Иосиф Первый, император всесоюзный

Александр Усовский
Иосиф Первый, император всесоюзный

Усовскому Николаю Тимофеевичу,

Усовской Вере Андреевне,

Головейко Герасиму Фёдоровичу,

Головейко Ольге Иосифовне –

ПОСВЯЩАЕТСЯ


Несколько слов от автора

De mortuis aut bene, aut nihil


Мои уважаемые читатели!

Может быть, кто-то из вас, открыв эту книгу, подумает, что она – не более, чем модная нынче (в определенных кругах) апология Иосифа Сталина, так сказать, посмертный елей, обильно политый автором на могилу Вождя народов, книга, написанная, если можно так выразиться, в пику тому гигантскому валу антисталинской «литературы», что в свое время завалил все книжные прилавки нашей Родины, и, в отличие от упомянутой макулатуры, старательно обеляющая Генералиссимуса, делающего его невинным, аки херувим, с крылышками, как у ангела.

Так вот – это не так.

Книга, которую вы держите в руках – не прославление Великого Вождя и Учителя, не пустое славословие в его честь, не воспевание гения всех времен и народов. Такого рода книг – от тоненьких брошюр, отпечатанных на скверной бумаге, до солидных манускриптов в формате tomino in folmio, изданных чуть ли не на веленевой бумаге с золотым обрезом – и так изрядно нынче на книжных развалах. Публикацией книг подобного рода грешит лево-коммунистическая «оппозиция», всё ещё больная марксизмом – не понимая (вернее, не желая понимать) того простого факта, что товарищ Сталин, если и был во времена оны их единомышленником – то только в силу обстоятельств, очень недолго и весьма условно. Товарищ Сталин, как только к тому сложились обстоятельства – незамедлительно своих тогдашних «единомышленников»-марксистов от руля государства отрешил, справедливо полагая, что адептам этой идеологии вместо сидения в душных кабинетах гораздо лучше будет надышаться свежим ветром на колымских просторах.

Но в то же время книга эта – и не сборник яростных проклятий в адрес почившего полвека назад Отца народов – упаси Господь! «О мертвых или хорошо, или ничего» – склонные к лапидарному стилю римляне навеки завещали нам уважение к усопшим, вне зависимости от того, был ли покойный гением всех времен и народов – либо, наоборот, законченным негодяем и растленным типом без флага и родины. Я полагаю, что все мерзости, кои почитают своим долгом вылить на голову покойного Генералиссимуса разные буничи, сванидзе, радзинские, войновичи и прочие млечины – пусть останутся на совести оных авторов. Понять этих писарей-многостаночников можно – Великий Вождь изрядно спутал карты своре безродных космополитов (идейных предков нынешних либеральных «мыслителей»), вдруг в одночасье оказавшихся владетелями России. Они думали править этой страной вечно – товарищ же Сталин сумел большинство из них в расцвете сил загнать в расстрельные подвалы. Как тут не впасть в неистовую ярость, как тут искренне не проклясть «бесчеловечного грузина»!

Впрочем, и претендовать на то, что эта книга является «объективным анализом» создания и мужания сталинского СССР – я не могу, ибо человек в принципе не может быть объективным. И вообще – избави нас Боже от «объективности» в том смысле, в каком ее привыкли понимать мастера эзопового языка, набившие руку на разного рода «с одной стороны» да «с другой стороны»! Буржуазный объективизм оставим Дмитрию Волкогонову, Рою Медведеву и иже с ними – ибо наша книга ПОЛИТИЧЕСКАЯ, и посему априори субъективная; автор заведомо ПРИСТРАСТЕН, и не считает необходимым сей факт скрывать! Впрочем, подавляющее большинство книг об истории недавнего времени также являются политическими и пристрастными – но авторы всеми силами этот момент стараются завуалировать многословными рассуждениями о «долге историка», «исторической правде», «объективном анализе» и прочими умными фразами, изображая из себя несторов, «добру и злу внимавшим равнодушно».

Автор же нижеизложенной книги не считает необходимым врать в лицо своему читателю – просто потому, что относится к нему с должным уважением. Эту книгу не возьмут в руки случайные люди – ее откроют лишь те, кому навязла в зубах ложь официальной пропаганды и кому отвратительны бесчисленные публикации о «сталинских репрессиях» – то есть люди, которым интересна альтернативная точка зрения на события 1923-1953 годов, представленная в этой книге.

Автор не считает в принципе возможным оспаривать общепринятое мнение о том, что политический режим Советского Союза в сталинские годы был абсолютно авторитарным; это была диктатура в самом чистом, незамутненном виде – и автор согласен с этим определением на все сто процентов.

Посему – давайте четко определимся: Сталин был тиран, СССР был тоталитарным государством – и это объективная реальность; пытаться оспорить сей факт – то же самое, что плевать против ветра. Смешно и глупо.

Но у тиранов – как живших во времена седой древности, так и у сегодняшних (благо, есть еще такие на белом свете) – есть одна очень важная особенность. Дабы утвердить и упрочить свою власть – они вынуждены ежедневно и ежечасно брать на себя ответственность за судьбу вверенной им Провидением страны, не отделять свою судьбу от судьбы своего народа и если уж принимать решения – то целиком и полностью за них отвечать – таков их удел.

Мы на подсознательном уровне не отделяем СССР 1923-1953 годов от имени Сталина – так же, как само слово «Сталин» служит нам синонимом государственной власти в Советском Союзе в те годы. СССР был для Сталина ВСЕМ – личной жизнью, судьбой, верой, надеждой; естественным для него было в тяжкую годину немецкого нашествия – отправить на фронт обоих своих сыновей. И потерять старшего…

«Иосиф Первый, император всесоюзный» – книга о том, как под влиянием реальных событий и насущных проблем, перед лицом смертельных угроз, постепенно отбрасывая безжизненную схематику коммунистических догм и выбрасывая на свалку истории их иноплеменных толкователей, революционер-марксист (а в пору трепетной юности, по совместительству – налетчик и бандит) Сосо Джугашвили постепенно стал Иосифом Виссарионовичем Сталиным, вождем нации и государства. Книга о том, как Советский Союз из базы для мировой революции, из запала для будущего всемирного пожара стал национальным государством русских народов – со своими национальными интересами, сферами влияния, национальной идеей, со своими целями и задачами, абсолютно отличными от целей и задач мирового коммунизма.

И, наконец, эта книга о том, почему это государство, по крупицам созданное генералиссимусом Сталиным, пало жертвой незадачливых «наследников» Великого Вождя, бездарно промотавших достояние Иосифа Первого, императора всесоюзного…

Что было, то и будет; и что делалось, то и будет делаться, и нет ничего нового под солнцем.

Бывает нечто, о чем говорят: «смотри, вот это новое»; но это было уже в веках, бывших прежде нас.

Нет памяти о прежнем; да и о том, что будет, не останется памяти у тех, которые будут после.

Книга Екклезиаста, гл. 1, ст. 9, 10,11

Пролог первый
15 декабря 1793 года, окрестности Тулона, Франция. Штаб осадной армии

Полевых пушек у них практически нет – не считать же, действительно, серьезной артиллерией те жалкие полторы дюжины двухфунтовок и кулеврин, что им удалось переправить с транспортов, стоящих на рейде, на берег в плашкоутах, захваченных у пирса и игравших до этого роль брандвахты. Отлично. Пушки же береговой обороны, НАСТОЯЩИЕ пушки, роялисты, их «союзники», как ни старались, не смогли развернуть в сторону берега – так и стоят, уставившись своими жерлами в море, пугают неизвестно кого. Правильно. Потому что, когда королевские инженеры строили береговые батареи крепости, никому из них и в голову не могло придти, что придется стрелять назад, в сторону Франции – посему тяжелые крепостные орудия сегодня стоят на фортах и бастионах Тулона бесполезными грудами бронзы.

Следовательно, все надежды англичан и роялистов – на корабельные орудия эскадры адмирала Худа. Разумно. ЕГО полевые орудия (даже восьми- и двенадцатифунтовые пушки, тем более – шестидюймовые гаубицы) безусловно уступают корабельным тридцатидвухфунтовым пушкам англичан (не говоря уж об установленных на полубаках линейных кораблей шестидесятивосьмифунтовых карронадах!) – и в весе залпа, и в дальности огня; восьмидюймовые же гаубицы двух его тяжелых батарей, хотя и могут сравниться с английскими пушками весом гранат – имеют, увы, до обидного малую дистанцию боя. К тому же они слишком тяжелые, и посему использовать их в предстоящем штурме вряд ли удастся. Да и по количеству стволов у англичан – безусловное преимущество: с каждого борта любой английский линкор может дать залп в сорок с лишним орудий, на максимальную дальность пять тысяч ярдов, при скорострельности тридцать залпов в час. Но те линейные корабли, что ошвартовались в гавани – кажется, «Виктори» и «Агамемнон» – могут поддержать огнем лишь два участка обороны крепости из восьми – остальные сектора им закрывают пакгаузы, Цитадель и дома на набережной.

Ergo? Необходим удар по ключевому пункту. Ключевой пункт – форт Эгийет на Керском мысе, при выходе из Малого рейда в Большой; позиция, овладев которой, можно будет обстреливать полевыми орудиями все укрепления англичан и роялистов, без исключения. Да, этот форт расположен на отшибе, зато с его верков можно великолепно обстреливать всю гавань – тем самым, уравняв шансы полевой и корабельной артиллерии. Штурмуя же в лоб форты передовой линии, мы лишь увеличим потери и добьемся того, что англичане и роялисты получат дополнительное время для укрепления позиций. Да, ключевой пункт – это форт Эгийет; но никто в штабе осадной армии этого еще не знает, это знает пока только он. Впрочем, так же думает генерал Дюгомье, единственный военный профессионал среди этой орды «тоже военных» – но он первым штурм этого форта не предложит. Просто потому, что уже стар, повидал всего на своем веку, и знает – при неудаче ему не сносить головы, а при успехе все лавры легко отнимут все эти «отчаянно храбрые» р-р-революционеры из Парижа, понаехавшие «советовать и помогать». Да и не верит старик в боевую устойчивость всех этих наспех набранных волонтерских батальонов, как не верит в профессионализм расчетов артиллерийских осадных батарей, навербованных из донельзя подозрительных «артиллеристов», в которых легко узнать постоянных обитателей каторжных бараков.

 

Он же УВЕРЕН в своих солдатах и в своих пушках; более того, он знает – на сегодняшний момент эти солдаты и эти пушки способны сотворить чудо – при условии, что ЕМУ никто не будет мешать. Он знает, куда надо нанести удар – ибо при захвате форта Эгийет оборонительные линии англичан окажутся неизбежно разделенными в ключевом пункте. Можно будет, затащив туда пушки, в упор расстреливать корабли противника на рейде, мало того – держать под обстрелом его линии снабжения. И он сможет сделать это – но при условии, что его план будет принят.

Но как это осуществить? Он – всего лишь капитан, помощник начальника артиллерии осадной армии. Тут же, в штабе – целая свора прибывших из Парижа политических «вождей» и военных начальников. Но что может знать о взятии крепости комиссар Саличетти? Или комиссар Баррас? Или «генерал» Карто, еще недавно – художник, знаток женских головок и ценитель изящных ножек? Или «генерал» Донне, бывший полгода назад врачом в Лилле, благодаря своему «санкюлотству» избегший нескольких судов из-за странной смерти своих пациентов? Бездари и невежды! Зато апломба, самомнения – на дивизию гусар. И всяк из них рядится в военный мундир, каждый – стратег! Как ему отвратительны эти ничтожества, возомнившие себя вершителями судеб Франции! Как мерзки их разглагольствования о всеобщем счастье, которое принесут угнетенным европейским народам штыки французской революции! Боже, и эти никчемные людишки, пафосно рассуждающие о судьбах мира – нынешние правители Франции! И никуда не деться; они здесь, у стен Тулона – специально присланные из Парижа эмиссары Конвента, облеченные полномочиями «вожди»; они имеют полное право указывать ему, военному профессионалу, что ему делать со своими солдатами и пушками, как взять Тулон. Хотя ни один из них ни черта не смыслит ни в артиллерии, ни во взятии крепостей!

Поддержит его только генерал Дюгомье. Этот – настоящий вояка, изрядно понюхавший пороху, воевал за океаном, у Вашингтона. Он знает, что лозунгами Тулон не взять. И еще он знает – всей этой шайке политических прохвостов нужно лишь одно: ворваться в город и начать расстрелы и рубку голов. Они жаждут крови роялистов – хотя сколько в крепости тех роялистов! – чтобы оправдаться перед Парижем, оправдаться в своем бездействии. Оправдаться в потере двадцати кораблей французской эскадры, ныне захваченных Худом. Оправдаться в провале осады – одним словом, гильотина должна будет выполнить роль их «адвоката» перед парижскими адвокатами, засевшими в Конвенте.

Что ж, на этом, пожалуй, можно будет сыграть. Он всего лишь капитан, командир батальона – но он ЗНАЕТ, что надо делать. А остальные здесь присутствующие – только делают вид, что знают, а на самом деле – скопом пытаются найти крайнего, кто за весь этот бардак бы ответил.

Стать крайним? Это можно – но только в том случае, если победа – буде она состоится – останется ЗА НИМ. Вот для этого и нужен генерал Дюгомье, старый служака, с навечно атрофированным честолюбием.

Смуглый маленький капитан неожиданно попросил слова. До того вразнобой галдевшие генералы изумленно посмотрели в его сторону. Он готов спланировать взятие Тулона? И возглавить его штурм? Он гарантирует успех?

Гарантировать успех невозможно – но он предлагает, во-первых, свести все риски к минимуму, и, во-вторых, нанести удар сосредоточенной массой артиллерии и пехоты в самом уязвимом месте крепости. Ударить по ключевому пункту обороны англичан, форту Мюльграв, мощным артиллерийским огнем разрушить его стены, ворваться в него, и на плечах отступающего врага затем захватить форт Эгийет. Заняв последний и доставив в него свою артиллерию – хотя бы даже полевые четырехфунтовки! – можно будет артиллерийским огнем обстреливать всю территорию военного порта и причальные стенки на всем их протяжении, картечью выметя с набережной всё живое.

Смуглый маленький капитан азартно водил случайно забытым кем-то стеком по карте – быстро объясняя диспозицию слегка опешившим генералам. «Английские линейные корабли в гавани никак не смогут противодействовать атаке – им будет мешать Цитадель – а когда мы займем позиции и доставим на них пушки – вся английская линия обороны тут же рухнет. Англичанам придется или уходить, или развернуть корабли в гавани, выйти на внешний рейд и попытаться обстрелять форт Эгийет с предельной дистанции. Все шансы будут на нашей стороне – у нас господствующая высота, у нас возможность перенесения огня на любой пункт противника. У них – только небольшая вероятность попасть с дистанции в двадцать кабельтов по нашим позициям из орудий линейных кораблей.

Но для этого нужно сосредоточить большую часть наличной артиллерии против форта Мюльграв. И чем быстрее – тем лучше!»

Так, генерал Дюгомье бесспорно на его стороне. Остальные колеблются. Проклятые невежды! С каким удовольствием он приказал бы своим солдатам вздернуть эту банду политиканов в генеральских мундирах на стенах форта! Увы, приходится мириться с тем, что не он у руля армии и государства. ПОКА не он…

План капитана Буонапарте, после долгого обсуждения, был принят, к исходу дня 16 декабря большинство наличных осадных батарей было сконцентрировано там, где им предписал находиться этот маленький, невзрачный с виду, смуглолицый артиллерийский офицер.

На рассвете 17 декабря 1793 года французская революционная армия, осаждавшая взятый англичанами Тулон, предприняла штурм города и крепости. Массированным огнем артиллерии противник был выбит из форта Мюльграв, а затем его части, не успевшие опомнится, были отброшены от стен форта Эгийет. Заняв последний, санкюлоты лишили войска, обороняющие крепость, любой возможности к сопротивлению – и наутро 18 декабря англичане, посадив на корабли эскадры Худа верных им роялистов и остатки своей морской пехоты, покинули Тулон.

За умелое руководство штурмом капитан артиллерии Буонапарте через месяц был произведен в бригадные генералы. Звезда будущего императора французов Наполеона I зажглась над взятыми штурмом фортами Тулона…

Пролог второй
От Октябрьского переворота к созданию СССР: технологии захвата и удержания власти

Великая Октябрьская социалистическая революция, о которой так долго говорили большевики, с 1917 по 1927 годы называлась ими просто, без изысков – «Октябрьский переворот». Это потом уже для придания большего веса, солидности, самоуважения и легитимности (как большевики все это понимали) правящему режиму, оный переворот получил в официальной советской истории свое донельзя пышное (и весьма условно соответствующее реальности) наименование. Очевидно, сделано это было в пику французам – мол, если французская революция «Великая», то почему бы и наш переворот не назвать так же громко (или даже еще звонче)? Сказано – сделано. С 1927 года та заварушка в Петрограде, в результате которой политически импотентное Временное правительство было низложено, а к власти пришли «строители нового мира», и получила свое трудновыговариваемое название, а правящая в СССР партия – положенный по статусу набор легенд и мифов об этом событии.

Впрочем, на самом деле, не имеет особого значения, как называть события тех дней, революцией или переворотом – смысл от этого не меняется. Просто название «Октябрьский переворот» автору кажется более адекватным – во-первых, это и был именно военный переворот, осуществленный военной силой против законного правительства, а, во-вторых, подобное наименование более краткое и удобное в написании. Поэтому пусть будет – «Октябрьский переворот».

Значение имеет другое – то, что взявшие власть в России большевики отнюдь не были самой влиятельной партией в стране (скажем, те же социалисты-революционеры были куда как более популярным политическим течением). РСДРП(б) на выборах в Учредительное собрание получила всего 175 мандатов из 715 (эсеры, правые и левые – 410), а посему большевикам уже на следующий день после свержения Временного правительства срочно потребовалось выработать определенный modus operandi – дабы не оказаться «калифом на час», а стать властителями страны всерьез и надолго. А для этого им следовало самым срочным образом выработать свою собственную, оригинальную технологию удержания захваченной власти – без которой большевистская октябрьская авантюра с неизбежностью превращалась бы в один большой пшик.

* * *

«Мир – народам», «земля – крестьянам», «заводы – рабочим», «нациям – право на самоопределение» и «власть – Советам» были вначале всего лишь лозунгами (причём зачастую перекликающимися с лозунгами социалистов-революционеров), нещадно эксплуатируя которые, большевики смогли привлечь на свою сторону значительную часть политически активного населения – и обеспечить благожелательный нейтралитет населения, политически пассивного. Но на следующее же утро после достопамятного выстрела «Авроры» эти лозунги потребовалось превратить в реальную политику – что оказалось довольно трудно (а кое-что и невозможно, но об этом позже).

Причем технология удержания власти должна была быть выработана, как минимум, в двух вариантах – ибо царская Россия, управлять которой взялись большевики, была страной, во-первых, крестьянской, а во-вторых, многонациональной; методы управления, годные для губерний Центральной России, никак не годились для Северного Кавказа!

* * *

Для губерний с русским населением большевики выработали весьма прагматичную (а с точки зрения ревнителей «нерушимости частной собственности» – откровенно циничную, но зато максимально эффективную) линию поведения: поскольку большинство населения этих губерний составляло малоземельное крестьянство, этому крестьянству в собственность были переданы помещичьи, монастырские и частью даже государственные земли – то есть был осуществлен элементарный подкуп крестьянской массы (составляющей 85 % от всего населения Центральной России), каковым не слишком благовидным, но весьма эффективным способом была (на первых порах) обеспечена гарантированная поддержка крестьянами курса новой власти – ибо новая власть честно выполнила свои обещания, с которыми рвалась «наверх».

По сути, большевики сделали подавляющее число крестьян (то есть тех, кто на основании решений большевистского правительства получил в собственность чужую землю) своими «подельниками»; отныне успехи большевиков были успехами крестьянской России, а их поражения – поражениями «народа-богоносца», и до самого конца Гражданской войны этот общественный договор действовал относительно устойчиво.

С рабочими же дело пошло не столь успешно; экспроприация собственности на средства производства и последующая их национализация не дала рабочим практически ничего – кроме осознания себя «гегемоном революции». Рабочим малоквалифицированным и низкооплачиваемым этого было достаточно, а вот «рабочая аристократия» (те же работники оружейных заводов) особого удовлетворения от Октябрьского переворота не получила – ИХ Революцией был Февраль; посему ничего удивительного в том, что с большевиками на стороне «белых» сражались РАБОЧИЕ (наибольшую известность в этом плане заслужили ижевские и воткинские оружейники, восстание которых осенью 1918 года нанесло большевикам тяжелый удар и отвлекло у них значительные силы с других фронтов) не было – идеология белого движения, как политического продолжения Февральской революции, была им ближе, чем идеи большевиков.

Но в целом надо сказать, что большевикам удалось привлечь на свою сторону крестьянство, то есть большую часть трудоспособного (и военнообязанного) населения России (рабочие тогда составляли едва ли десять процентов жителей страны) – пусть и за счёт грубого слома «священного права собственности». Владение землёй (вернее, достаточным для безбедного существования пахотным клином) было извечной мечтой русского крестьянства – и большевики эту мечту исполнили!

* * *

Правда, надо сказать, что этот ход руководства РСДРП(б) – лишение прежних владельцев прав собственности на пахотные земли и национализация средств производства (заводов и фабрик) – сделал яростными и безоговорочными врагами Советской власти доселе имущие классы: дворянство и буржуазию. И по-человечески ненависть «бывших» к новой власти понятна и объяснима: люди были элементарно ограблены до нитки, превращены в граждан второго сорта (а потом и вообще – в заложников), низведены до роли дичи на большой охоте («красном терроре»), сценарий которой был написан РСДРП(б) именно с целью окончательно застолбить свое экономическое и политическое господство в стране.

 

Зато большевики этим несложным, но весьма решительным шагом (отъемом собственности) за чужой счет, то есть, не вкладывая ровным счетом ни одной копейки, смогли обеспечить себе безусловную политическую поддержку 70-80 %% населения страны (на первых порах). И именно с точки зрения технологии удержания власти этот злодейский отъем был крайне эффективным инструментом внутренней политики. Тем более – ни дворянство, ни (в меньшей, правда, степени) буржуазия – не были серьезными противниками новой власти.

* * *

Русское дворянство как сословие, де-юре обладавшее политической властью, в России к 1917 году деградировало как политический класс, перестав соответствовать тем требованиям, которые История обычно предъявляет правящим элитам. Все эти Голицыны и Оболенские, о которых с придыханием пели в девяностые годы по всем ресторанам СНГ, к моменту крушения Империи были ничтожной политической силой, ибо не имели ни воли, ни решимости к удержанию своей власти, ни вразумительной программы действий, ни вождей, обладающих необходимой харизмой. Вырождение русского дворянства привело к закономерному итогу – кладбищу Сен-Женевьев-де Буа; большая часть тамошних могил стала последним приютом мужчинам, в 1917-1920 годах бывшим в призывном возрасте и способным носить оружие. О чем это говорит? О том, что подавляющее большинство дворянства сочло возможным трусливо бежать со своей Родины вместо того, чтобы умереть в битве со своими врагами. Вожди «белого движения» были, главным образом, выходцами из простонародья – и генерал Корнилов, и генерал Кутепов, и генерал Деникин, и генерал Юденич, и генерал Краснов имели крестьянских или казачьих предков! «Белая кость» среди известных деятелей Гражданской войны с «той» стороны не представлена фактически никак – князья Голицыны, Юсуповы, Трубецкие, Волконские, графы Шереметевы, Шуваловы, Строгановы, о которых ныне с придыханием шепчет «графиня» Фекла Толстая – оказались неспособны возглавить сопротивление большевистскому перевороту (в отличие от своих «коллег» во Франции 1789-1793 годов) и попросту сбежали из страны, как прогоревшая труппа третьесортного шапито.

Против большевиков сражались не дворяне – с ними насмерть бился русский «средний класс», разночинцы, вкусившие либерального воспитания и в феврале 1917-го ставшие, наконец, политическим классом. Именно русский либерализм (пусть и едва обозначившийся) и стал настоящим Врагом большевизма – и именно с ним большевики сражались наиболее яростно и бескомпромиссно. Этому либеральному политическому классу БЫЛО ЧТО ТЕРЯТЬ – большевики пошли на национализацию сначала крупной, а затем, во время «военного коммунизма», и вообще ВСЕЙ промышленности – и посему он воевал с большевиками ДО КОНЦА.

* * *

Дворянство было становым хребтом русской державы триста лет, от времен Ивана III до куцых дней правления «гатчинского капрала» Петра III. 18 февраля 1762 этим императором был подписан Манифест о вольности дворянства. По нему все дворяне освобождались от обязательной гражданской и военной службы; состоявшие на государственной службе могли выходить в отставку. Они могли беспрепятственно выезжать за границу, а при желании – служить иностранным государям; Российская империя, напомню, была не национальным, а сословным государством, в котором имело значение принадлежность к определенному сословию (ну, еще к конфессии), но отнюдь не к национальности. Это потом подобная служба будет приравниваться (и очень правильно!) к измене Родине – во времена же «просвещенного абсолютизма» ни у кого не вызывал удивления пятый пункт упомянутого манифеста: «Продолжающие службу, кроме нашей, у прочих европейских государей российские дворяне могут, возвратясь в отечество свое, по желаниям и способности вступить на ваканции в нашу службу; находящиеся в службах коронованных глав теми ж чинами, на которые патенты объявят, а служащие у прочих владетелей с понижением чинов, как о том прежнее узаконение установлено, и по которому ныне исполняется»..

Так вот – Манифест Петра III стал документом, предопределившим крах дворянства как главной политической силы в России через сто с небольшим лет после своего опубликования. Потому что военная служба (да и вообще всякая «государева» служба) по этому манифесту перестала быть обязательной для дворян – и с этого момента началась неудержимая деградация дворянства, превращение его представителей в жирующих в своих усадьбах сибаритов, в «лишних людей». Был сломан ключевой пункт «общественного договора» – дворянство имело право на политическую власть в стране, лишь будучи военной кастой. Крестьянин понимал, что его помещик имеет право владеть землей (и в определенной степени быть владельцем его «души») именно потому, что и сам помещик обязан за это по первому требованию государя отдать жизнь за Отечество на поле брани. Как только этот механизм был русскими царями сломан – вопрос об отрешении дворянства от политической власти в стране стал лишь вопросом времени.

Поэтому большевики немедля после Октябрьского переворота посчитали возможным (и необходимым) лишить дворянство экономического базиса его политической власти – владения землей. Пусть и получая из-за этого безусловного врага (но слабого и недееспособного, с которым позже можно будет справиться «одной левой») – зато приобретая полную и безоговорочную поддержку крестьянства (а крестьяне – это более трёх четвертей населения России). Обмен был для большевиков крайне выгодным – и они пошли на него, благо в их среде крупных землевладельцев не было.

* * *

Относительно национализации крупной (а потом, с введением политики «военного коммунизма» – и вообще всякой) промышленности вопрос был сложнее. С социальной точки зрения (если избавится от разного рода пропагандистских штампов) она ничего положительного не давала – на многих частных заводах экономическое положение рабочих было весьма приличным, – даже наоборот: среди промышленного пролетариата РСДРП(б) имела весьма высокий процент сторонников, национализация могла ухудшить (и фактически ухудшила) экономическое положение рабочих, а следовательно – понизить степень доверия рабочих к «своей» партии.

Но зато данная национализация давала в руки большевиков все реальные рычаги управления народным хозяйством. Делать они это, правда, будут скверно и на первых порах сделают кучу чудовищных ошибок, но ключевое условие упрочения своей власти – владение промышленностью – большевиками будет выполнено.

Замечу, кстати, что именно буржуазные партии станут на первом этапе Гражданской войны основными политическими противниками РСДРП(б), главными «фундаторами» вооруженной оппозиции большевистскому режиму. Но, не имея достаточных средств, проиграют большевикам с треском – уступив свое место государствам Антанты.

* * *

В общем и целом надо сказать, что большевики довольно быстро и достаточно надежно утвердили свою власть в центральных великорусских губерниях – путем фактического подкупа крестьянства. Подобная политика позволила РКП(б) на протяжении всей гражданской войны рекрутировать достаточные массы призывного контингента в Красную Армию, снабжать промышленные центры продовольствием (ничего не давая крестьянам взамен – политика «продразверстки») – в отличие от «белых», никаким образом не сумевших привлечь к себе крестьян. Населению русской провинции, на самом деле, был глубоко безразличен факт узурпации власти большевиками – гораздо важнее для них было то, что в результате такой узурпации они получили землю – и посему у «белых», ратовавших за возвращение «единой и неделимой» и восстановление прежних аграрных порядков, практически не было никаких шансов на поддержку со стороны основной массы населения страны.

Да и крестьянские бунты (самый известный – «антоновский мятеж» в Тамбовской губернии) вспыхнули уже после того, как отгремели последние залпы Гражданской войны. Заметьте – пока шла война с «белыми», ратующими за возвращение «старого строя», – крестьяне с величайшей неохотой, но все же выполняли требования коммунистов о тотальной сдаче «излишков» продовольствия. Шла война, и нужно было потерпеть во имя окончательной победы над «эксплуататорами» – чтобы потом, используя дарованную большевиками землю, зажить сыто и благополучно. Большевики же с окончанием гражданской войны так понравившуюся им продразверстку отменять не спешили – и получили жестокие крестьянские восстания. Восстания они подавили – но продразверстку оперативно заменили продналогом, ибо крестьянство по-прежнему оставалось самым многочисленным классом в России и «социальный договор» между большевистским правительством и мелкобуржуазной деревней следовало (до поры) все же выполнять.

1  2  3  4  5  6  7  8  9  10  11  12  13  14  15  16  17  18  19  20  21  22  23  24  25  26 
Рейтинг@Mail.ru