Александр Сергеевич Долгирев Продавец крови

– Так. То есть его кто-то убил, затем некоторое время тело хранили в холодном месте, а затем решили перевезти, скорее всего, для того, чтобы избавиться… А что по причине смерти?

– Я оказался прав – из него кровь выкачали.

– То есть он от этого умер?

– Других причин я не нашел. Митя, кому могло понадобиться несколько литров человеческой крови?

В голосе весьма бывалого Нестора Адриановича сквозило тяжелое чувство столкновения с чем-то действительно непонятным и пугающим. Натруженный разум Белкина к вечеру утратил остроту, поэтому он не сразу осознал, что именно так смущало Пиотровского.

– Давайте идти шаг за шагом. Надеюсь, Таратину удалось найти грузовик, о котором мне сообщил Прохоров, – сказал он.

– Вы следователь, Митя, так что дальше – дело ваше. Но вот что увидел я – кто-то взял этого несчастного, обездвижил и выкачивал из него кровь, пока он не умер. Я пока не знаю, ввели ли погибшему что-то, чтобы он не сопротивлялся, но никаких следов, например, удара по голове, я не нашел. Понятно, что он быстро потерял способность бороться из-за слабости от потери крови, но сколько именно это продолжалось, я сказать не могу – может быть, за несколько часов все выкачали, бросили труп в ледник, а потом решили избавиться, как от использованного бинта, а может быть, все это длилось долго – от нескольких дней до нескольких недель… Знаете, Митя, если я когда-нибудь оставлю свою работу, то вот из-за того, что столкнусь с чем-то подобным.

Белкину нечего было на это ответить. Он понимал чувства Нестора Адриановича, но не чувствовал их сам, обратившись от усталости в один лишь человеческий аппарат.

– Вот что, Нестор Адрианович, утро вечера мудренее. Предлагаю по домам, а завтра вернемся к этому вопросу с новыми силами.

– Да, Митя, наверное, вы правы.

Через час с четвертью Дмитрий открыл дверь своего нового жилища. Все их не особенно обильные пожитки уже были распакованы, но пахло и звучало здесь все равно немного непривычно. Они жили здесь второй месяц.

– Прости, я задремала.

– Это ты прости – я припозднился.

Зина аккуратно прикоснулась к его руке. Она знала, что произойдет дальше, поэтому не испугалась, когда он резко отдернул руку и сделал невольный шаг назад. Примерно через полминуты, когда желание бежать и прятаться отпустило его, он сам протянул руку и прикоснулся к ее пальцам. С каждым мгновением чувство бешеного, липкого страха отпускало его, уходило напряжение, сопровождавшее каждую секунду его бытия, сменяясь тем, что ему могла дать только Зина – тихим покоем.

Он зажег свет и кое-как разогнал посторонние тени, копошившиеся в прихожей. Потом заглянул в спрятанные за толстыми стеклами глаза Зины и аккуратно снял с нее очки. Лицо Зины охватила растерянность, на лбу обозначилась озабоченная морщинка, но примерно через те же самые полминуты оно расслабилось, утратило выражение, а слабосильные глаза обратились на то место, где она видела немного смазанные очертания его лица. Ее зрачки расширились, когда глаза потеряли своих «стеклянных слуг», но теперь в них поселилась доверчивая усталость. Дмитрию показалось, что он видит в темных беззвездных океанах свое отражение.

В следующее мгновение она его обняла.

Этот день был прожит. Они пережили его. Каждый по-разному, каждый сталкиваясь со своими трудностями, каждый терзаясь своим собственным одиночеством. Но теперь пришло время доверия. И отдыха. Ведь завтра будет новый день, и все начнется заново.

– Чем порадуете, Женя?

Сегодня Таратин снова ждал Белкина на одном из сидений служебного автобуса. Правда, Пиотровского на этот раз не было. Евгений выглядел невыспавшимся и помятым, а вот Белкин пребывал в относительно бодром расположении духа. Молодой следователь собрался было, начать отвечать, но предательская зевота настигла его в момент наибольшей уязвимости. Отзевавшись, Таратин все же заговорил:

– Простите – не выспался. Я нашел грузовик с этими номерами. Это мусоровоз, работает в южной части города, но точного маршрута я не знаю. Вчера дозвонился до треста, смог узнать общую информацию, но был уже вечер, поэтому ехать было бессмысленно. Поэтому предлагаю прямо сейчас съездить туда – может быть, мы даже сможем застать этот грузовик до выхода на маршрут. Если они сегодня работают, конечно.

– Ну да. А потом хорошо было бы отпустить Степана Савельича с мотором, а то на нас скоро волком смотреть будут.

Таратин бросил безнадежный взгляд на просыпавшийся город за окном, предвкушая еще один день, наполненный беготней на своих двоих и поездками в переполненных трамваях. Чтобы отвлечь коллегу от грустных мыслей, Дмитрий похвалил его и рассказал о том, что удалось установить Пиотровскому.

Евгений поначалу пытался острить и постоянно вставлял вопросы, но чем больше узнавал об обстоятельствах гибели неизвестного молодого человека, тем грустнее становился.

– Как думаете, что это может быть?

– Понятия не имею, честно. Но если Прохоров не врет – а я полагаю, что по крайней мере об этом он не врет, – думаю, мы столкнулись с чем-то довольно основательным. Ледник или даже холодильная установка, чтобы держать жертв, да и сам способ убийства – до такого еще нужно додуматься.

– Думаете, это способ убийства?

Белкин не совсем понял вопрос коллеги.

– Ну других причин смерти Пиотровский не обнаружил – скорее всего, жертва действительно умерла от кровопотери.

– Это понятно. Я имел в виду другое – вы уверены, что целью всего этого было именно убийство?

– А что еще?

– Может, кровь?

Нужная Белкину и Таратину организация располагалась неподалеку от старого Сукина болота – раньше здесь были свалка и район скотобоен, так что место весьма подходящее.

Мусоровозы выходили на маршруты, погромыхивая и поревывая сонными двигателями. Белкин бросил один взгляд на гаражи и отметил для себя: «тринадцать машин, по два человека в каждой, номера нанесены белой краской на задние борта, кроме государственных номеров, есть еще какие-то номера и пометки – возможно, внутренняя система учета». По той части здания гаража, которую он видел, можно было предположить, что всего в это здание поместится не менее тридцати семи подобных грузовиков, но, делая поправку на то, что часть внутреннего пространства, очевидно, была занята чем-то другим, он был готов округлить свою оценку до тридцати или даже двадцати пяти машин.

Контора располагалась в соседнем здании, кирпичном – толстостенном бункере небольшого размера. Так строили в прошлом веке фабричные цеха и здания производств. Возможно, это была старая канцелярия одного из бытовавших здесь некогда предприятий.

Встретили их грубовато, но, конечно, удостоверения вызвали приступ холодного страха у всех, кто их увидел. Белкин с Таратиным были не по тому ведомству, но люди в этом не разбирались, да и разбираться, в общем, не хотели.

Директор – маленький, круглый человек с забавно топорщившимися волосами, обрамлявшими роскошную плешь, поняв, что к нему пришли люди из органов, где-то с минуту возвращал себе самообладание, затем, осознав, что прямо сейчас его забирать не собираются, стал возвращать себе властность мелко-среднего начальника.

Мотор с таким номером действительно числился за трестом, ходил по девятому маршруту. Схему этого маршрута Белкин положил в планшетку. На этом грузовике обычно работали Князев и Суховей. На этом директор вдруг прервал себя и через несколько секунд вдруг бросил с явным облегчением в голосе:

– Так вы по их душу…

– А что с ними?

– Так я думал, вы мне это скажете… В общем, не вышли они сегодня.

– Оба?

– Да, ни того ни другого нет. И ни ответа ни привета.

– Интересно… А вчера они не вели себя странно?

– Ну я их лично вчера не видел. Но на маршрут вышли, с маршрута вернулись, мотор поставили.

– А кто мог вчера вечером их видеть?

– Да много кто – механики, другие водители, дежурный смены.

– Нам нужно с ними поговорить.

– Механики должны быть на местах, Тимофеева я вызову, он к обеду может подъехать – он вчера дежурил. А водители на маршруте, извините, товарищи, – развел руками директор.

– Хорошо, значит, поговорим с теми, кто сейчас на месте. Так, а адреса Князева и Суховея у вас есть?

– Люда! – неожиданно громко крикнул директор.

Буквально сразу же вбежала перепуганная секретарша. Впрочем, увидев начальника в более-менее привычной роли, она стала прямо на глазах оживать, хотя суетливость движений никуда не делась.

– Люда, найди мне адреса Суховея и Князева – это водители с девятого. Быстро!

– Поняла, Рудольф Эдуардович.

Секретарша покинула кабинет так же стремительно, как вошла в него. Когда дверь за ней закрылась, директор наклонился вперед и вкрадчиво спросил:

– Они что-то натворили?

На этот раз Белкин опередил Таратина:

– Товарищ Рудзекис, вчера был обнаружен труп, и у нас есть основания утверждать, что этот труп перевозился на грузовике с номером МЛ-40-73. Более того, есть показания, что мертвые тела перевозились на этом грузовике регулярно. Видимо, так от них избавлялись. Вам известно что-нибудь об этом?

Из директора ушла вся напыщенная самоуверенность. Он сжался и скукожился, став даже еще более несчастным, чем в момент, когда увидел их удостоверения.

– Это не я… Я не знаю ничего такого. Клянусь!

Последнее слово Рудзекис, окончательно потеряв самообладание, зачем-то выкрикнул, а потом упал на свой стул и стал хватать ртом воздух. Таратин подскочил к нему, налил воды из графина и стал отпаивать, тихо приговаривая:

– Не вы, конечно, не вы. Вы ничего не знали.

В ответ на эти слова директор часто закивал.

– Но может быть, было что-то подозрительное в последнее время, что-то связанное с этим мотором или с Князевым и Суховеем? Может быть, они говорили о чем-то, какими-то вещами дорогими козыряли? Портсигарами, зубами золотыми?

– Да я же… Я же…

– Пейте, пейте, товарищ Рудзекис.

Директор сделал еще несколько жадных глотков.

– У меня же много работников. Я не могу каждого знать – кто, что, куда. Я один, а их много. Я знать о них и их делах ничего не знаю. Работники как работники…

Таратин отодвинулся от директора и выпрямился:

– Значит, ничего ни о каких трупах не знаете?

Рудзекис закивал.

– И о Суховее с Князевым ничего конкретного сказать не можете?

Директор закачал головой еще энергичнее, хотя это казалось физически невозможным.

Таратин бросил взгляд на Белкина, и тот перенял инициативу:

– Вот что, товарищ Рудзекис, нам нужно будет поговорить со всеми вашими работниками – с теми, кто сейчас на месте, мы сейчас и поговорим, организуйте нам место. Шоферов будем опрашивать по мере их возвращения с маршрута. Никто, включая вас, не покидает рабочее место без нашего разрешения.

– Да, да, товарищи. Конечно-конечно…

– Кроме того, нам нужно осмотреть грузовик.

Рудзекис нашел в себе силы прервать Белкина:

– Простите, товарищ милиционер, но он уже на маршруте.

– Как так, если оба работника сегодня не вышли?

– Я Руденко и Мусаева поставил – их мотор в ремонте.

– Понятно. Тогда по возвращении грузовика вы ставите его в гараж, и на маршрут он не выходит до нашего разрешения. Советую придумать что-то с девятым маршрутом, чтобы у граждан не возникло затруднений с мусором.

– А сколько…

– Сколько это продлится? Не могу сказать – может, один день, а может быть… ну, скажем, неделю. Теперь последнее. Если вдруг Князев или Суховей как-то дадут о себе знать – вам или кому-то из работников, если вы просто что-то услышите о них – немедленно сообщите на Петровку с указанием, что это для Белкина или для Таратина – там поймут.

Выйдя из его кабинета, Белкин едва не столкнулся с взволнованной и раскрасневшейся Людой, которая сжимала в руках два бумажных листа из отдела кадров.

Дмитрий тщательно переписал с них информацию, а затем направился к выходу. Таратин не отставал. Сегодня было теплее, чем вчера, к тому же сквозь тучи пробивались лучи солнца. Евгений зажмурился, запрокинул голову и протянул:

– Кто куда?

Белкин бросил тревожный взгляд на гараж и ответил:

– Я могу проверить адреса.

– Ладно. Я не знаю, сколько здесь провожусь, так что, наверное, до встречи завтра на Петровке…

Борис Князев жил недалеко от места работы – примерно в получасе пешего хода. Белкин решил именно пешком преодолеть это расстояние. На месте старого Сукина болота уже давно стояли парники и теплицы, и все же слабый запах боен будто бы въелся в окрестности. На улицах было не так много людей, как в центре, что, конечно, объяснялось разгаром рабочего дня.

Тяжелая скрипучая дверь коммунальной квартиры долго была недвижима, как бы Белкин ни пытался привлечь внимание укрывавшихся под ее защитой людей. Вполне могло оказаться, что в квартире просто никого не было. Однако когда Дмитрий уже собирался уходить, дверь все же приоткрылась, одарив его оглушительным скрипом, и раздался слабый старческий голос:

– Пошел вон, хулиган. Я милицию вызову.

Голос старушки был настолько слабым, что вместо угрозы был похож на мольбу.

– А я как раз из милиции! – улыбнулся Белкин. – Помощь ваша нужна, гражданка!

Одновременно он попытался показать старухе свои документы, но она даже не взглянула на них, подслеповато пялясь на его лицо. Наконец, старуха с усилием приоткрыла дверь, а затем еще и сделала приглашающий жест. Сама, правда, при этом позабыла посторониться, поэтому Дмитрию пришлось протискиваться мимо нее.

Внутри пахло подгоревшей едой, старой одеждой и частыми склоками. Белкин быстро прикинул – четыре закрытых двери с отдельными замками, одна открытая, кухня, санузел.

Старуха, закрыв за ним дверь, не говоря ни слова, прошла в кухню, причем с большей живостью, чем ожидал Белкин. Он прошел следом за ней и спросил:

– Борис Князев здесь проживает?

Где-то с минуту старуха смотрела на него, будто пыталась понять суть вопроса. Наконец, вновь раздался слабый голос:

– Борька-то? Да, есть такой. А чего, пристукнул его, что ли, кто?

– А есть за что?

– Да нет. Не за что.

– Тогда почему вы решили, что с ним что-то случилось?

– Ну вы ведь из милиции.

– Из милиции.

Только через несколько секунд Дмитрий понял, что старуха не спрашивала, а отвечала. Он позволил себе без спросу сесть на табурет напротив нее, надеясь, что хоть так ей будет проще удерживать внимание.

– Послушайте, как вас зовут?

– Лукинична я. Так все называют.

– А фамилия? Имя?

На лице старухи появилось выражение растерянного затруднения, как будто она вдруг поняла, что забыла нечто важное. Впрочем, довольно быстро это выражение исчезло.

– Авдотья Лукинична Рыбакина, беспартийная.

– А я – младший лейтенант Белкин из МУРа. Послушайте, Авдотья Лукинична, мне сообщили, что в этой квартире живет шофер Борис Князев.

– Все так.

– Вы не знаете, где бы я мог его найти?

– Так убег он.

– То есть как убег?

– Ночью. Я не спала – слышу, шумят. Выглянула, а там Князев с какой-то сумкой у двери трется.

– Он сказал что-то? Может быть, сообщил, куда собирается?

– Нет. Я не спрашивала – он бы все равно не ответил, неразговорчивый был.

– То есть он ушел из дома с сумкой? А в каком часу это было?

– Ночью.

– Ясно… А когда вернулся со службы вечером?

– Не знаю.

– Хотя бы примерно? Поздно было или рано?

– Не знаю.

Дмитрий сдержал громкий вздох досады.

– В какой комнате он живет?

– Вторая дверь слева от входа.

– Вы позволите, я осмотрю его комнату?

Авдотья Лукинична сделала неопределенный жест рукой и полностью утратила к Белкину интерес. Он поднялся и отправился к указанной двери. Разумеется, она была заперта. Дмитрий присмотрелся к двери – ничего особенного, при наличии лома дело двух минут. Но хотелось обойтись без лома. Тут неожиданно из кухни раздался едва слышный голос Автотьи Лукиничны:

– Только там заперто.

Белкин вернулся на кухню и спросил:

– Ключи были только у Князева?

– Нет.

– У кого еще?

– У меня.

– Можете открыть его комнату?

– Нет.

– Почему?

– Тогда все узнают, что у меня есть ключи от всех комнат.

– Вот оно что…

Дмитрий немного подумал, но решил отступить. Ключи могли быть у участкового, а если и нет, если Князев действительно решил сбежать, то его комнату нужно будет обыскивать по всей процедуре, и для этого способ ее открыть найдется. Ему же сейчас делать там было нечего.

– Ладно. А когда в квартире будет кто-то еще из жильцов?

– Вечером.

– А поточнее, если не затруднит?

Ответом Белкину был слегка укоризненный, неожиданно четкий взгляд. Он понял, что более точного ответа не будет, поэтому решил перевести разговор в иную сторону:

– А что вы можете сказать о вашем соседе?

– О Борьке-то?

– Да.

– Неразговорчивый.

– И все? Может, выпить любил или знакомства водил странные?

– Я же говорю – он не болтал.

– Жил один?

Старуха кивнула, не став тратить силы на слова.

– А как давно он здесь жил?

– Недавно.

Оставив за спиной утомительную старуху, Белкин некоторое время потратил на то, чтобы унять жар странной злобы, терзавшей его время от времени. Он понимал, что Авдотье Лукиничне просто много лет, и она в этом не виновата. Понимание помогало ему сдерживать гнев, но не помогало его не испытывать. Дмитрий предполагал, что это был его способ справиться со страхом. За последние годы он сильно продвинулся в умении выносить других. Конечно, в этом была большая заслуга Зины, но и он старался работать над собой. Возможно, что периодическая злоба, приходившая на смену неловкости и бесконечному страху, была той платой, которую ему нужно было заплатить.

Дмитрий погрузился в свои воспоминания – в то, что казалось ему прошлой жизнью, увиденной во сне, а затем тряхнул головой, сбрасывая вместе с воспоминаниями и остатки злобы…

Максим Суховей жил подальше от треста – к нему Белкину пришлось добираться на трамвае.

Очередной старый дворик, прячущийся от суеты большой Москвы. Но сегодня суета просочилась сквозь проезды и проходы, сквозь крыши и стены, сквозь окна и двери. Стоило Белкину завернуть во двор, как он сразу увидел знакомые фигуры в милицейской форме. Движимый явным любопытством и легким предчувствием, он подошел к милиционерам и предъявил документы.

– Поднимайтесь, ваши уже приехали. – Милиционер, назвавшийся Артамоновым, указал Белкину вверх по лестнице рукой с зажатой между пальцами папиросой.

– Да я, признаться, не по этому делу, товарищи. Я здесь случайно оказался. Вы ведь из ближнего отделения?

Артамонов кивнул. На его лице и на лице его коллеги застыло одинаково мрачное настроение, и Белкин буквально чувствовал, что им хотелось бы сейчас быть где-то в другом месте.

– Тогда вы можете мне помочь. Мне нужен Максим Суховей, шофер с мусорного треста.

Артамонов зло сплюнул, а голос подал второй милиционер:

– Товарищ следователь, поднимайтесь наверх. Вроде бы это как раз тот, кто вам нужен.

Дмитрий кивнул и бросил взгляд вверх, будто мог что-то разобрать по безразличным окнам, какое именно из них смотрит в нужную ему квартиру.

– Спасибо, товарищи.

Не став больше тратить время, Белкин взлетел по ступенькам на три этажа и едва не столкнулся с Володей Хворостиным – коллегой из МУРа.

– Митя, ты как здесь?

– Я по душу Максима Суховея.

На лице Хворостина появилось озадаченное выражение.

– Так, а тебе он каким боком?

– Проходит по текущему делу.

– Вот оно что… Давай так – ты иди, посмотри, что там, а потом расскажешь о своем текущем деле.

Дмитрий кивнул, а Хворостин уже прошел мимо него и стал быстро спускаться вниз.

В маленькой квартирке пахло кровью. Ничего удивительного – прямо в центре единственной комнаты лежало тело женщины, в виске которой зияла окровавленная дыра, оставленная каким-то массивным предметом с острой кромкой. Один сильный удар, и все…

На диванчике рядом лежал, раскинувшись, мужчина. А вот его убили несколькими – Белкин насчитал четыре – ударами ножа. Весьма уверенно и хладнокровно. Что-то внутри Белкина затянулось в клубок мрачной злобы, когда он увидел рядом с диваном детскую люльку, которую закрывала от него фигура одного из следователей.

Белкин осторожно подошел к люльке и заглянул в нее. Ребенка в ней не было. Он не задавал этот вопрос, но ему на него ответили:

– Младенца не стали трогать – рука дрогнула. На его крик и вошли. Сейчас он у соседки.

Милиционеров внизу больше не было – теперь их место занял не менее хмурый Хворостин. Когда Белкин поравнялся с ним, Володя бросил:

– Ну, рассказывай.

Связь гибели Суховея и его жены с исчезновением Князева была не фактом, но Белкин не мог себе позволить просто списать все на поразительное совпадение. Никаких совпадений здесь не было. С обоими мусорщиками начали происходить неприятные приключения ровно в тот момент, когда из их грузовика Прохоров (или его люди) вытащили обескровленный труп. И тот, кто эти приключения устраивал, готов был идти дальше по дороге смерти.

Белкина кольнуло чувство, густо замешанное на волнительном и тревожном воспоминании, – чувство, что он отстает на шаг и все время опаздывает. Он очень не любил это чувство.

Хворостин отправился по соседним квартирам, а Белкин решил вернуться на место убийства. Он встал в углу, стараясь никому не мешать, и уставился на стену, обклеенную старыми газетами. Мысли цеплялись за осколки старых передовиц и новостей ушедших дней. В Сталино – рекордные выработки угля, в Ленинграде – открытие театрального сезона, а в Москве – квартира с трупами.

Исчезли люди, затем буквы, и Белкин, наконец, смог сконцентрироваться на деталях. Оба покойника были в домашней одежде, вернее, в исподнем – спали или готовились ложиться. Значит, дело было ночью или поздним вечером. Или утром? Могло быть и утром. Дмитрий увидел, что тело Суховея покоится поверх окровавленного клетчатого одеяла, а из-под края этого одеяла выглядывает белая простыня. Тесноватый для двоих диван, но бывает и хуже.

Он припомнил дверь в квартирку – повреждений на ней не было. Непохоже, что ее выбили. Кроме того, это бы наверняка услышали соседи, и, скорее всего, Хворостин бы уже об этом знал. А если убийца не вламывался, значит, его впустили. Значит, его здесь знали. Белкин тут же поправил себя – могли пустить и незнакомца, если у него были нужные документы. Но людей с нужными документами вряд ли бы заинтересовал шофер мусоровоза Суховей. А курьер, укрывающий следы преступления? Курьер заинтересовать мог.

Дальше. Это не было похоже на ссору. Ссора наполнила бы тесную комнатушку криками и бранью, а криков и брани не слышали – слышали плач проснувшегося ребенка. Причем почему он проснулся – от голода или от шума – неизвестно. Если не ссора, то что? Хладнокровное убийство. Но кому мог понадобиться шофер Суховей? Только тому, кто понимал, что за груз он возит. А кто мог это понимать? Тот, кто этот груз ему подкладывал, и тот, кто возил его вместе с ним.

Но зачем так грязно и кроваво? Трудно было подстеречь Суховея в подворотне или подъезде? В этом случае убийство сошло бы за грабеж, и совершенно не обязательно, что его бы привязали к странному обескровленному трупу. Значит, было ограничение по времени. Резкое. А еще, возможно, кто-то перепугался. Перепугался до такой степени, что пошел на убийство молодой матери. А ребенка не тронул. Взыграли человеческие чувства? Но у хладнокровного убийцы нет человеческих чувств…

В разум Дмитрия вдруг забрался образ старого друга, на этот раз не окровавленно-разбитый, а живой и мудрый. Белкин настойчиво повторил себе: «У ХЛАДНОКРОВНОГО убийцы нет человеческих чувств». Если бы здесь поработал палач, заметающий следы, он прибрал бы и ребенка. И что-то подсказывало ему, что тот, кто выкачал из несчастного юноши всю кровь, был как раз хладнокровным убийцей. А вот тот, кто «поработал» здесь… просто спешил. И очень боялся… Так перед мысленным взором Дмитрия возник второй шофер – Князев. Белкин не знал его лица и фигуры, не имел даже его словесного портрета, а потому мог представить себе лишь размытую тень с сумкой на плече. Он вновь бросил взгляд на труп мужчины и дополнил расплывчатый портрет – к сумке на плече добавился нож. Навскидку – складной, короткий, но опасный в умелых руках. Затем Дмитрий перевел взгляд на труп женщины – раскинутые руки, разошедшиеся ноги, согнутые назад, на лице безмятежность, а на виске кровавый пролом – это что-то подручное, пускай Хворостин ищет. Еще один намек на то, что убийца не до конца все спланировал, иначе женщина была бы убита ножом. Но действовал он твердо и очень быстро – никто и пикнуть не успел. Наверное, она погибла первой – четыре удара ножом требуют больше времени, чем один удар по голове.