Александра Хартманн Лотос Серебристый

Глава 1 Дочери дома Марэ

Наш дом стоял над рекой, на склоне изумрудного холма, среди тростниковых полей и густых садов. По вечерам здесь так сильно пахло жасмином, влажной землёй и цветущими апельсиновыми деревьями, что у меня начинала кружиться голова. Внизу, у самой воды, одна за другой скользили длинные узконосые лодки. На некоторых висели венки из лотосов и пальмовые листья, над носами курился тонкий благовонный дым. На закате река всегда казалась мне живой — не просто широкой полосой тёмной воды, а существом, которое дышит, слушает и помнит.

Днём жара придавливала к земле всё: людей, собак, листья, даже мысли. Но к вечеру воздух смягчался, тени удлинялись, и мир словно выдыхал после долгого изнурительного дня. В этот час мы с Джией любили прятаться в белой садовой беседке, почти скрытой за цветущими кустами и широкими листьями лиан. Она стояла чуть в стороне от дома, и, если везло, нам удавалось немного побыть вдвоём до того, как начинались отцовские распоряжения, семейный ужин и разговоры, в которых от нас требовалось больше молчания, чем слов.

В тот вечер на круглом столе уже расставили подносы с едой. Серебряные крышки блестели в свете ламп, стеклянные кувшины с охлаждённой розовой водой покрылись испариной. На длинных блюдах лежали фрукты, ломтики жареной утки, рис, зелень и острый салат из зелёной папайи.

Джия, едва вдохнув его аромат, мечтательно прикрыла глаза.

— Мак хунг, — протянула она с таким счастьем, будто речь шла не о салате, а о спасении души. — Мой любимый.

Не дожидаясь отца и Даниэля, она взяла пальцами ломтик пряной папайи и отправила его в рот.

Пея, стоявшая у входа в беседку с видом стража древнего порядка, ахнула:

— Госпожа! Не дождавшись мужчин! Разве так ведут себя чаонинг?

Для Пеи, старой лаоски, воспитавшей нас обеих почти с колыбели, непочтение к отцу и старшим было не просто дурной манерой, а грехом, за которым непременно последует наказание — если не от людей, то от судьбы.

Джия только рассмеялась.

— Я всего лишь попробовала. Не будь букой, Пея.

Нянюшка неодобрительно покачала головой, бормоча что-то о распущенных девочках, которых слишком баловали и слишком мало учили страху перед миром. Я невольно улыбнулась.

Пея вечно пыталась сделать из нас образцовых молодых дам — скромных, почтительных, умеющих опускать глаза и вовремя молчать. Возможно, в её представлении именно этого хотела бы наша мать.

Мне же казалось, что сама мать едва ли согласилась бы прожить жизнь по чужим правилам.

Кашви Марэ умерла, когда я была ещё ребёнком, и всё же дом до сих пор хранил её присутствие: в шкатулках с благовониями, в тонких индийских тканях, в старых фотографиях, в некоторых словах Пеи, в моём любимом красном сари, когда-то принадлежавшем ей. Мать была наполовину индианкой, наполовину лаоской; отец — французом до кончиков ногтей, человеком, верившим в порядок, капитал и власть над всем, что можно пересчитать или подчинить.

Но как следовало воспитывать таких дочерей, как мы с Джией, не знал, по-моему, даже он.

В доме говорили на лаосском, хинди и ломаном французском. Наши учителя были французами и англичанами. Отец требовал от нас европейских манер, Пея — восточной скромности, а мать, если верить обрывкам воспоминаний и чужим рассказам, учила бы нас, наверное, просто быть самими собой. В итоге мы выросли образованными, избалованными, хорошо одетыми и слишком наивными для мира, в котором жили.

Я сидела, закинув ногу на ногу, и лениво водила пальцем по запотевшему стеклу бокала, когда Пея развернулась ко мне.

— Госпожа Киара, сядьте как следует! Вам ещё детей вынашивать, а вы сидите словно мальчишка.

Я скорчила гримасу, но села ровнее.

Джия тут же подмигнула мне, и я прыснула со смеху.

Именно в этот момент в беседку вошли отец и Даниэль.

Мы с сестрой мгновенно выпрямились, точно нас дёрнули за невидимые нити.

Отец шёл первым — высокий, широкоплечий, уже слегка поседевший, в безупречно белом летнем костюме из ткани, которую производили на его предприятиях. Даже в здешней жаре он выглядел собранным и властным, словно никакой климат не имел права диктовать ему свои законы.

За ним следовал Даниэль.

Он недавно вернулся из Англии и с первого же дня вёл себя так, будто Лаос был досадной остановкой в его настоящей жизни, а наш дом — местом, к которому он принадлежал лишь по ошибке. Брат стал ещё красивее, хотя усталость, скука и напряжённый блеск глаз всё чаще мешали замечать это. От него пахло дорогим табаком и одеколоном. В его порывистых движениях чувствовалось нетерпение человека, привыкшего искать развлечения там, где другим мерещится пропасть.

Они вошли в разгаре спора.

— Исключено, Даниэль, — резко произнёс отец, подходя к столу. — Я уже говорил: денег на покупку этих рисовых полей я не дам. Это убыточное дело.

— Но, папа, я всё просчитал! Если сейчас купить земли в долине реки Вонг и засеять их до начала следующего сезона, через год они принесут колоссальную прибыль.

Отец тяжело опустился в плетёное кресло и промокнул лоб платком.

— В той провинции недавно была эпидемия. Люди умирали семьями. Землевладельцы понесли убытки, а ты говоришь о выгоде, будто деньги вырастают из воздуха. Кто будет работать на этих полях?

Даниэль открыл рот, но отец поднял руку.

— Довольно. Я больше не желаю обсуждать это.

— Ты никогда не слушаешь моего мнения! — вспыхнул брат. — Я твой единственный сын, а ты обращаешься со мной так, будто я пустое место. Зачем вообще требовал, чтобы я вернулся в эту дыру? Лучше бы я остался в Англии.

Я украдкой посмотрела на Джию: она застыла, как всегда при таких разговорах, стараясь быть незаметной.

— Я потребовал твоего возвращения, потому что место моего сына здесь, — холодно сказал отец. — В доме Марэ. На земле Марэ. А не в английских клубах, игорных комнатах и сомнительных компаниях.

По его знаку слуга начал подавать ужин. Он наполнил бокалы розовой водой со льдом, разложил еду по тарелкам, а затем поставил перед Даниэлем глубокую миску с рыбным супом.

Брат брезгливо сморщился.

— О нет, Тонтават, убери. Терпеть не могу.

Прежде чем кто-либо успел остановить его, он толкнул миску. Та с грохотом упала и разбилась у босых ног слуги. Брызги супа попали на белые туфли Даниэля.

Он резко отодвинул кресло.

— С вашего позволения, отец, я лучше поужинаю в городе.

Не дожидаясь ответа, брат вышел из беседки.

Через минуту донёсся рокот мотора его нового автомобиля — слишком дорогого подарка, которым отец надеялся порадовать сына после возвращения. Звук удалялся по дорожке, а мы с Джией сидели, не смея поднять глаз.

Отец разрезал кусок утки и пробормотал:

— Молокосос.

Такие сцены уже не были редкостью. В последние недели едва ли не каждый день приносил новую ссору.

Молчание первой нарушила Джия.

— Папа… почему вы всё время ссоритесь?

Отец медленно дожевал и поднял на неё глаза.

— Потому что ваш брат идиот. Он воображает, будто, раз окончил Оксфорд, уже способен руководить хозяйством. Но там его научили только транжирить деньги, пить и водиться с дрянными людьми. Хочет сразу вложить большую сумму в предприятие, которое не сулит ничего, кроме проблем. Кто так ведёт дела? Особенно теперь, когда на нью-йоркской бирже творится чёрт знает что.

Мы с Джией переглянулись.

Когда отец начинал говорить о рынке, убытках и деловых рисках, лучше всего было молчать.

Остаток ужина прошёл почти без слов. Только цикады трещали в темнеющем саду да позвякивала посуда. Пея следила, чтобы слуги не ошиблись ни в одном движении.

Отец поел быстро, отложил салфетку и поднялся.

— Завтра у нас званый обед. Приедут важные гости и партнёры.

Он посмотрел прямо на Джию.

— Оденься хорошо. Никаких сари и местных тряпок. Наденешь одно из платьев, которые я привёз из Вьентьяна. Ты должна выглядеть достойно.

Последние слова он произнёс с нажимом.

Я увидела, как у сестры дрогнули губы.

— Кого ты ждёшь, отец?

— Среди гостей будет один господин. Американец. Рой Томпсон. Очень состоятельный человек, сделал состояние на каучуке в Бразилии. Если нам удастся заключить с ним союз, это поможет решить многие трудности, особенно после пожара на тростниковых полях.

Он сделал короткую паузу.

— Он холост.

Джия побледнела так заметно, что даже Пея насторожилась.

— И при чём здесь я?

— Тебе двадцать два, — спокойно ответил отец. — В твоём возрасте твоя мать уже ждала третьего ребёнка.

Джия вскочила так резко, что кресло качнулось.

— Я не знала, что ты настолько старомоден, папа.

Отец опасно сощурился.

— Старомоден?

— Да! Ты сам воспитывал нас иначе. Нанимал учителей, заставлял изучать языки, интересоваться миром. Ты позволял нам думать. А теперь вдруг решил, что женщина должна только удачно выйти замуж и рожать детей?

Я быстро поднялась и подошла к ней.

— Джия…

Но она уже не могла остановиться.

— Неужели мы должны выходить замуж только потому, что так удобнее тебе?

Отец побледнел от гнева, хотя голос его остался ровным.

— Умные девушки думают о том, что полезно их семье.

— Значит, ты собираешься выдать меня за этого американца? Теперь ты торгуешь мной, как рабыней на рынке?

— Я не торгую тобой. Собираюсь познакомить тебя с человеком, который может стать достойным мужем. Постарайся ему понравиться. Пока только это.

Он направился к выходу.

— Сколько ему лет? — спросила Джия ему в спину.

Отец не обернулся.

— Пятьдесят два.

Когда он ушёл, Джия медленно опустилась на пол беседки и закрыла лицо руками.

— Это конец, Киара… конец…

Я села рядом и обняла её за плечи.

— Нет, Джи. Не говори так. Отец ещё ничего не решил окончательно.

— Ты сама не веришь в то, что говоришь.

Она отняла руки от лица. Щёки были мокры от слёз.

— Если он что-то задумал, то добьётся своего. Ты знаешь это не хуже меня.

Я знала.

Характер Эдмонда Марэ был известен всем, кто хоть в чём-то от него зависел. Жёсткий, упрямый, властный, порой безжалостный — наверное, именно поэтому он и стал одним из тех людей, чьи имена в Индокитае произносили с уважением, завистью или страхом.

Но от этого знания не становилось легче.

Пея помогла Джии подняться и, ворча, что плакать на полу — дурная примета, увела её в дом. Я ненадолго задержалась в беседке.

Сад уже утонул в темноте, только вдоль дорожек горели лампы. Вдали перекликались ночные птицы. От реки тянуло прохладой и запахом ила. За деревьями мерцали огни лодок.

Я посмотрела на белые стены дома, на освещённые галереи. Всё оставалось прежним. Только теперь я не могла избавиться от мысли, что однажды отец так же спокойно назовёт имя человека, за которого должна буду выйти я.

Этой ночью я долго не могла уснуть.

Благовония, которые Пея жгла у дверей, наполняли комнату сладким, тяжёлым запахом. Москитная сетка над кроватью колыхалась от слабого ветерка. Я сидела на балконе и смотрела на огромную луну, серебрившую реку, когда в дверь тихо постучали.

— Не спишь?

На пороге стояла Джия в длинной белой ночной рубашке, с распущенными волосами и глазами, распухшими от слёз.

— Конечно нет. Иди сюда.

Мы легли поверх покрывала и опустили москитную сетку, словно она могла защитить нас не только от насекомых, но и от всего остального.

Некоторое время молчали.

Потом Джия тихо сказала:

— Может, мне сбежать?

Я повернула к ней голову.

— Куда?

— Куда угодно. В Сайгон. Оттуда на пароход — в Индию, к тётушке Чарви.

Я не удержалась от улыбки.

— Тётушка Чарви выдаст тебя замуж ещё быстрее, чем отец.

Джия фыркнула сквозь слёзы.

— Тогда сбежим вместе.

— Вот это уже больше похоже на хороший план.

Она слабо рассмеялась, потом снова посерьёзнела.

— Я хотела другой жизни, Киара. Хотела уехать в Америку. Или хотя бы в Европу. Стать самостоятельной. Теперь женщины могут жить иначе. Не только как жёны и матери.

— А как же любовь? — спросила я прежде, чем успела остановить себя.

Джия повернулась ко мне и, несмотря на своё горе, рассмеялась.

— О, сестрёнка, ты снова перечитала французских романов.

Я почувствовала, как вспыхнули щёки, и толкнула её локтем.

— А ты стала невыносима.

— Зато ты ещё веришь, что на свете бывают мужчины, которые влюбляются не в приданое.

Мы замолчали, но уже не так тяжело, как прежде. Иногда одного смеха было достаточно, чтобы не дать страху окончательно овладеть сердцем.

Через некоторое время Джия прижалась ко мне.

— Мне страшно, — призналась она совсем тихо.

Я обняла её крепче.

— Я с тобой.

Не знаю, поверила ли она, что этого достаточно. Но вскоре её дыхание стало ровнее. Я погасила лампу, и мы уснули под шелест пальм за окном и далёкий шум реки.

Глава 2 Нападение тигра

Утром дом Марэ просыпался неохотно, словно и сам не желал выпускать наружу всё, что скопилось в нём за ночь: недосказанные слова, слёзы Джии, гнев отца, горький осадок после очередной ссоры с Даниэлем. Казалось бы, с первыми лучами солнца всё должно было стать проще, яснее, легче, но в Лаосе утро редко приносило прохладу душе, даже если дарило её телу.

Я проснулась рано, задолго до звонка на завтрак.

Сначала лежала неподвижно, глядя сквозь прозрачную москитную сетку на побледневший балдахин, потом перевела взгляд на пустое место рядом. Джия ушла к себе ещё до рассвета, стараясь не разбудить меня, но в комнате всё ещё оставалось ощущение её ночного присутствия: примятый край покрывала, тонкий запах жасминового масла в волосах, тихая тревога, которой было слишком много для одного утра.

Снаружи уже слышались звуки начинающегося дня: плеск воды в медных кувшинах, голоса слуг во дворе, отдалённое покашливание конюха, крик птицы в манговом саду. Где-то за домом, со стороны полей, тянулся сладковато-зелёный запах тростника, нагретого ранним солнцем. Воздух был ещё терпимым, но я знала: через час он станет густым и тяжёлым, и всё вокруг снова начнёт жить в полусне, ожидая вечера.

Я села на постели и опустила босые ноги на прохладный пол.

Сон не принёс мне покоя. Я слишком ясно помнила лицо Джии, когда отец назвал возраст Роя Томпсона. Пятьдесят два. Сухая, безжалостная цифра. Для отца — всего лишь обстоятельство. Для Джии — приговор.

Я подошла к окну и отодвинула ставню.

Река блестела между пальмами так ярко, что приходилось щуриться. Над водой уже поднимался лёгкий золотистый пар, а у берега женщины в тёмных саронгах полоскали бельё, смеясь о чём-то своём. У них были сильные руки, загорелые шеи, привычка двигаться без спешки, будто время в этом краю принадлежало не часам, а солнцу и воде.

Иногда мне казалось, что они свободнее меня.

За спиной скрипнула дверь.

Это была Пея. Она вошла беззвучно, как всегда, с медным тазом для умывания, полотенцем и тем самым выражением лица, которое означало: мир ещё не рухнул, но движется в неверном направлении.

— Джия завтракала? — спросила я.

Пея покачала головой.

— Выпила чай. Ничего не ест. Плакала ночью?

— Да.

Нянька тихо цокнула языком.

— Слёзы красивую девушку не красят. Особенно если на неё собираются смотреть богатые мужчины.

Я резко обернулась.

— Пея!

— Старая Пея всё знает. Нет-нет, чаонинг Киара, ваша нянька старая, но не слепая.

В её голосе не было дерзости, только усталое знание жизни.

Я плеснула себе в лицо прохладной воды и, выпрямившись, посмотрела на своё отражение в зеркале. Тёмные волосы рассыпались по плечам, зелёные глаза казались слишком большими на бледном от недосыпа лице.

— Пея, — сказала я уже мягче, — ты поведёшь сегодня женщин в храм?

Она взглянула на меня в зеркало.

— Да, госпожа. Сегодня будут подношения монахам у речного храма.

— Я пойду с тобой.

— Это мудрое решение, — одобрила нянька, расчёсывая мои волосы черепаховым гребнем. — Я попрошу у месье Марэ позволения взять вас с собой.

Когда Пея расчёсывала мне волосы, я всегда невольно вспоминала мать.

У неё были такие же длинные, тяжёлые волосы, пахнущие жасмином и чем-то терпким, что я так и не научилась различать. Иногда мне казалось, что я помню её руки, прохладные, тонкие, с кольцами на пальцах. Иногда — что её смех. Но чаще всего память обманывала меня, и я понимала, что люблю не столько саму мать, сколько то, что осталось от неё во мне и вокруг меня.

— Госпожа думает о госпоже Кашви, — тихо произнесла Пея.

— Откуда ты знаешь? — вздрогнула я от неожиданности.

— В такие минуты у чаонинг Киары лицо становится очень спокойным.

Я встретилась с ней взглядом в зеркале.

— Расскажи мне о ней.

Тонких губ Пеи коснулась слабая улыбка.

— Покойная госпожа была подобна самому прекрасному цветку в небесных садах. Когда месье Марэ впервые увидел её в Индии, она была в красном сари и даже не повернула голову, хотя вокруг все женщины уже смотрели только на него.

Я улыбнулась.

— Это на неё похоже.

Пея остановилась, провела ладонью по моим волосам и негромко сказала:

— Чаонинг Киара больше похожа на неё, чем думает твой отец. И это его пугает.

Я не успела ответить — во дворе раздался звон колокольчика, созывавшего нас к завтраку.

Отец уже сидел за столом на восточной веранде, разворачивая газету. Рядом с его чашкой кофе лежали очки, серебряный нож для писем и дымящаяся сигара из местного табака. Лицо у него было мрачнее обычного. Даниэль, разумеется, не появился.

Джия сидела напротив, в светлом утреннем платье, бледная и слишком тихая.

Я заняла своё место рядом с ней.

Некоторое время слышен был только шелест газетной бумаги, звон ложечки о фарфор и далёкий гул насекомых в саду. Потом Пея, подливая отцу кофе, осторожно проговорила:

— Господин, позвольте мне взять чаонинг Джию и Киару на подношение даров монахам?

Отец не сразу оторвался от газеты.

— Глупости. Мы не буддисты, чтобы участвовать в подобных ритуалах.

Он перевернул страницу и нахмурился сильнее.

— Чёрт знает что творится на рынках.

Потом, будто продолжая разговор сам с собой, добавил:

— Но до настоящего обвала, надеюсь, не дойдёт. Сегодня утром говорил с Уильямсом. Он считает, что власти вмешаются и удержат ситуацию.

Я взглянула на Джию. Она сидела, опустив глаза в тарелку, и рассеянно крошила тост, будто слова о рынках и власти доносились до неё из другого мира.

— Можно мы всё же пойдём с Пеей? — спросила я. — Мы с Джией сплели венки из жасмина. Как мама нас учила.

Отец наконец поднял взгляд от газеты.

Он всегда менялся, когда слышал упоминание о матери. Не сильно, почти незаметно, но я видела: что-то в его лице становилось жёстче, словно он закрывал внутри какую-то дверь.

— Ты можешь пойти, — сказал он после паузы. — Джия останется. Ей нужно готовиться к обеду.

Сестра едва заметно вздрогнула.

Я почувствовала укол вины. Мне хотелось возразить, сказать, что после вчерашнего ей как раз полезнее было бы уйти из дома хоть на час, спрятаться от мыслей, от ожидания, от страха перед незнакомым американцем. Но спорить при таком выражении лица отца было бесполезно.

— Да, отец, — тихо сказала Джия.

После завтрака поднялась к себе в комнату и надела чоли, юбку павадаи и далее красное сари, любимое мамино.

Теперь эта одежда была мне впору. Ещё в прошлую зиму на праздник Тет приходилось ушивать чоли в груди. Теперь же я стала старше, и оно сидело идеально. Взяла плетёную тростниковую корзинку с подношением и венками жасмина и поспешила вниз.

Пея уже ждала меня. В её корзинке лежали венки из жасмина, рис, свечи, фрукты и маленькие палочки благовоний.

Когда мы вышли из дома, солнце поднялось уже высоко, но день ещё не успел стать мучительным. Сад был полон света. Влажная зелень сияла так ярко, что больно было смотреть. Работники на дальних дорожках снимали передо мной шляпы, а женщины-лаоски улыбались Пее и мне, кланяясь с той доброжелательной почтительностью, к которой я привыкла с детства, но которую никогда не могла принять спокойно.

Прямо за рекой, недалеко от полей, стоял буддийский храм, построенный на деньги моего отца.

Эдмонд Марэ отлично понимал, что щедрость к местным святыням возвращается сторицей — уважением, покоем, лояльностью рабочих и хорошей репутацией. Ему не нужно было верить в Будду, чтобы платить за золочёную кровлю и ремонт ступеней.

У храма собралось уже много людей.

Женщины в ярких саронгах держали корзины с рисом и фруктами, дети жались к их юбкам, старики сидели в тени у стены, а над всем этим поднимался лёгкий, терпкий дым благовоний. Лысые монахи в шафрановых одеждах двигались неспешно и бесшумно, как если бы сама жара уважала их больше, чем прочих людей.

В своём красном сари я всегда выглядела здесь немного чужой.

Лаосские женщины носили длинные саронги, сабаи через плечо, ткани других линий и складок. Но за много лет все привыкли, что сначала госпожа Кашви, а потом и её младшая дочь приходят на праздники в индийском. Люди давно перестали удивляться. Или просто были слишком вежливы, чтобы показывать это.

Пея молилась долго и сосредоточенно.

Я вдыхала полной грудью жасминовый аромат, руки были сложены на груди в молитве. Мне хотелось мира в нашем доме. Чтобы сестра стала счастливой, пошла тем путём, какой выберет сама, а не тем, который ей навязал отец. Вспоминала мать, просила её благословений. А для себя? Чего я хотела? Открыть этот мир. Не сидеть взаперти. Отправиться в путешествие. Да. Это.

Мне хотелось увидеть мир за пределами нашего дома, наших полей и приёмов. Хотелось плыть куда-нибудь вниз по реке, потом дальше — в Сайгон, в Калькутту, в Париж, всё равно куда, лишь бы не прожить жизнь в ожидании того, что однажды за меня решат всё самое важное. Но вслух я не признавалась в этом даже себе. Такие желания казались слишком огромными, чтобы помещаться в молитве.

Когда подношения закончились и женщины стали расходиться, Пея подошла ко мне.

— Чаонинг, посетим ещё отдалённую статую Будды? — спросила меня Пея.

— Ту, что у леса?

— Да. Я обещала возжечь там благовония.

Я кивнула.

День и вправду был чудесный. Река искрилась так ярко, что казалась полосой расплавленного металла, над полями плыл лёгкий дымок, а в воздухе висел запах нагретой зелени. Мы взяли корзинки и пошли по узкой тропе, уходившей в сторону деревьев.

Чем дальше от храма, тем тише становилось вокруг.

Шум голосов остался позади. Ветер почти стих. Только где-то в кронах время от времени вскрикивала птица, да сухая трава шуршала под нашими ногами.

Дальняя статуя Будды стояла на небольшом каменном возвышении, почти у самой кромки леса. Здесь было меньше людей, меньше цветов, меньше порядка. У подножия лежали старые венки, потухшие палочки благовоний и огарки свечей, расплавленные жарой.

Пея опустилась на колени и зашептала молитву.

Я поставила корзинку рядом, поправила край сари и огляделась.

Лес начинался совсем близко: тёмный, душный, полный теней, огромных листьев и шорохов. Днём он казался менее страшным, чем по вечерам, но всё равно в нём было что-то настороженное, как в звере, который спит с открытым глазом.