– Найдите тела наших ребят, – распорядился боцман, сам невольно сглатывая тягучую слюну внезапного приступа изжоги, – и нахрен всё смыть брандспойтами.
И сетовал, глядя на покорёженное палубное покрытие, искромсанные осколками ящики с электровыключателями на срезе у ПУ «кинжала», даже дебелые тумбы кнехтов торчали, словно покусанные.
– Аккуратней нельзя было, что ли? По настильной, впритирочку!!!
Однако, придирчиво осмотрев крышки пусковых модулей, отметил, что досталось лишь крайнему люку, деформировав крепления и сдвинув его слегка в сторону.
Он уже послал людей закрыть временными щитами проёмы окон на ходовом мостике. До утра. А там уже можно приводить в порядок основательно, вымести битое стекло и прочий мусор, восстановить испорченное оборудование.
«Разгребать-то сколько! Работы не на один день. Только тут: заделать дыры на палубе, на ночь хотя бы наскоро наклепать листы – воспрепятствовать проникновению воды, если заштормит. Восстановить леера, но это уже мелочи. Обязательно выправить крышку модуля и проверить работоспособность. Теперь пойти позвонить – доложиться на ГКП».
– Никаких «временных», никаких планов доделки на потом! Может статься, завтра у нас не будет на это времени! – В конце Терентьев почти пролаял в трубку, увидев, что ему указали на вторую линию. – Кто там?
– Начальник РТС.
Брюзжание боцмана слегка вывело из себя. Хотя понять его можно – это ему теперь рулить наведением порядка во всём этом бытовом кавардаке.
Выдохнув, успокаиваясь, Терентьев взял трубку:
– Жалуйся!
В другой раз он сказал бы «слушаю», но пессимизм мичмана, видимо, оставил борозду в тщательно сохраняемой невозмутимости.
На том конце хмыкнуло, но без особого энтузиазма:
– Не знаю, чем там они долбанули…
– «Стингером», – тут же вставил Терентьев.
– …но легло удачно – били снизу, удар приняла на себя площадка «Подката». Видимо, брызнуло шрапнелью – посекло защитные колпаки АП РЭБ, где помяло, где пробило. Надо будет протестировать. Я, конечно, залепил отверстия от влаги…
– Чем?
– Скотчем. А с рассветом, когда там покомфортней будет, уже основательно подлатаем.
– Вот чёрт! – хотел было возмутиться этой кустарщиной, но вспомнил, что у эрээсников был какой-то навороченный скотч, который лепился и на мокрую поверхность. Не стал он и настаивать на непременном и капитальном ремонте, понимая, что тут иное дело – на ветру, при обледенении, в контрасте ночи и фонарей, ребята могут накосячить или свалиться сдуру вниз.
– Погоди, а «Подкат»?
– Дыре́нь в решётке. Но в целом на вид ремонтопригодна. Навскидку: замена фидера, разъёмов, самая задница – привод, вся подвижная часть однозначно накрылась. Если ЗИПов не комплект – в этом секторе у нас будет брешь.
– Надо, Вовчик!
– Да я понимаю… Давай так, мы сейчас прозвоним систему здесь на периферии. Если всё нормально, сбросим на «информационный». А с железяками всё-таки придётся с утра – там демонтаж однозначно. И с эмпэшками то же самое, но чуть погодя.
– Добро!
Положив трубку, Терентьев уставился в одну точку невидящим взглядом. «Что ж это за подлость жизни такая? Ведь почти предупредили, и подозрения назрели, и не у меня одного. Вот оно – лежало на поверхности, и один чёрт прошляпили… бездарно. Прошляпил лично я. Моя вина. Но почему?»
И сам себе отвечая, неосознанно цеплялся за оправдания. «Да потому что никак не верилось, что аргентинцы осмелятся на такое. И даже про бриттов – и в мыслях не было! Но чтобы американцы? Вот и схлопотали личное “22 июня сорок первого”. Не получается всегда быть умным, продуманным».
Терентьев устало потёр виски, в который раз подходя к карте. Что-то ему всё же не нравилось в предложенном штурманом восточном направлении. Пока и сам не понимал – что.
«С одной стороны – всё логично. Но́сятся они там со своим “Таравой” и наверняка субмариной, мы и отвернули. Но с таким же успехом и в Атлантике и в Индийском океане у американцев могут шнырять американские целые АУГи. И подлодки. И англы вкупе. Вот именно – англы. Абордаж был под маской САС. Решатся ли штатовцы в открытую переть на советский корабль? Ведь СССР – это не Эрэфия. Зассут или нет? А что, могут? А выставят ПЛ-завесу, закидают торпедами, а бриты заявят, что, дескать, это они. Нет! Всё-таки надо прорываться домой Тихим океаном. А то, что там, на “перекрёстке” американе, так мы ничё, мы мирный советский трактор, без “габаритов” со второстепепенки – здравствуй, ДТП. Если сунутся, конечно. Всё – решено! Согласовать генеральный курс со штурманом, разворот и выпускать вертолёты – подлодку кровь из носу, но обнаружить».
Штурман вышел. Сказали, на пять минут. Не стал дожидаться, коротко раздал приказы.
Поймал себя на том, что выискивает взглядом экран, который показывал картинку с видеокамеры, направленной на корму. Хотя прекрасно понимал, что вряд ли что-то разглядит в темноте. Однако боцман периодически втыкал прожектора, прорезая ночь сквозь срывающиеся капли дождя снопом света. И на экране появлялось какое-то смешение белого, косо мелькающих метеоров капель и контрастных вытянутых теней.
«Это ж камера, которую завалило набок», – вспомнил, ни черта не разобрав, Терентьев.
Однако луч продолжал медленно ползти, и автофокус видеокамеры выдавал более корректное изображение.
«Да нет! Её, видимо, уже поправили – изображение правильное! Ох, далеко не правильное».
Привычный и знаковый вид на корму портили непонятные пятна и обломки на палубе, матросы боцкоманды перемещали какие-то ящики, листы настила, катили бухты пожарных шлангов.
«Ну да! Боцман говорил, что собирается смыть все фрагменты тел и кровь брандспойтами!» Камера хоть и была широкоугольная, но не захватывала всю палубу до противоположного борта, где полегли морпехи и их командир. «Мичман заверил, что всех кого могли – нашли».
Мысли о людских потерях отозвались какой-то звенящей пустой в голове. Захотелось кофе, крепкого. Нет, крепче! Чего такого бы покрепче! И не томного коньку, а дурной и пьяной водки! Снова потёр виски́.
«Сколько прошло времени? Час, полтора? Устал? С чего бы. Мешки не ворочал! Ну да! Другое! Какими критериями сравнивать физическую и моральную усталость? И сопоставить степень деградации состояния организма в том или ином случае? Разгрузил ты вагон или не один час бухгалтером корпел над бумажками, сводя дебет-кредет. Или, например, как за рулём вполне комфортного универсала, но на трассе километров в пятьсот-шестьсот. И все, кто в пассажирах, с удивлением: “А ты чё такой вымотанный?” Для них ты так – сидишь и сидишь, руками слегка сучишь по баранке и “ручке”. А не понимают, сколько тебя во внимании за дорогой, знаками, полосами движения, идиотами на встречке и прочим. Не понимают всей твоей ответственности и того, что жизни по сути свои доверили тебе. И пусть сейчас моя большая ответственность дробится на меньшие ответственности: штурмано́в или радиометристов, вплоть до каждого матроса в отдельности, всё одно остаётся при мне главной – личной и за всех».
Нос (точней, обоняние) жил своей жизнью – учуял запах кофе. И как в рекламе какой-то – нос повёлся, увлекая все мысли на аромат. «Надо же! Неужели, пока думал, что-то ляпнул вслух, про кофе?»
– На, командир!
Дождавшись, когда Терентьев осторожно отхлебнёт обжигающего кофе и отставит чашку, штурман спросил про смену курса. Получив объяснения, в целом согласился:
– У нас «язык» есть, ценный. Может, удастся вытянуть из него чего, что прояснит намерения противника, – и пояснил: – Взяли одного цэрэушника!
– Особист доложил?
– Не. Прапор. Особист возмущался, что всё смыли из шлангов на корме. Не досмотрели, дескать, не обыскали…
– Умный, да? Где он был, когда Скопин «Конкерор» топил? – Терентьев чуть ли не залпом допил кофе, наверняка ещё горячий, но даже не поморщившись.
– Зря ты так, командир. Он сам попросил Пономарёва таблетками напичкать, чтоб в строю быть. Парень вроде правильный.
– У меня нет на корабле такой должности – «правильный парень», – отрезал Терентьев и передразнил: – «Досмотреть, обыскать». Вот он сам бы беленькие перчаточки натянул и пошёл фарш воро́чать. Мичман говорил, что у него половина боцкоманды чуть не облевалась, пока палубу чистили. А нам сейчас «камовых» в работу. Так что боцман всё верно сделал.
Всё было готово: створки ангара, вертолётную площадку расчистили (в том числе и от вновь наросшей наледи), опустили «ловить рыбу» антенны УКВ, обеспечили подсветку.
После бойни наверху и беготни-пальбы в коридорах крейсера выбравшиеся из ангара технари наглядно увидели последствия этого всего, включая и потери среди своих. Поэтому «запрягали» сосредоточенно и молча, в другой бы ситуации при сходной погодной обстановке кто-нибудь обязательно ляпнул про «доброго хозяина» и «собаку со двора». Тем более понимали – им-то что, а вот летунам в эту муть лететь.
– Шквалит. Порывами, – перекрикивая свист турбин, совершенно излишне напутствовал командир полётной группы пилота, – едва оторвёшься, может подхватить и сдуть.
Тот, возясь с застёжкой аварийного надувного комбинезона, в ответ кивал молча, и сам всё видя, дескать «ничего страшного – доводилось и в худших условиях».
Терентьев поднялся наверх «проветриться», не задерживаясь в полумраке ходовой рубки, вышел на правое крыло мостика.
Быстрый взгляд вперёд по ходу движения, вдохнув морскую влажность и минусы (градусов семь) воздуха.
Впереди серый нос корабля. Угадывается (скорей из-за знания, что это так) тёмно-бордовая краска палубы, с зацепившимися белыми снежными проплешинами – наледь. «Вот всегда так… что бы где ни произошло, ни случилось, сначала смотрю вперёд – что там дальше! А дальше у нас – океан, мрачный океан (это эмоции!), ночь проглядывается от силы метров на сто. И то – из-за белых хлопьев барашек на гребнях. А так – всё забивает мельтешня… дождь, снег? Чёрт, не пойми что! Словно белый радиопомеховый шум на экране. Что, несомненно, скажется на локации. “Тараву”-то, естественно, не прозеваем, а вот всплывёт какая тварь на перископ – не увидим».
С сигнального мостика вертолётная площадка цеплялась лишь краем. Как раз взлетел первый «камов», отваливая в сторону.
Погасил бортовые огни и тут же канул во тьму.
Терентьеву, когда он следил за движением на корме через камеру из ГКП, показалось, что боцман слишком увлёкся освещением. Но снаружи убедился, что любые навигационные огни наверняка рассеются в непогоде уже метров через триста-четыреста.
Если, конечно, не врубать прожектора́. А вертолётчики ребята опытнейшие. Посадка по системе «привод-В» отработана на пять с плюсом[73]. И порадовался, что не успели «ободрать» слётанную авиагруппу в пользу проходящего ходовые «Нахимова».
«Или только будет проходить? Это если “здесь”. А “там”? Наступит ли оно теперь – это “там”? Так, Коля, давай-ка не будем себе забивать голову тараканьими жопками, как любит говорить Скопин». Вспомнив о старпоме, сразу почувствовал, как усталостью набрякли, потянулись вниз веки, опустились уголки рта, словно под ударным гравитационным птозом[74]. «Надо обязательно наведаться в лазарет и узнать о потерях». Что-то там нехорошее краем уха услышал на ГКП о Скопине – ранение в голову и потеря глаза. Его даже передёрнуло, когда он попытался себе это представить.
Слышал, как протарахтел второй «камов», удаляясь по правому траверзу.
Третья машина неожиданно навалилась хлюпаньем лопастей, весьма неторопливо, почти по-хулигански проходя вдоль борта мимо мостика, и Терентьев невольно помахал рукой, разглядев блеснувший шлем крутившего головой пилота. Видимо, у того в полётном задании был непосредственный курсовой сектор – вертолёт уходил строго вперёд по генеральному курсу крейсера.
«Пойду в лазарет, подбодрю раненых… хотя это лучше бы получилось у говоруна Скопина. Но если его так серьёзно зацепило… Нда-а! На мостике старпома я увижу не скоро. Эх, Андрюша, как же тебя угораздило?»
Кивнув вахтенному сигнальщику, Терентьев нырнул в дверь, двигая к лифту.
«А потом допросить цэрэушника. Даже если он мало что знает о планах “вашингтонских ястребов”, то и по косвенным факторам можно будет определить – насколько далеко готовы пойти янки. Вот тут к месту был бы прежний особист – опытный волчара и тонкий психолог. Но вместо него прислали дрища́ столичного, да ещё и с гонором».
Уже в лифте почувствовал перекладку руля – его плавно потянуло вбок, на стенку. Выпустив вертолёты, крейсер снова ложился на противолодочные зигзаги.
Близость к медицинскому отсеку обозначилась издалека. Сначала в коридоре встретились два матроса.
«С перевязки, – подумал сразу, – судя по бинтам и слегка ошарашенному виду».
От парней пахну́ло медицинскими препаратами, а вскоре он окунулся во все эти не совсем жалуемые им флюиды, подойдя к медблоку. В тамбуре махнул «вольно» двум подобравшимся при виде командира корабля морпехам и санитару, возившемуся со своим врачебным тревожным чемоданчиком.
– Старшина, Пономарёв там? – обратился к санитару Терентьев, кивнув на дверь в амбулаторию.
– Капитан в операционной, у него сейчас «тяжёлый»…
– Кто?
– Наши уже все по койкам, – санитар правильно понял обострённый интерес в вопросе и почти буднично пояснил: – Обезболены, перебинтованы и уложены, трое под капельницей. А на операционном сейчас эти… из пленных. «Тяжёлых» сюда притащили, а «лёгких» идём на месте обработать.
Терентьев хотел спросить о потерях, колеблясь, снова ловя себя на желании отсрочки неприятных данных. Молчание длилось едва ли минуту, но принуждённо, что читалось и во взгляде санитара – дескать, «чего командир вытаращился и молчит?».
Найдя отговорку, что старшина может не знать всего, Терентьев лишь кивнул, открывая дверь. Не стал спрашивать, где лежит старпом, полагая, что укажут уже на месте, да и сам имел представление, где могут разместить легкораненых и не очень.
Невозмутимость старшины объяснимо укладывалась в общую обстановку в лазарете – никакой суеты, ни тем более аврала. Сразу нашёлся дежурный санитар, препроводивший его в изолятор, где находился старпом.
– Тута оне! – В его интонации повеяло чем-то старорежимным, ещё царским, словно к его благородию. – Лежачих развлекають.
Именно «развлекають», с этим мягким присвитом «ть» на конце!
Терентьев даже не взглянул на дежурного (намеренно ли тот кривляется или просто говор у него такой), так как в проёме открывшейся двери в изолятор увидел спину старшего помощника. Голова перебинтована по самые уши, может потому, тот и не услышал открываемую дверь.
Скопин делал то, что надо – взбадривал личный состав, да ещё и в самой удачной своей манере – балагурил.
– …а я ей и говорю: ну, вот как? Как? И вроде он надёжно упрятан под черепной коробкой. И дыры́ в голове нету… кхе, тогда-то точно не было, – он со смешком, но осторожно прикоснулся к своим бинтам на голове. – Но как? Как вы – женщины, умудряетесь выносить мозг???!!!
На последних словах слушатели уже округлили глаза на появившегося за спиной посетителя.
– А-а-а-а! Командир! – Скопин поворачивался к Терентьеву скованно и всем туловищем – видимо, крутить головой ему было больно. – А мы тут как лесорубы о бабах…
Повязка полностью закрывала один глаз, но второй смотрел не то чтобы озорно, а словно осоловев.
«Пьяный он, что ли? Потерять глаз это же… – Терентьев не нашёл, с чем сравнить, – неужели не осознаёт?»
– А мне вот, понимаешь, супостат голову пробил, да мозги слегка встряхнулись…
«Бог ты мой! Да ему, наверное, ничего не сказали доктора-врачи наши, чтоб психику не травмировать».
– …Ты не думай, командир, я трезв. Это на меня так обезболики наширенные действуют, – Скопин изобразил вгоняемый шприц и тут же вскинул брови за спину Терентьеву. – О! Главврач!
Пономарёв шёл за командиром, о приходе которого доложил дежурный санитар, но в изоляторе в первую очередь вольно или невольно отвлёкся на профессиональные обязанности. Начал весьма властно со старпома:
– Сядь!
Достав из кармана халата ручку-фонарик, посветил на реакцию зрачков и коротко бросил санитару:
– Обезболивающее – только при сильных болях. – И уже Скопину: – А ты, если не хочешь залечь в лазарет надолго – живо в койку.
Затем уделил внимание ещё нескольким пациентам, бегло осмотрев и дав ещё пару указаний по перевязке.
Терентьев, глядя на это, чувствовал себя не на своём месте, деревянно осведомлялся о самочувствии у матросиков: «Как вы?», желая: «Давай держись!», получая вполне бодрые, а порой и с вымученной улыбкой ответы.
Пономарёв закончив, взглянул на Терентьева.
– Пойдём?
Прошли в кабинет. Сели. Наливать не стали. Настольная лампа дала вытянутые тени, подчеркнув круги под глазами, «прорезав» все морщинки.
– Устал?
– Заметно? Это от напряжения. Как «тяжёлые» пошли, сам понимаешь, время шло на секунды.
– Сколько у нас погибших?
– Всех, кто через мою епархию прошел, вон журнал – всё записано. Двое на операционном столе скончались. Одного уже мёртвого донесли. Ещё один очень «тяжёлый», и ничего не гарантирую. А тех, кого сразу в холодильник определили, тут уже не я. Я больше живыми, точнее полуживыми занимался. Но учёт наверняка вели. Ты смотри журнал, а я в душ. Как лимон выжатый.
– Погоди, а что со Скопиным? – спросил вдогон Терентьев.
– Голову я ему зашил… – Пономарёв пожал плечами.
– А глаз?
– Что «глаз»? Фингал у него на весь глаз.
– Он глаз потерял?
– С чего ты взял? У него контузия. При контузии бывает временное косоглазие. Вот я ему и посоветовал пока перебинтовать один глаз, чтобы не двоилось. Вообще, по идее, при таком травмировании пластом лежат, а он колобродит.
Американцы
Сообщение в оперативном штабе на «Тараве» всё же приняли, короткое, условными символами, обозначающими успешную высадку. Но…
Спутниковую аппаратуру связи наскоро смонтировали прямо на мостике аргентинского транспорта, тут же раскрыв лепестки антенны, позволяя оператору непосредственно наблюдать за абордажем и… и сопереживать!
Несмотря на оптимистические планы и трезвый расчёт, шаткие вероятности трепетно держали напряжённые руки, ожидающие подтверждения на ключе передатчика. И когда командир отряда «Дельта» «капнул» по «коротковолновой» об успешной зачистке плацдарма, человекоретранслятор нетерпеливо послал «герцы» в эфир! И минутой позже понял, что ошибся, а ещё меньше чем за минуту, когда врубился «скорострельный кошмар» русского крейсера, сметающий вторую волну десанта, понял, что ошибся катастрофически. Прежде чем 30-мм снаряд «Кортика» разнёс рубку с паникующим оператором-связистом, сигнал всё же успел ещё раз «пискнуть», догнав уходящий за горизонт спутник.
– «Телеграмма» от британцев, сэр!
На мостике «Таравы» тесно. Помимо усиленной вахты – полный набор: командир корабля, помощник, дежурный и вахтенный офицеры, представители ЦРУ, «Дельты» и высокий чин (контр-адмирал) из штаба ВМФ США. Был ещё офицер со стороны англичан, который стоял чуть в стороне и держался чопорно. Ему платили тем же – просто не замечали.
– Их воздушная разведка… сообщают: «русский» держит тридцать узлов, курс на ост. Второй метки на радаре не наблюдают. Сэр! Британцы просят разъяснений.
Командир корабля вопросительно взглянул на контр-адмирала. Тот угрюмо кивнул – неприятно заявлять о своих неудачах.
Командир также молча, одним кивком отдал распоряжение офицеру связи.
– И аргентинцам тоже, – тут же встрял цэрэушник, – мы обещали сразу предупредить Гальтиери, если миссия провалится.
Доселе молчавший британский офицер не выдержал и с интересом спросил:
– Гальтиери реально опасается, что русские станут мстить за предательство? Есть вероятность, что «Вattlecruiser» нанесёт удар по аргентинским базам?
– Размечтался, – пробормотал командир корабля, а когда британец произнёс: «…а у них наверняка есть ракеты и с ядерными боеголовками…», вообще смерил джентльмена откровенно презрительным взглядом. – Я в уорентах застал «Кубинский ракетный кризис»[75]. И даже тогда у русских хватило выдержки не наломать дров.
– Не забывайте, что наши парни действовали под личиной SAS, – напомнил контр-адмирал и указал на карту, – а если судить по курсу крейсера, русские могут как раз таки пройтись своими дубинами по вашим порядкам.
Теперь настала очередь англичанина презрительно кривиться:
– Если ваши парни облажались с захватом корабля, – он старался при этом не смотреть в сторону «дельтовца», – то наверняка будут пленные, а значит, и будет известно, чьими силами была осуществлена попытка абордажа, – не удержавшись, слово «попытка» он слегка выделил.
– Сэр, – подал голос оператор связи, – британский «Нимрод». Сообщение: «Объект сменил курс. Генеральный курс зюйд-зюйд-вест».
Английский офицер сохранял невозмутимость, но в его глазах блеснуло нечто похожее на «что я вам говорил».
Контр-адмирал оторвался от карты, хмурясь, взглянул на командира корабля:
– Это практически в нашу сторону. Что собираетесь предпринять?
– Пока не приму вертолёты с десантом, курс менять не будем. Затем поднимемся северней, к оконечности материка – русские туда не сунутся. Там береговая авиация и флот, как Аргентины, которым они теперь доверять не могут, так и чилийцев. Только я не разделяю ваши опасения, что русские решатся нас преследовать. Самое вероятное, что они обогнут материк проливом Дрейка или по большой дуге Южным океаном, выйдут в Тихий и прямиком к себе во Владивосток.
– Это не самое выгодное для нас направление. Честно говоря, пошумев тут, в том числе и в радиоэфире, командование рассчитывало, что при неудачном захвате они выберут поход через Индийский или Атлантику. Там бы их ждали более значимые силы. Но надеюсь, у команды «Бремертон» будет удачная охота…
– Если русский не возьмёт северней. Я, конечно, прикажу эскорту выйти на радиолокационный дозор, но два эсминца слишком дырявая завеса. А разрешение на атаку имеют только ПЛ.
– После попытки абордажа всё может измениться.
– Посмотрим, – почти неразборчиво пробубнил командир корабля, подумав: «И ни один высокопоставленный говнюк даже не заикнулся о возможности вытащить наших парней из русского плена».
Услышав доклад, что вертолёты на походе, почти с облегчением прервал разговор:
– Извините, сэр. Мне следует заняться своими обязанностями.