Успеть повернуть на Лагиш

Александр Усовский
Успеть повернуть на Лагиш

– Свожу, базару нет. К пяти не смогу, маму хочу дождаться. Подгребу к семи, будь как штык. – В ответ услышав бесконечную очередь заверений «буду, буду, всенепременно к семи и как штык», положил трубку.

Что-то все равно было не так. Из-за погоды, что ли? В декабре у него часто случалась беспричинная хандра. Может, из-за невероятно короткого светового дня?

Декабрьский день за окном перевалил на свою вторую куцую половину, солнце еще трепыхалось на окраине небосвода, но уже в четверть силы. Предчувствие чего-то важного и значительного вдруг резануло Жуку грудь. И вся его предыдущая жизнь вдруг на какое-то мгновение показалась глупой и бессмысленной. Но видение это исчезло, как и появилось – вдруг, внезапно. Тяжесть, навалившаяся на душу, тоже вдруг прошла, стало как-то легче и теплей.

К пяти пришла мама, охая, стала стягивать промокшие сапоги, из коридора спросила встревоженно:

– Саша, сынок, ты дома? Случилось что? Не заболел?

– Да нет, мам, все в порядке. Денег сегодня заработал – помог Ладутьке машину продать. Возьми на хозяйство.

– С чего бы ты это вдруг? Раньше все с дружками прогуливал да на Алесю эту бестолковую тратил. Или какие ворованные? – В голосе матери слышалось неподдельное изумление, смешанное с доброй долей тревоги.

– Нормальные деньги. Только американские. Поменяешь, когда наши будут нужны. – И, сам себе удивляясь, выдал матери две двадцатидолларовые бумажки, оставив себе полтинник и мелочь в национальной валюте, оставшуюся после магазина.

Мать внимательно поглядела на сына.

– Сынок, вечером дома будешь или как?

– Схожу с Алесей в «Макс-шоу», попляшем.

– Ну сходи, только приходи пораньше. Пока ты не пришел – мне не заснуть, ты уж меня пожалей.

– Добре, к двенадцати явлюсь.

Потом, подумав, спросил мать, немного волнуясь:

– Мам, а у нас никаких родственников типа азиатов нет? Ну, или там каких друзей отцовских – навроде вьетнамцев там или еще каких узкоглазых?

Мать задумалась. Но через несколько секунд решительно махнула головой:

– Отец служил в Камрани какой-то, моряком. Это где-то не то во Вьетнаме, не то в Китае. Он, как женихался, все байки об этой Камрани плел, да только я уж не помню – давно это было. – Мать еще более удивилась. Таких разговоров между ними раньше не было.

– А про Каодай он ничего не говорил?

– Ну, сынок, откуда ж я помню. Уж больно давно это было.

– Жаль. – Впрочем, видно было, что Жук и не надеялся получить какую-то информацию от матери, а отец уже пять лет, как отдыхал на Северном кладбище – сгубило его, как и большинство остальных мужиков, плодово-ягодное вино, дешевое и ядовитое, как ацетон.

В половину седьмого, переодевшись в чистые джинсы и свитер, Жук спустился к машине. На улице было темно, в декабре солнце уходит рано.

Он открыл дверь из подъезда…

Танки стояли по обочинам шоссе, несуразно железные и нелепые среди пальм и кустов квелы. Возле них деловито сновали маленькие фигурки танкистов, изредка по дороге проносился штабной мотоциклист или на рысях проходил взвод кавалерии.

Второй лейтенант Меррит обогнул голову танковой колонны и вошел в штабную палатку. Генерал Лендсбери обернулся, и, увидев своего адъютанта, приглашающе махнул рукой.

– Давайте, лейтенант, давно вас ждем. Докладывайте.

– Ваше превосходительство …

Генерал Лендсбери поморщился.

– Лейтенант, не надо лишних слов. На войне они раздражают. Мы не в штабе учений на Канаане.

Меррит понял, что генерал решил немного поиграть в военную демократию, показать себя остальным офицерам штаба мудрым вождем и отцом солдатам.

Лейтенант придал себе значительности и доложил серьезным голосом (в меру своих сил, конечно):

– Из штаба маршала Креббса. Первое – морская разведка по состоянию на полдень вчерашнего дня докладывает – противник разгрузил в заливе Аоба, северо-восточнее Тенассарима, около ста транспортов с войсками, предположительно – два моторизованных корпуса. Второе – авиационная разведка докладывает, что в настоящий момент колонны врага движутся к реке Ируан по Топальскому шоссе через Чанфанский перевал, с целью перерезать наши владения в Каодае в самом опасном месте. В течении ближайших суток они должны вторгнуться во владения Империи в Каодае. Наша пограничная уланская бригада занимает позиции у Тасмаи-Бона, но сдержать натиск врага вряд ли сможет. Максимум – задержит его на несколько часов. Исходя из этого, маршал приказал нашей бригаде, приданному танковому батальону и туземной кавалерии – оперативной группе генерала Лендсбери, как мы сейчас называемся в штабе маршала – двигаться на север к Тенассариму, занять предмостное укрепление на Ируане в районе Бахадур-Йонга и левым флангом соединиться с правым флангом Первой бригады кханских стрелков, общая цель – оборонять оба моста, железнодорожный и шоссейный. Правый наш фланг будут прикрывать егеря Шестой егерской – они уже на марше, завтра к полудню будут на месте. Исполнение донести к девяти вечера завтрашнего дня. До Тенассарима что-то около шестидесяти миль, за двадцать часов мы должны успеть – во всяком случае, так считают в штабе маршала.

Генерал поморщился.

– Что за страсть у маршала к ночным маршам? Бригада три недели, как прибыла из Нордланда, еще не привыкла к тропической жаре. Ночной марш по джунглям для нас – самое худшее из возможных испытаний.

– Ваше превосходительство, – начальник штаба бригады полковник Роджерс почтительно, но довольно твердо возразил командиру бригады – Мне кажется, ночной марш – лучшее, что мы можем предпринять в условиях возможного господства в воздухе авиации противника. Повторяю, возможного – мы не знаем, закончили ли инженерные части Окумии достройку аэродрома в Краун-Лесси. Поэтому ночь – наше время, тем более – скрытность марша нам обеспечить больше нечем.

– Знаю, знаю. Поэтому и приказываю через час выступить на Тенассарим хайдарабадскому кавалерийскому полку, через два часа – гренадерской бригаде. Танковый батальон будет арьергардом. Гринуэй, пишите приказ на марш. – Генерал всегда считался с мнением своего начальника штаба, поскольку всю свою жизнь прослужил в частях метрополии и терялся в колониальной неразберихе, Роджерс же никогда не покидал Каодая и прошел здесь все ступени карьерной лестницы. Молодым лейтенантом он участвовал в покорении Каодайского ханства, командовал затем ротой шанской туземной пехоты, командиром батальона этой же бригады прошел короткую, но яростную войну с самозваным наследником Балхского ханства, был инспектором кавалерии, на нынешний пост пришел с должности начальника штаба каренской егерской бригады. Он знал туземные войска и, в отличие от подавляющего большинства офицеров, всерьез надеялся на их боеспособность.

Работа закипела. Штаб принялся деятельно готовится к ночному маршу, забегали посыльные, офицеры ежеминутно выходили и входили в штабную палатку, мелькнул командир хайдарабадских улан – высокий сухопарый старик-полковник в черной шелковой чалме, в оливковом мундире, с цветастой колодкой имперских орденов на груди.

Роджерс отвел лейтенанта Меррита в сторону.

– Вот что, лейтенант. Вы мне кажетесь исполнительным и толковым офицером, к тому же вполне джентльменом. У меня будет к вам некое поручение, о сути которого я бы не хотел, чтобы знала хоть одна живая душа. Пока.

Меррит напрягся. Наконец-то и ему предстоит хоть что-то важное. Откровенно говоря, ему изрядно надоела служба «подай-принеси-сбегай-узнай» и он хотел получить любое задание, связанное с настоящей службой.

– Господин полковник, буду рад оказаться полезным.

– Боюсь только, как бы не оказалось это задание слишком тяжелым для вас. Вы ведь не служили раньше в колониях? – В вопросе полковника было что-то, что заставило лейтенанта насторожиться. Черт его знает, этого одичавшего в джунглях полковника, как бы не приказал ему, лейтенанту Мерриту, лично пристрелить Аун Бона!

– Нет, но в прошлом году вместе с бригадой участвовал в учебной высадке на Канаан. – Лейтенант немного покраснел. Нельзя было даже в общих чертах сравнивать те учения с пятичасовым чаем и обязательными противомоскитными сетками в офицерских палатках с тем, что сейчас начиналось в Каодае.

Полковник махнул рукой и поморщился.

– Я не говорю о балете.

– Тогда – нет, не служил.

– Ладно, может быть, все окажется не таким уж и страшным. Тем более, с вами будет еще один офицер, вот он знает эту местность как свою ладонь. Пройдем в мою палатку.

Палатка полковника оказалась значительно проще, чем жилище генерала Лендсбери. В углу, за разборным столиком, сидел офицер в ослепительно белом мундире каренских егерей. Когда Роджерс с лейтенантом вошли, он встал.

– Лейтенант, позвольте представить вам поручика У Тао, он будет вашим спутником в предстоящем походе.

Поручик щелкнул каблуками и поклонился. Был он невысокого роста, довольно щуплый, похожий на мальчишку. Но взгляд его узких черных глаз был решительным и смелым, и, присмотревшись к нему, Меррит почувствовал скрытую силу в его небольшом жилистом теле.

– Второй лейтенант Меррит, адъютант командира бригады. – Полковник счел представление законченным и пригласил офицеров к столу.

– Господа офицеры, суть моего задания в следующем. Вам надлежит незамедлительно отправиться на восток, пересечь Ангорский хребет по горным тропам и проселочным дорогам и убедиться в существовании дороги, якобы пятьдесят лет назад проложенной шанскими монахами от городка Лагиш на северо-восток, к заливу Аоба. Наши карты по ту сторону хребта обозначают сплошное гористое бездорожье, вплоть до океана, но за все тридцать лет, что мы владеем Каодаем, управление вице-короля не удосужилось выслать на ту сторону приличную топографическую экспедицию. Все, что мы знаем о дорогах на востоке Каодая – то, что их нет.

Но, как вы сами прекрасно знаете, нынешняя война – исключительно война вдоль дорог. Ни мы, ни противник не рискуем углубляться в джунгли, поэтому, если эта дорога существует – у нас появляется лишний козырь в рукаве. Срок – четверо суток.

 

– Господин полковник, откуда сведения об этой дороге? – лейтенант Меррит недолго служил в Каодае, но даже за этот маленький срок понял, как важны дороги в джунглях. Войска, обремененные артиллерией, обозами и штабами, вынуждены маневрировать только по дорогам. А их было всего три – магистральное шоссе и железная дорога через весь Каодай, из Армонвайса, через Корасон (от него шло ответвление на восток, на затерянный в джунглях городишко Лагиш) и Пейракан до Тенассарима, и Топальское шоссе, ведущее из пограничного Тенассарима до залива Аоба через высокогорный Чанфанский перевал. Был еще десяток проселочных дорог, ведущих от главного шоссе к плантациям камеи, старинная, мощеная шестигранными плитами дорога от Балха на север, исчезающая в непроходимых болотах Лингаена, да несколько коротких ответвлений к горным поселкам, построенным вокруг балхских деревообрабатывающих заводов. Остальную территорию Каодая можно было смело объявлять бесполезной для войск и, самое главное, для техники.

– Можете считать, что от меня. Когда я служил в бригаде шанских стрелков, мне однажды довелось слышать об этой дороге. Тогда эти сведения были бесполезными – по этой дороге нечего было вывозить, ведь плантации камеи, лес балхских заводов и оловянные и молибденовые руды с Шортландского месторождения были по эту сторону Ангорского хребта. Теперь же, когда мы вступили в войну в столь невыгодном положении, я надеюсь, что эта дорога хоть немного уравняет шансы.

– Почему невыгодном? – удивился Меррит. – У нас в строю семьдесят пять тысяч штыков и сабель, а если прибавить каодайское ополчение – то все восемьдесят. Две танковые бригады – а это как минимум двести танков, и самое главное – кавалерийский корпус Марджерета. Шесть кавалерийских полков регулярной кавалерии, не считая трех туземных!

Роджерс поморщился, словно от зубной боли.

– Лейтенант, я уважаю ваше мнение, но время атак в конном строю прошло еще пятьдесят лет назад. Если не сто. Марджерет погубит свою кавалерию в первом же сражении и погибнет сам – я служил с ним, когда он командовал императорскими кирасирами в пору покорения Каодая, и хорошо знаю, чем закончит его корпус. Вообще это бездарное решение умников из Генерального штаба прислать сюда половину гвардейской конницы Империи будет нам стоить чрезвычайно дорого.

– Так что же, ограничиться никчемными туземными войсками? – в запале произнес Меррит и прикусил язык – глаза У Тао потемнели, хотя на лице не дрогнул ни единый мускул.

– Никчемные туземные войска, как вы изволили выразится, вынесли на своих плечах всю Каодайскую кампанию. Тогда это были, правда, полки из Халистана, но все равно – среди частей, пришедших в Каодай, из метрополии было от силы шесть батальонов, да офицеры у туземной пехоты были наши с вами соотечественники. Зато в Такинском походе участвовали уже местные бригады – и они отлично показали себя в той войне. И сейчас я бы не набирал в спешке землепашцев-каодаев в бесполезное ополчение, а поставил бы в строй шанов, каренов и кханов, сформировав из них не по две бригады, как позволили мудрецы из имперского штаба, а как минимум по корпусу. И тогда враг был бы повержен, несмотря на свое техническое превосходство.

– Господин полковник, а разве мы уступаем врагу в технике?

– Лейтенант, вы же последние три дня провели в штабе маршала. Разве вы ничего не слышали?

– Наша пограничная уланская бригада отступила от Чанфанского перевала… в некотором беспорядке. А что?

– Уланская бригада очень скоро перестанет существовать. Превосходство танков врага на поле боя будет абсолютным, и наши «Клотильды», верх технической мысли десять лет назад, окажутся против них столь же бесполезными, как и танкетки улан. Впрочем, сценарий будущего сражения не есть предмет нашего разговора. Вернемся к нашим баранам.

Лейтенант плохо слышал последние слова полковника. В штабе маршала царили совсем другие настроения, но холодная уверенность Роджерса угнетала своей справедливостью. Действительно, армия была катастрофически неготова к войне, и Меррит подсознательно гнал от себя эту мысль все последние дни – хотя видел толпы необученных новобранцев в строю идущих на север частей, малочисленность пулеметов, устарелость полевой артиллерии, и самое главное – моральную неготовность офицерского корпуса сражаться и умирать.

– Итак, господа, ваш бронетранспортер готов. Возьмете с собой трех каренских егерей и отправляйтесь к поселку Саравак. До него по прямой около пятидесяти миль, по дорогам же и тропам – около ста двадцати. Там найдете местного старосту – Ван Мо. Он мой бывший взводный унтер-офицер, ныне – отставник на покое, и хотя человек весьма своеобразный, но верный. Это он рассказывал о дороге. Вполне может статься, что никакой дороги в действительности нет. В этом случае возвращайтесь в Пейракан – я думаю, к этому времени мы будем там. Если же дорога есть – пройдите по ней до залива Аоба и по ней же возвращайтесь в Лагиш – скорее всего, мы успеем к этому времени отступить до Толосы. Не думаю, что мы будем в состоянии отбросить Аун Бона назад, за перевал. Скорее всего, нам придется отступать от Ируана на юг, вверив северный Каодай провидению.

– Нам нужно будет купить лошадей. – Это были первые слова поручика У Тао.

– Да, действительно. Я об этом думал. – С этими словами Роджерс открыл сейф, достал оттуда кожаный мешочек, развязал его. На стол выкатились желтенькие монеты.

– Здесь восемьдесят золотых арманов последнего каодайского хана. Наши банкноты, скорее всего, сильно упадут в цене в очень скором времени, а этих денег хватит на пять-шесть лошадей горной шанской породы – то, что вам нужно.

Меррит смутился. Он довольно посредственно сидел в седле и сейчас хотел сказать об этом полковнику, но потом подумал, что он может счесть его слова завуалированным отказом от задания и промолчал.

Втроем они вышли из палатки Роджерса. Вдоль дороги горели костры, лагерь без суеты сворачивался, чтобы выступить на север, к Ируану. Полковник и оба офицера остановились у небольшого костра, возле которого четверо гренадеров торопливо доедали из своих котелков немудреный солдатский ужин.

Мимо них в конном строю проходили хайдарабадские уланы – смуглые, рослые, молчаливые, все как на подбор в черных шелковых чалмах, у многих на груди были медали за Такинскую войну. В неверных отблесках костра сверкало оружие, колыхались длинные пики, все в этих воинах говорило о том, что враг будет жестоко наказан за свое вероломство. У Меррита вдруг сжалось сердце от внезапного острого предчувствия неминуемой беды.

– Им не пережить эту битву. Пусть все они попадут в рай – видит бог, они это заслужили – это были слова маленького поручика. Меррит с изумлением оглянулся.

У Тао стоял навытяжку, приложив руку к козырьку фуражки. Лицо его было бесстрастным, и только в уголках глаз Меррит увидел две капли.

Лейтенант понял, почему так сжалось его сердце. Уланы ехали молча, не ржали их лошади, почти не слышно было звяканья оружия и упряжи. Они уже стали тенями. Они уходили в небытие, и Меррит остро почувствовал это.

Полковник оторвал их от мрачных дум.

– Вот ваш бронетранспортер. Припасы загружены, солдаты готовы. Отправляйтесь. Старший – второй лейтенант Меррит. – И он указал на пятнистую, ощетинившуюся двумя пулеметами «рысь», возле которой стояли три каренских егеря – таких же щуплых, как и их поручик, в таких же ослепительных белоснежных мундирах.

У Тао приказал своим солдатам:

– Переоденьтесь.

Те быстро скинули мундиры, так же быстро натянули желто-зеленые куртки и широкополые шляпы. Теперь они почти сливались с окружающей местностью, и Меррит запоздало подумал, что и ему следовало бы сменить свой синий мундир с серебряными погонами и аксельбантом на что-нибудь такое же практичное.

– Вам, лейтенант, не стоит переодеваться – в горных деревнях очень большое значение люди придают мундиру. Вы будете как бы полномочным представителем властей, на первых порах это нам поможет. – У Тао проговорил это почтительно, но Меррит все же почувствовал в его словах легкую иронию.

– Поручик, я попрошу вас свою иронию оставить при себе. Я новичок в тропиках, но приказ получили мы оба. И командую походом я. Извольте об этом помнить.

У Тао несколько смутился.

– Извините, господин лейтенант, я ничего плохого не имел в виду. Просто действительно, уж разрешите быть откровенным, вид ваш несколько выбивается из общей картинки.

Меррит поморщился. Мундир адъютанта гренадерской бригады, которым он так гордился на светских приемах, в джунглях был нестерпимо нелеп, и второй лейтенант прекрасно это чувствовал.

Они сели в бронетранспортер. Это была неплохая машина, легкая, маневренная. Два пулемета на турелях смотрели вперед и назад довольно угрожающе, внутри было достаточно места для пятерых.

Водитель завел двигатель и тронулся с места. Дорога покатилась им навстречу, и вскоре лагерь бригады остался за поворотом. Путь вел их на восток, в отроги Ангорского хребта…

… Жук огляделся. Ничего не изменилось, вокруг стояла такая же темень, и даже на часах было все еще половина седьмого. Он помотал головой, чтобы отогнать чертовщину.

Сев в машину, он пару минут посидел в тишине, приходя в себя. Такого с ним раньше не бывало никогда, керосин какой-то. Муть, да только интересно, что ж все это означает.

Завел старика-немца. Надо было ехать за Алесей, потом – в «Макс-шоу», довольно дорогую дискотеку в центре. Еще два дня назад он был бы рад такой перспективе, сейчас же апатия охватила его. Ехать не хотелось. Хотелось знать, что будет дальше.

Пересилив себя, Жук тронулся к дому Алеси.

Ровно в семь он припарковал «Опеля» возле подъезда своей барышни. Она уже стояла наготове, и лишь только Жук приоткрыл пассажирскую дверь – юркнула в машину.

– Сашка, ты что, опять кого-то ограбил? – Алеся сделала круглые глаза. В ее представлении это должно было означать изумление пополам с восхищением.

– Да нет, Мордатому помогли толкнуть его тачку. Только одно непонятно – чего он так задешево ее сдал?

– Задешево – это почем?

– Пять косарей баксов за свой «бимер» попросил. Верхушку – нам.

– За его «бимер»? Там же кожаный салон, музыка на сиди, я такую в объявлении видела за семь тысяч!

– Ну и я говорю… Постой, а ты откуда его «бимер» знаешь? – У Жука зародились нехорошие подозрения. Алеся попыталась их отогнать:

– Чешир рассказывал на дне рождения Светки. Ну, ты ее знаешь, кожаные куртки шьет.

– Ладно, будем считать, что отмазалась. Погнали.

Они тронулись в центр.

Движение вечером было напряженным, Жук старательно вел машину, пытаясь соблюдать все правила и знаки. Что-то не хотелось делиться заработанным с лихими гаишниками.

Через двадцать минут они были у дискотеки.

– Ну что, почапали? – Он открыл дверь Алесе и церемонно протянул ей руку.

– Ах, сэр, ну что у вас за разговорные обороты речи? Как будто вы служили в рабоче-крестьянской армии! Фи!

– Ну дык, эва как обернулось-то, надоть пофасонистей, дык в академиях-то не обучамшись! – Жук всегда был рад подхватить игру своей барышни.

– Так вот, юноша. От этой двери и до закрытия этой лавочки извольте изъясняться партикулярно! – Алеся жеманно поджала губки и походкой фотомодели направилась к дверям заведения.

– Слухаю, ваш сиятельство!

Они вошли в полутемный зал, внеся на входе изрядную сумму за счастье несколько часов потолкаться в прокуренном танцзале под оглушающую музыку, попить сомнительных коктейлей.

Алеся тут же присоединилась к шапочно знакомым подружкам, лихо отплясывавшим в центре зала. Через минуту она уже извивалась под грохот неизвестной Жуку группы и была откровенно счастлива.

Жук сел за столик. На нем стояли оплаченные напитки и легкая закуска – орешки, салатики, соленые сухарики. Он взял бутылочку пива, хлебнул от души. Он мог себе позволить это в начале дискотеки – через четыре-пять часов, когда настанет время уходить, пиво должно выветриться.

К нему подсела ярко размалеванная старшеклассница – эту публику Жук узнавал сразу.

– А у вас свободно? – В меру своих слабых сил школьница пыталась быть обольстительной. Девушек в этот бедлам пропускали бесплатно, и они, попав внутрь, старались прибиться к сидящим за столиками парням – из чистого спортивного интереса, в основном.

– Занято – буркнул Жук. Сегодня ему здесь было откровенно скучно, он не понимал, что находил здесь раньше, почему в кругу его друзей сходить в «Макс-шоу» было круто. Убого и плохо, жалкое подражание польским дискотекам (каковые были жалким подражанием европейских).

Все же он решил терпеливо ждать, не зря же были потрачены немалые деньги. Может, еще раскумарится, появиться кураж. Мало ли что еще может быть.

 

… Прошло три часа, Жук уже изрядно устал от грохота музыки. Несколько раз за столик подсаживалась разгоряченная Алеся, с удивлением смотрела на него (приходилось врать, что температура и головная боль), выпивала очередной коктейль и вновь упархивала в вихрь танца. Ей было хорошо, и это несколько компенсировало хандру Жука.

Ближе к полуночи он начал собираться. Алеся, увидев его поднятую руку, быстро протолкалась к их столику сквозь разгоряченную толпу.

– Что, уходим?

– Не знаю, как ты, а я матери обещал быть в двенадцать. Не хочу нервировать старуху.

– Хорошо, хорошо, пошли. – Видно было, что девушке еще хотелось побыть здесь, но Жук уже давно приучил ее к субординации и дисциплине.

Они вышли в декабрьскую темень. Старичок «Опель» верно ждал у входа, завелся с полоброта, и просто чувствовалось, что и ему не терпится отправиться домой.

Алеся прижалась к плечу Жука.

– Саша, заедем на круг?

Круг – конечная остановка трамваев, место их обычного секса (у обоих дома были родители, поэтому зимой они решали свои вопросы в темени станции, летом было проще – зеленая травка всегда была недалеко).

– Нет, не могу. Температура под сорок, еще тебя заражу каким стрихнином.

– Стрихнин – не болезнь. Поехали!

Нет, сегодня не хочу.

Алеся отвернулась, не на шутку обиженная и немного огорошенная. Раньше Жук сам требовал покувыркаться после всяких светских мероприятий, его сегодняшнее поведение не лезло ни в какие ворота.

Он понял чувства барышни и сказал:

– Понимаешь, заяц, что-то не то происходит. Что-то залезло в голову, мешает жить. Видения какие-то, непонятка. Если хочешь, расскажу.

– Расскажи. – Ответ девушки был холодным. Ее оскорбили в лучших чувствах, и тоном ответа она хотела дать понять этому идиоту, что с ней так поступать нельзя.

– Бодяга одна в башке завелась. Даже боюсь тебе о ней рассказывать, еще подумаешь, что с катушек съехал. Короче, война какая-то завязалась, и я вроде как офицер на той войне. И надо мне сделать что-то очень важное, типа спасти свою армию. Можешь не верить, но все как есть в натуре – и пушки вижу, и всякую конницу, и генералов разных. Самое интересное, что не сон – когда к тебе собрался, возле машины прохватило.

– Ты у психиатра когда был?

– Когда в армию призывали. А что?

– А то, что это болезнь такая психическая. Называется паранойей. Ты со своим Вовиком скоро вдвоем на дурхате засядете.

– Может, и паранойя. Я ж не спорю, да только вряд ли. Что-то слишком уж вживую все. – Жук не обиделся на паранойю. Он вообще на девушек не обижался, понимал, что в этой ситуации Алесе надо стравить пар. Так пусть лучше дуриком объявит, чем бросит – все ж два года вместе.

Молча Алеся вылезла из машины, пошла к подъезду. И на входе к нему обернулась, сказала по возможности ядовито:

– Так и до импотенции можно досмотреться!

Жук тронулся домой. Ждала мама, надо было выспаться, завтра были некоторые планы по работе. А самое главное – очень хотелось узнать, что же происходит дальше…

…Бронетранспортер медленно тащился в гору. Было темно, как бывает только в тропиках – чернильная тьма обступила стеной, лучи фар выхватывали только ближайшие пять-шесть метров неторной проселочной дороги, гибким серпантином вползающей на перевал.

Сидящие в машине тревожно вглядывались в ночь. Чтобы не изнурять напрасно солдат, поручик У Тао сел рядом с водителем, приказав оставшимся своим бойцам спать. И карены, послушно завернувшись в свои бесформенные накидки, через несколько минут сладко дрыхли.

Меррит не мог уснуть. Тьма его несколько пугала, к тому же делала бесполезной и без того довольно приблизительную карту Уханского перевала, к которому полз бронетранспортер.

– Поручик, мы правильно едем? Я ни черта не вижу в темноте.

– Правильно, господин лейтенант. Я здесь вырос. На той стороне будет хуже – там земли шанов, я бывал там значительно реже.

– И сколько времени нам еще ползти?

– Где-то шесть часов. К рассвету будем на перевале, оттуда до Саравака – день пути.

– Скажите, поручик, только по возможности откровенно – зачем вы пошли служить в армию? Ведь карены, как и все горные народы, набираются добровольно? – Меррит задал этот вопрос не случайно. Ему хотелось знать, до какой степени он может доверять этому непонятному каренскому егерю.

– Все очень обыкновенно, господин лейтенант. Мой отец – староста деревни Уттар-Кареш, она севернее, миль восемьдесят отсюда. Я – шестой ребенок. Отдать меня в военный колледж в Амритсаре – это был лучший выбор из всех возможных, ведь в горах довольно трудно прокормиться. А армия всегда щедро платит за кровь.

– Вы … воевали?

– Прошел с бригадой всю Такинскую войну. Сначала командовал стрелковым взводом, потом – ротой пешей разведки. Был ранен при взятии Банданга, имею серебряную медаль «За отличие в бою» и личную благодарность генерала Маунтбеттена. До сегодняшнего утра состоял в должности начальника штаба батальона Второй бригады каренских егерей. Вот и весь послужной список, вкратце.

– Тогда извините меня за мою несдержанность в палатке полковника.

– Пустое. Все имперские офицеры считают туземные войска ни на что не годными. Это нормально. – Поручик едва заметно махнул рукой. И Меррит понял, что он имел в виду. С точки зрения У Тао офицеры метрополии – тщеславные и честолюбивые молодые карьеристы – только обуза для тех, кто по-настоящему воюет, кто вместе со своими солдатами идет под пули и проливает кровь. Только такие имперские командиры, как полковник Роджерс, полной мерой хлебнувшие всех прелестей колониальной службы, могут иметь авторитет у туземных офицеров и солдат.

– Откровенно говоря, в штабе маршала слабо надеются на местные бригады.

– Не сомневаюсь. Туземные войска создавались ведь не для регулярной войны. Такинский поход, когда мы сражались с практически безоружным ополчением хана Тан Вэня. Подавление бунтов каодаев. Карательные экспедиции против мятежных лхасцев. Устрашение вечно недовольных рабочих на плантациях камеи и на балхских заводах. Вот ради этого и были набраны наши шесть бригад и несколько отдельных полков и батальонов. А теперь маршал вынужден строить из туземных войск правильную линию фронта, имея против себя настоящую армию.

– Вы… не верите в успех?

– Послезавтра, самое позднее – через четыре дня на Ируане враг в клочья разнесет нашу собранную из лоскутков армию. Очень немногие из моих каренов останутся в живых, но в одном я твердо убежден – никто из них не побежит с поля боя.

Меррит в первый момент не смог ничего ответить поручику – его изумила холодная уверенность У Тао в поражении. Через несколько минут, оправившись от набежавшей растерянности, он спросил:

– А почему вы так уверены в своих егерях?

– Потому что наши роты комплектуются каждая из жителей одной деревни. Показать перед односельчанами страх, даже просто растерянность – позор для горца. А смерть – что ж, это всего лишь очередная ступень в бесконечность. Ведь мы живем вечно – просто в разных телах.

Меррит не понял, шутит поручик или говорит серьезно. И только всмотревшись в его бесстрастное лицо, лейтенант понял – У Тао верит в то, что говорит. Тогда он решил спросить о том, что его заботило больше всего:

– Скажите, поручик, если можно, откровенно – вы верите в эту дорогу?

– Безусловно. Шаны, конечно, народец ненадежный, я бы не поверил ни одному шану даже на ломаный пенни, но полковнику его унтер врать не станет никогда – даже под угрозой смерти.

– Тогда почему же мы не знаем о ней ничего?

– Боюсь, не только вы…

– В смысле?

– Я, например, до сегодняшнего дня о ней ничего не слышал, как и вы, как я полагаю.

– Но как может дорога протяженностью где-то в двести двадцать-двести тридцать миль быть никому неизвестной?

– Вы давно служите в колониях?

– Полтора года – но на Канаане, а это, сами знаете…

– Знаю. Канаан – рай по сравнению с Каодаем, вы правите там уже почти сто лет и более-менее привели остров к тому виду, к какому вы привыкли. Да и по эту сторону Ангрского хребта местность более-менее цивилизованна. Там же, за хребтом, все, что было создано природой за тысячи лет, живет в нетронутом виде. И спрятать среди джунглей узкую полоску мощеной дороги проще простого.

Рейтинг@Mail.ru