Он сунул её в складку одеяния, туда, где у него всё ещё сохранился потайной кармашек. Ткань легла на грудь, и холод стал медленным, ровным, как ледяной компресс на ране. Терпимо.

Морн, кажется, ничего не заметил. Он стоял вполоборота, и взгляд его скользил по руинам — не любопытный, а оценивающий, как у человека, который ищет, откуда придёт удар. Пальцы левой руки сжимались и разжимались на ремне. Плащ был откинут с плеча, словно стеснял движения. И в этой позе Регвард впервые увидел в старике не проводника, а того, кем тот, наверное, был раньше — воина, почуявшего засаду.

Сумрак тоже изменился. Он не шёл больше впереди, а кружил по краю площади, низко пригибая голову, и шерсть на загривке стояла дыбом. Он не издавал ни звука, но его молчание теперь было другим — натянутым, как струна перед тем, как лопнуть.

— Эй, солнечный, — прошипел Морн, понизив голос до хриплого шёпота. — Хватит там изучать черепки.

Регвард поднялся. Колено прострелило, но он не подал виду.

— Что-то не так с этим местом, — старик говорил быстро, почти не разжимая зубов. — Нам нужно поскорее выбраться обратно на Тракт и убраться отсюда подальше, пока совсем не стемнело.

Он не спрашивал, что Регвард нашёл. И это было хуже всего: значит, старику было не до находок.

— Идём, — бросил Морн и двинулся к дороге тем быстрым, скользящим шагом, каким ходят по тонкому льду.

Регвард пошёл следом. Фигурка под одеждой холодила грудь, и с каждым шагом ему казалось, что она становится чуть тяжелее.

* * *

Равис.

Равис Рэтборн всегда продумывал свои планы несколько шагов наперед. Вот и сейчас он выбрал место ещё до того, как путники спустились в низину. Он лежал за вывороченным корнем на краю бывшей площади, вжимаясь в мокрую землю, и следил сквозь сплетение папоротника. Акири на поясе холодил бедро даже сквозь плащ, и Равис то и дело накрывал его ладонью, оглаживал, проверял — на месте, при нём. Без этой тяжести на ремне он не прожил бы и часа, и он это знал так же точно, как то, что жрец заметит его "подарок".

Сюда Равис добрался не один. Его спутник, молодой на человеческий счёт, лет девятнадцати, с акири, изображавшим стройного юношу с руками сложенными на груди. Равис сам выбрал его в Шепоте, сам выпросил у сестёр позволение взять с собой. Парень был из тех, кого Порча почти не тронула разумом: глупый, доверчивый, по-щенячьи гордый, что его взяли в дело самой королевы. Он улыбался, когда Равис велел ему идти первым. Улыбался, когда спускался в руины.

За полчаса до дого, как Регвард, Морн и Сумрак вступили в пределы того, что когда то было городком, он лежал и смотрел на площадь, часто моргая, как человек, который боится пропустить что-то важное.