Полная версия:
Александра Шмик Тихая Земля
- + Увеличить шрифт
- - Уменьшить шрифт
Остров, каким она его помнила, с запахом прелой морской травы, постоянными ветрами, криками чаек и блуждающим по бескрайнему морю в начинающихся сумерках лучом маяка. А рядом с маяком – домики, и среди них двухэтажный – дом Галины Александровны.
Во рту пересохло, и это обстоятельство заглушало все страхи ребёнка. Теперь перво-наперво следовало утолить жажду, а уж затем страшиться встречи с первым и наиважнейшим в жизни человеком, той самой Галиной Александровной. И пусть она справедлива, внимательна и надёжна, как этот белокаменный маяк, но объяснить ей своё пребывание на острове не получится, и взбучки за такое точно не миновать.
Сойдя с причала на берег, девочка повернула направо и пошла в сторону косы. Та, изгибаясь, уходила далеко в море и заканчивалась сигнальным маяком. Где-то на полпути надо будет свернуть вглубь острова, в берёзовую рощу, и найти старый колодец. Если повезёт, рядом отыщется черпак и, склонившись над неглубоким колодцем, удастся зачерпнуть воды, а вода из этого колодца всегда была особенно вкусной.
Спугнув пару раз выбравшихся на берег нерп и швыряясь попавшими под руку палками в наглых чаек, девочка не заметила, как добралась до трёх больших валунов, лежащих вместе в виде треугольника. Валуны служили ребёнку ориентиром. Здесь следовало покинуть берег, преодолеть вал морской травы, взобраться на две, одна за другой, высокие, с её рост, песчаные ступени и идти по высокому пружинящему под ногами мху берёзовой рощи.
Колодец никуда не делся. Неожиданно возникший перед проказницей, он словно радовался долгожданной встрече. Нагнувшись и шурудя палкой в густо покрывавшей мох опавшей листве, девочка искала черпак. Старая посудина неожиданно обнаружилась стоящей на одном из камней, незнамо в какие времена вывалившегося из кладки колодезного оголовка и уже порядком вросшего в землю. Подняв черпак и смахнув с него грязь, юная путешественница выпрямилась и повернулась к колодцу.
И тут она ойкнула, заметив незнакомую девочку, непонятно как здесь оказавшуюся. Та рисково стояла на оголовке колодца и держала в руках чёрный округлый камень.
– Ты кто? – спросила незнакомку проказница, не переставая с интересом разглядывать ту.
– А я тебя знаю. Видела когда-то здесь. Ты местная, – вместо ответа заявила та с ехидцей.
– Да? – с вызовом ответила проказница. – Ну и что. Мне всё равно.
Девочка, держащая в руках камень, засмеялась.
– Скоро здесь всё поменяется, и вам будет уже не всё равно.
– Да? И как же это так случится? – желающую напиться воды девочку всерьёз разозлила заносчивость незнакомки, и она, того не замечая, стала похлопывать черпаком по ладони.
– А потому, что у меня есть вот что, – стоящая на оголовке колодца девочка вытянула вперёд руки, кивком показывая на камень.
– Фи. Мне твой камень и не нужен вовсе. У меня таких камней знаешь сколько? – девочка с черпаком фыркнула и, сделав шаг к колодцу, склонилась над ним с намерением зачерпнуть воды. Противная девчонка продолжала бесстрашно стоять на камнях.
Утолив жажду, девочка подняла голову и снова посмотрела на странную задиру.
– И чего стоишь тут? Упасть хочешь? Тебе здорово попадёт от Галины Александровны.
Незнакомка засмеялась и, прижав камень к животу, проговорила:
– Когда я упаду, будет уже поздно и для тебя, и для твоей Галины Александровны.
Проказница сощурила глаза.
– Не поздно. Тебе там всё равно нормально не утонуть. Колодец мелкий. Если хочешь утонуть как следует, я покажу тебе другой колодец.
Девочка, держащая камень, засмеялась пуще прежнего и, видимо, боясь выронить камень, обхватила его как женщина младенца – обеими руками.
– Вцепилась в булыжник как краб в морского ежа, – осуждающим тоном изрекла вторая, сама подобным образом обнявшая спасительный черпак.
Стоящая с камнем уничижительным взглядом сверху вниз посмотрела на соперницу.
– Ты даже не знаешь, что это за камень такой, дурья башка.
– Фу какая, – девочка с черпаком отвернулась, показывая своё отношение к грубиянке.
– Ладно тебе, не дуйся, – в интонациях девочки с камнем появились мягкие извиняющиеся нотки, – мы с тобой ещё встретимся, а то и подружимся. И тогда, быть может, я пожелаю видеть тебя чаще. А сейчас мне пора.
Девочка с черпаком, услышав последние слова, подняла голову и открыла рот, намереваясь спросить, куда это та собралась, да так с открытым ртом и застыла.
Чёрный камень в руках незнакомки вдруг покраснел, запылал огнём, а сама она, продолжая держать его плотно прижатым к груди, улыбалась и медленно, противно медленно, падала в колодец. Проказница выронила из рук черпак, дёрнулась в сторону падающей в колодец девочки, затем, поняв, что не успеет, захотела было закричать, позвать на помощь, но, поняв бесполезность этого, в отчаянии схватилась руками за голову. И в этот момент колодец поплыл, словно сам был водой. Следом поплыла листва, берёзы, свет померк, и темнота, обрушившаяся на девочку, сжалась в точку и стремительно удалялась. Вокруг, куда ни глянь, маленькую проказницу окружала серая безмолвная пустота. Закрыв глаза, она улыбнулась и позволила себе раствориться в нескончаемом Ничто.
Глава 1. СТАРИКИ
1 сентября 1-го года.
Пробуждение.
Первый день Эпохи Х.
«…а потому имею намерение предупредить: мои записи есть результат вольный, особенно что касается времени. Миллиарды лет истории Земли я осознанно скатал в клубок. Так проще мне. Так невозможные временные пространства становятся ближе, ощутимее, живее. Можно ли писать историю, имеющую место за гранью? Можно. Но сколь хорошо она воспринимается читателем? Отвратительно. Читатель фыркает, как минимум не стесняется своего неверия, не воспринимает, не проникается ею. Однако я, как летописец истории Творца и в особенности его прекрасного женского воплощения, когда-то Белыми людьми прозванного Странницей, обязан следовать руслу реки, сколь бы длинным ни был сей путь. А ты, читатель, не суди меня мерками своими краткими. Твои жизни вспыхивают на мгновение, как мерцают в Мироздании звёзды. То же касается и эпох».
Из записей Антуана д’Элереви.
Пришло время, и было оно другим.
В предрассветный час одного из дней на изломе лета и осени, когда солнце ещё лежит за горизонтом востока, а бледные всполохи света, не дожидаясь первых лучей звезды, робко блуждают по тайге, в комнате старой избы, что стояла в месте, где маленькая, но бойкая речушка, журча, изливает в холодное море свои воды, приносимые из необъятной, пахнущей хвоей тайги, сидели двое: старик и старуха.
Эти двое приятельствовали, быть может, даже водили дружбу, а если дружбу, то странную, частенько напряжённую: в недовольствах, упрёках и насмешках с одной стороны и в угрюмом, часто обидчивом, упрямстве с другой. Знали они друг друга столь долго, что мерить годами не получится. Годов этих не счесть – не хватит пальцев всех рук мира. Но женщине, а иначе – старухе, мужчина, сейчас сидящий перед ней, а иначе – старик, был нужен и не только прямо сейчас, прямо для дела безотлагательного, но и просто по течению жизни, как человек с руками умелыми. Старику же, с его никуда не годной памятью, часто несносная, вредная старуха требовалась своим приглядом, вот только сам он зачастую того не осознавал.
– Тянуть негоже. Бери мою лодку. К сумеркам тебе надо быть на месте.
– И где же то место, о коем говоришь ты?
– Да знаешь ты его. Бывал уже. Берлоги там медвежьи.
– Ах, вон оно что, – проговорил старик и, подняв взгляд, хмуро посмотрел на подругу. – Ты никак про камень Медвежий говоришь.
– Медвежий холм, – поправила его старуха.
– Верно. Запамятовал я, – произнёс тот сконфуженно и, помолчав пару секунд, осипшим вдруг голосом пробормотал: – Не пойду я туда. Смерти моей хочешь?
– Ты чего, дурень старый, в просьбе мне отказываешь? А ежели надобность есть, потому и прошу тебя? Чего упрямишься попусту?
– Попусту говоришь? А то ты не знаешь, что там медведей больше, чем сосен во всей тайге? Не пойду, и всё тут, – угрюмо изрёк старик и, выпрямив спину, пустым взглядом смотрел старухе в глаза. Так смотрит осёл на тщетные попытки крестьянина сдвинуть его с места, тогда как сделать хоть шаг равносильно потере своей ослиной сущности.
Старуха взвизгнула от удивления и влажными от смеха глазами уставилась на собеседника.
– Ты никак медведей боишься?
– А как мне их не бояться? Они же меня вмиг раздерут. Сапоги сожрут. Котомку сожрут. Ничего не останется. Не дурак я, как ты обо мне думаешь. Не пойду, и всё тут!
Смех в глазах старухи погас. Она резко встала из-за стола и, облокотившись на него, нависла над стариком.
– Да ты, я смотрю, из ума выжил, старый? О медведях, что живут там, знаешь, а о том, что не тронут они тебя, – запамятовал вдруг?! Ишь, придумал чего. Идти не хочешь.
– Да, боюсь я! Боюсь! Ведь не спросят они моего имени. Откуда знать им, что трогать меня ты не велела?
Старуха захохотала, да так неожиданно, потому как и сам разговор, и тональность его уж никак не предполагали смеха. Хохотала старуха от души, трясясь всем телом, и, схватившись за живот, села на скамью, отчего та истошно заскрипела, а угомонившись, хлопнула ладонью по столешнице, да с такой силой, что кружки, на ней стоящие, подпрыгнули.
– Я бы, может, и сказала им что, да только не было того. Медвежье племя и без моих, и без твоих слов знает, кто мы. Ведомо им, по какому делу идёшь ты. Крепко же надо позабыть всё, – старуха покачала головой и с жалостью в глазах посмотрела на старика. – У них и в помыслах не будет помешать тебе. Кабы кому другому, но не тебе, как и не мне. Это я тебе говорю, – она постучала пальцем себе по виску, – моя-то память на месте.
Старик сидел, опустив взгляд. Пошевелив губами, он достал из кармана тряпицу, высморкался, тщательно сложил её и, не торопясь, убрал в карман. Чувствовалось – тянет время, оценивая услышанное. А может, и не время тянул. Может, боролся со страхом. Может – надеялся на что.
– Что делать-то надо?
Старуха приосанилась и с улыбкой посмотрела на старика.
– Я всё скажу. Не перебивай меня и запоминай. Пойдёшь на лодке вдоль берега на север до губы. Как перед тобой земля на запад уходить начнёт, а впереди островок увидишь, так на берег выходи и иди строго на восток. Те места тебе знакомы, а если что и забылось, так по ходу вспомнишь. Ручей точно вспомнится. Он с запада на восток течёт. Западнее полянка есть. Орешником она ограждена. На полянке той изба стоит старая. Брошена она сейчас, – старуха исподлобья, чуть улыбнувшись, глянула на старого приятеля. – Там и отдохнуть сможешь. И зверья не пужайся. Оно, как на полянку заходит, смирнеет и кровожадности не чинит. Так мною заведено. На полянке, может, и вспомнишь, что да к чему… ай, – женщина в нахлынувшей на неё досаде махнула рукой, – небось не вспомнишь.
– Что не вспомню? – старик бестолково смотрел на огорчившуюся непонятно чем подругу.
– Ладно. Об том разговор позже будет. Ты, главное, до холма дойди. Ты, как с полянки выйдешь, снова по ручью иди, по течению его. Километр иди, до взгорка, и влево бери, на восток, его и держись, а там вскорости к холму выйдешь. Мимо не пойдёшь. От него, что в одну сторону, что в другую, места гиблые – где трясина, где непролазь буреломная. К холму подойдёшь – жди сумерек. Что там происходить будет, я в точности не знаю, но ты сам скумекаешь, что к чему, ежели глаза применишь по назначению. А ежели ещё все ветра тебя хоть малой благостью одарят, тогда и конец сему действу учуешь. После взбирайся на холм. На его макушке берёзка стоит. Непростая она. Ты, дело понятное, человек с изъяном и не помнишь, как берёзку ту сам же и назначил в хранители камушка. За ту придумку тебя уж не раз восхваляли, – старуха вздохнула, с упрёком и одновременно улыбкой глядя на старика, затем махнула рукой. – Что уж о том говорить, коль сама я тебя излечить не в компетенции, Странница отказывается, а могилу, что исправить может, ждать не приходится. Но ты хотя бы наставления мои запомни: ищи возле той берёзки камень. Он чёрный, похож на яйцо, размером с два твоих кулака. Думаю, он там один такой будет. Как найдёшь, поднеси его к стволу древа. Если камень тот – он в ствол самолично примется. Не сопротивляйся. Отпусти его. А большего от тебя и не требуется. Как сделаешь это, возвращайся сюда на лодке. Она хоть и старая, да мне без неё никуда. И не вздумай до острову идти. Тебе в этот раз на нём делать нечего, а значит, и лодка моя целой останется, за что я, – старуха воздела к потолку избы руки, – не поленюсь восхвалить все стихии Земные.
– Как бы мне при здравом уме приспичило на тот остров идти? Что ж делать там? – старик с недоумением глядел на подругу, ни с того ни с сего упомянувшую пустынный островок, и главное – помянувшую о каких-то там его делах на нём.
Теперь женщина с недоумением глянула на старого приятеля и с укором, со сквозившей в нём усмешкой произнесла:
– Дырявая твоя голова наградила тебя беспамятством, от коего мне излишняя трудность и забота происходят, но сущность твою оценивать не мне. Я много посмеиваюсь над тобой, ворчу и ругаю, но в тебе есть то, чего не достаёт мне. Не серчай за скудные слова. Как вернёшься, я всё расскажу. Будешь сидеть передо мной и посмеиваться над бестолковостью своей. И не пужайся, как в прошлый раз, не беги сломя голову. Я хорошо помню, как ты после того случая всю дорогу поминал меня словами негодными, – она махнула рукой. – А сейчас иди. Сделай дело.
Старик выслушал старуху, с обречённым видом молча встал, взял со стола шапку и, подойдя к двери, обернулся, не заботясь, услышит ли его вопрос хозяйка избы, пробурчал:
– Вёсла-то хоть есть?
Та только кивнула.
Выйдя из избы, несчастный, посланный незнамо куда, незнамо зачем, метя сухую траву подолом длинного, не для его небольшого роста, плаща, прошёл по пустоши и спустился к реке. Стянув в воду старую, с плоским днищем лодочку, залез в неё, сел, взял в руки вёсла и направил лодку по течению, в сторону моря. Вскоре река с её устьем и берегами: левым – низким и довольно пустынным и правым – высоким, сплошь поросшим лесом, осталась позади.
***
Плыть несколько часов вдоль берега оказалось предприятием утомительным. Старик боролся с осерчалым, по-осеннему угрюмым ветром, дувшим на материк с юго-запада. Ветром сносило лодку к берегу, где она налетала на камни, шкрябала по ним бортами, днищем, а то и вовсе застревала, опасно кренилась, черпала воду. Утомляла и борьба за саму лодку. Та (как уже отмечалось ранее) была неприлично старой, изначально сработанной рукой мастера для реки, но никак не для хода по бурливому морю. К тому же она явно тяготилась опостылевшей ей жизнью, потому как угрожающе быстро наполнялась водой. Однако с таким настроем усталой посудины упорно не соглашался старик и, ругая на чём свет стоит старуху, погнавшую его из-за чёртового камня за тридевять земель, беспрерывно орудовал деревянным ковшом, спасая себя и лодку от утопления.
Плывя вдоль берега, он поругивал не только вредную старуху и негодную лодку, но поминал крепким словцом и этот день, пусть ему неладно будет, и яловые сапоги, на поверку оказавшиеся негодными и уже пропускавшими воду, и саму воду – тяжёлую, сердито-холодную, неприветливо-свинцовую. День, ещё до рассветных лучей обещавший быть солнечным, стремительно охмурился. И без того злой ветер сверх меры осатанел, крутя по небу отвратительно серые облака, и они поначалу вялой, невыразительно-серой жижей растеклись от края до края, а затем принялись наливаться грозной чернотой. И вот уже под грозовым небом линия берега, весь день тянувшаяся справа от лодки, неожиданно закрыла горизонт, вынырнув из воды перед лодкой. Выдохнув с облегчением, старик вспомнил о втором ориентире и рассмотрел чуть левее берегового выступа дальние очертания острова. Морская часть пути была завершена. О возвращении думать не хотелось, не сейчас, добраться бы до места да сделать в точности, как просила старуха, иначе всю плешь проест упрёками да злыми насмешками.
Направив лодку к прибрежным валунам, старик спрыгнул на песок, проволок посудину по песку, перекрестился и, как делал всегда, когда поминал Бога, – хмыкнул. Бывало, старуха спрашивала, за какой такой надобностью он поминает того. И старик, глядя на подругу глазами цвета луговой травы, не размышляя, серьёзно отвечал, мол, созданные боги нравятся ему своей этаковостью (так и говорил – «этаковостью») и свойственной только им героической лихостью, пусть и приведшей их к погибели. На такое старухе нечем было возразить. Она лишь молча разводила руками, и это доставляло ему удовольствие.
Пройдя несколько шагов по береговой линии, старик поднял голову, посмотрел на почерневшее за облаками солнце и ступил в лес.
Тайга пахла хвоей, влагой и грибами. Хлопая крыльями, с ветки на ветку перелетали птицы, слева и справа в папоротнике шмыгала лесная мелочь, пару раз подала голос кукушка. Пройдя несколько километров, старик вышел к лесному ручью, встав на колени, попил ледяной воды. Помня слова, сказанные старухой, проклиная, не в первый уже раз, свою судьбу и жалея успевшие к тому времени высохнуть яловые сапоги, он ступил в ручей и пошёл по нему против течения. Вскоре выйдя к густым зарослям орешника и низко нагибаясь, прошёл сквозь них. Перед его взором открылась обширная поляна с ветхой избой, берёзой возле неё, несколькими елями и сплошь поросшей высокой травой. Удивительно, но этот лесной островок, огороженный со всех сторон плотными, непролазными зарослями кустарника, освещённый ещё взбирающимся на небосвод солнцем и наполненный пением птиц, словно не имел ничего общего с дикой, неприветливой тайгой. Здесь же обнаружился и тихо клокотавший ключ, дающий жизнь приведшему его сюда ручью. Уставший от долгой ходьбы старик лёг на траву и стал смотреть в небо, наслаждаясь нежным журчанием воды.
Спустя несколько секунд путник задремал. Снился он сам. Вот он вышел на поляну из зарослей орешника, подошёл к ключу, встал на колени, попил, а затем лёг на траву. Вот он спящий. И снова он. Землянка. Затем изба. Этот сон сменился другим. Снился звонкий детский смех, снилась эта поляна и большая тень на траве чего-то, что двигалось в небе. Снилась девочка с удивительно голубыми глазами. Она бегала между деревьев и, задрав голову к небу, звонким голосом что-то радостно кричала.
Старик открыл глаза, можно подумать, и не засыпал вовсе, встал, подошёл к ключу, нагнулся, попил воды, наполнил флягу и пошёл к избе. Когда-то добротно сработанная, сейчас она представляла собой грустное зрелище. Потемневшие брёвна стен, сильно изъеденные древоточцами, сгнившие доски крыльца и двери, местами обвалившаяся крыша, частично обрушившийся верх печной трубы и ослепшие без стёкол окна. Обойдя вокруг, старик решился, встал на прогибающиеся под его весом доски крыльца и аккуратно потянул ручку двери на себя. Дверь тяжело поддалась, заскрипела. Тёмный, стылый предбанник и следующее помещение – такое же тёмное и стылое. Всюду запах стоялой, плесневелой сырости. Кухня, комната. Когда-то, может, лет десять назад, в этом доме жили. Может, не десять. Может, сто, а то и больше. Да кто его уже знает.
– Дурак ты, дед. Из ума выжил. Какие года, какие десять, сто лет? Кому бы быть здесь, на притихшей Земле? Сам-то несколько дней как очнулся от забытья длиной в много тысяч лет.
Теперь только дошла до него мысль о столь трудно представимом временном расстоянии, и он, ошеломлённый, иначе осматривал избу, чувствовал её, дышал, с уважением, аккуратно, бережно. Но как, как она сохранилась в этом потоке времени? Может, так же, как и старухина изба? Может, чародейство какое?
Вздохнув, старик повернул назад, вышел из избы, не отдавая себе отчёта в надобности, порыскал глазами, ища метлу или хоть какую палку, способную притворить дверь, с целью дать понять другому путнику – изба стоит без хозяина. Не обнаружив ни метлы, ни палки, махнул рукой и спустился с крыльца.
***
Покинув поляну, старик пошёл по руслу вихлястого ручейка. Когда же ручей нырнул в сырую низину и обратил свой лёгкий бег на юг, свернул влево, держа путь туда, откуда ещё некоторое время назад отдохнувшее за ночь солнце первыми лучами серебрило крышу тайги.
Позади остался просторный неторопливый бор, за ним несколько взгорков, заливаемых медовым светом, тихое озерцо. А далее стоял другой – угрюмый – лес. Сырой, тяжёлый, застывший в молчании воздух нелюдимо таился в непроходимой чащобе. Лес противился всякому беспокойству: выглядывающими из земли корнями ставил подножки, возводил препятствия из покрытых мхом и лишайником поваленных деревьев, испытывал сырым, тёмным оврагом. Что левее, что правее, словно намекая на единственно верную дорогу, начались топи, сверкающие бликами открытой воды.
И вскоре в один неуловимый миг всё это разом осталось позади. Давлеющая на старика чащобная темень с её папоротниками и сырым мхом, хранящими тишину и влагу, сменилась редким сосновым лесом, устланным серо-зелёным лишайником, в погожий день освещаемым солнечными лучами. Но и здесь стояла настороженная тишина, казалось, поглотившая собой звуки мира. И ни одного животного, ни единой птицы. А меж тем солнце, то появляющееся из-за туч, то почерневшим колесом смотрящее сквозь их плотную завесу, принялось скатываться к горизонту.
В начинающихся сумерках окружающий уставшего путника лес неожиданно расступился, показывая одинокий холм, стоящий по центру обширной поляны. На вершине холма, неестественно голого, росло одно дерево, словно чьей-то рукой туда воткнутое, отчего холм казался чуждым, инородным образованием. Зато его подножье утопало в стволах и корневищах поваленных деревьев, служащих преградой всякому, кто вознамерится подняться наверх. Старик досадливо поджал губы, понимая, как непросто будет преодолеть сначала этакий бурелом, а затем и голый, весьма крутой склон. Но времени на горестные раздумья, как оказалось, у него не было.
Все безобразия (как впоследствии говаривал старик) начались неожиданно, ни с того ни с сего. Поначалу в воздухе прокатилась волна низкого гула, следом за этой волной вздыбился грунт и тоже пошёл волной. Утомлённый трудной дорогой путник не удержался на ногах и припал на одно колено, лишь успев опереться руками о землю. Подождав несколько секунд, он встал, а зря – земля снова пошла волнами, скрипели стволы сосен, перекатывались камни, даже послышались крики ворон, встревоженных небывалым переполохом, творящимся в лесу. И всё бы ничего, но, не дав ни путнику, ни лесу передышки, Медвежий холм стал погружаться в голубоватую дымку, что, кстати, сам из себя и выкуривал. Следом где-то над верхушками деревьев прогремел гром и, обрушиваясь на землю, сотрясал её, как если бы великан кидал с небес один за другим тысячи огромных булыжников. Холм вздрогнул и… раскололся. Но берёза на его вершине всё ещё стояла. От творившегося на холме сотрясения листва густой тучей медленно стекала с её ветвей, одновременно опадая и плывя слева направо в голубом сиянии, отчего казалось, что древо стоит погружённое в текучие воды реки. На этом катаклизм не закончился. Теперь на небе ярко пылала падающая звезда. Старик поздно сообразил, что падает она сюда, прямо на него. Охнув, он попятился, упёрся спиной в ствол сосны и, спрятавшись за него, боязливо выглядывал, стараясь ничего не пропустить. Наконец, страшная небесная странница упала, попав прямиком в расщелину холма. Оттуда вырвался низкий гул, напомнивший старику звук геликона. Откуда бы ему знать такое, но он знал и даже чуть слышно проговорил это слово. Да и ладно с ним, с геликоном, потому как вслед за звуком трубы из недр холма вылетел звук совсем иной природы. Кровь путника застыла и ледяными осколками жгла кожу. Этот звук ни с чем нельзя было сравнить, как и перепутать. Звук смерти, исторгнутый из пасти хищника, смотрящего тебе в глаза в последний миг твоей маленькой, хрупкой жизни. Тайга застыла, казалось, рык смерти, покинув землю, забрал с собой все звуки жизни, как и все иные её проявления, оставив лишь мертвенную тишину и холодный покой. Может, то были мгновения, когда время остановилось с целью взглянуть на омертвевший в одночасье мир. Может, но именно сейчас старику не было до этого никакого дела. Он дрожал, а чуть позже дрожь сменилась непроходящей икотой. Стоя спиной к дереву, уставший от стольких страхов и изумлений путник тяжело осел на землю.
Синева, окутывавшая холм, рассеивалась. Звуки тайги возвращались. В небе снова кружили и каркали вороны. Берёза на вершине чёртова холма каким-то чудом пережила все катаклизмы последнего часа, а сам холм стоял целым, можно подумать, он захлопнул пасть, до того в хищном стремлении разверстую. Того старик не знал, как и не уловил момента, когда же пасть эта сомкнулась. Заметно темнело, и пора было идти. Предстояло взобраться на уже успокоившийся чёртов холм, найти камень и отдать древу. Берёзе.
