В сельской страде наступил перерыв: сенокос закончился, а уборка урожая еще не началась. Используя передышку, народ в массовом порядке устремился в леса. Азартно собиралась черника, голубика, а также грибы. Еще бы! Предприниматели-заготовители все это скупали за приличные деньги. А деньги в деревне всегда были очень нужны.
В пятницу к вечеру нанесло хмари и заморосило. Дождь, усиливаясь, шел всю ночь. А под утро превратился в ливень. Казалось, и лить-то было не с чего. Небо вместо туч было затянуто полупрозрачной пеленой. Тем не менее, небесный поток не иссякал. Заметно похолодало.
Поглядывая в окно, Барсуков осознавал, что сегодняшний поход в баньку у озера не состоится. Земля уже не принимала влагу. Меж грядами и на луговине стояла вода. Легко было представить, что должна была являть собой камарская дорога. И, тем не менее, Барсуков пару раз, в перерывах между сильными ливнями, накрывался легким полиэтиленовым плащом и пытался отправиться в поход, но каждый раз возвращался, щедро окаченный дождем.
Смирившись с неизбежным, он буркнул про себя: «Ладно, схожу в баню завтра». После чего прошел на кухню и приступил к приготовлению обеда. Обед у него состоял из одного, но густого блюда, которое жена Барсукова называла «сад-огород». Готовился «сад-огород» просто. В кастрюлю слоями укладывались нашинкованные овощи: морковь, капуста-кольраби, картошка, корень сельдерея, стручки спаржевой фасоли, бобы, помидоры, лук. Сверху клался кусок предварительно обжаренного мяса, и все это тушилось до морковной готовности. Поспевшее к употреблению варево выкладывалось горкой на тарелку, поливалось сметаной, обильно посыпалось зеленью и затем уплеталось с большим удовольствием.
В разгар шинковки капусты раздался стук в наружную дверь. Барсуков высунулся в сени и крикнул:
– Толкай сильнее! Не заперто!
В дверь бухнули и на пороге обозначились два мужика с рюкзаками за плечами. Они уже не оборонялись от водяных потоков, потому что были, несмотря на легкие плащики, мокрыми до самого, самого. Лица их посинели от холода.
Старший из мужиков прохрипел:
– Хозяин, пусти погреться.
– Заходите. И все снимайте прочь. Прямо здесь, в сенях.
Мужики стащили с себя липкие одежды, оставшись в мокрых трикотажных кальсонах.
– Снимайте и кальсоны.
– А, женщин в доме нет? – деликатно осведомился один из гостей.
– Нет. Я один.
Несколько минут спустя неожиданные гости, одетые в старые барсуковские шмотки, сидели за столом и с наслаждением прихлебывали из больших кружек горячущий чай.
– Откуда вы, мужики? – поинтересовался хозяин.
– С Хмелевич.
Хмелевичи были дальней деревушкой, за Пашой-рекой.
– Чего вас сюда-то потянуло. Под Хмелевичами же леса еще те!
– Леса-то большие, да черники в них нет.
– А чего плащей не захватили?
– Думали дождя не будет.
– А-а-а! Так вы с ночевкой?
– Ага – как-то неуверено протянул старший из гостей.
Барсуков растопил в комнате плиту и развесил над ней отжатую одежду ягодников. Он обратил внимание на их фирменное из плотного черного трикотажа бельё, которое по своему качеству резко отличалось от убогой верхней одежды, обычной для сельских ягодников. Затем он прошел на кухню и стал чистить картошку. Он хотел побыстрее накормить озябших людей чем-нибудь горяченьким. Картошку так просто чистить было скучно, поэтому он вернулся в комнату и включил проигрыватель.
Резко, тревожно вскрикнули фанфары, зарокотали литавры и барабаны. В камарской избе скорбно и величественно зазвучала Пятая симфония Малера.
В сороковых годах СССР широко и уверенно вышел на мировую арену. Но вышел каким-то непричесанным, с революционными замашками.
Чтобы придать своей державе более респектабельный вид, товарищ Сталин пошел на ряд косметических актов. Наркоматы были переименованы в министерства, народные комиссары стали министрами. Были одеты в форму шахтеры, железнодорожники, студенты, школьники. Помимо того, что детей засупонили в форму, их еще разделили по половому признаку и развели по мужским и женским средним школам (как бы гимназиям). По всей стране пооткрывали некие подобия кадетских корпусов: суворовские и нахимовские училища.
Преобразились и командиры Красной Армии. Они превратились в офицеров. К оторопи граждан, воспитанных в ненависть к золотопогонникам, бывшие комбаты, комбриги, комдивы расшиперились блестящими погонами.
Но, как известно, форма слабо влияет на содержание. Например, поручики голицыны, надев в заграницах шоферские кепе и краги, все равно, остались поручиками. А незамысловатые выдвиженцы от станка и плуга и в престижной униформе не могли, как говориться, ни ступить, ни молвить.
Вот и в случае с погонами. Как были наши вояки при кубарях и ромбах грубы, невоспитаны, несдержаны на слово и даже на руку, такими они остались и при звездочках и больших звездах. Наверное, для того чтобы попытаться привить будущим офицерам более приличные манеры, в программах суворовских и нахимовских училищ были предусмотрены уроки хорошего тона.
В Рижском нахимовском училище, где пребывал Барсуков, воспитанников учили как пользоваться вилкой и ножом, как прилично вести себя за столом. Тоненькие парнишки должны были уметь танцевать некоторые салонные и популярные бальные танцы. Для закрепления ритмических навыков, полученных ими на уроках танцев, в училище устраивались танцевальные вечера, на которые приглашались девочки из соседних женских школ. В белых пелеринках, с большими бантами в волосах, они были очень выразительны и в средневековом интерьере одного из круглых ярусов Пороховой башни, превращенного в танцевальный зал, походили на сказочных фей, которых изящно кружили под вальс «Березка», выдуваемый духовым оркестром, гибкие мальчики в романтичной морской форме.
Училищное начальство поощряло участие воспитанников в драматическом коллективе (развивалась правильная речь и умение свободно держаться на людях) и в училищном хоре (повышался интеллект и музыкальная культура). Нахимовцы очень часто посещали художественные выставки, музеи, театры.
Бал в крепостной башне
Первая встреча Барсукова с Мельпоменой оказалась не в пользу драматической музы. В Русском театре драмы, как тогда и во многих других драмтеатрах и ТЮЗах страны, давали под Новый год для школьников инсценировку повести «Сын полка». Вот на эту-то драматическую поделку и был организован для нахимовцев всеучилищный культпоход.
Ваню Солнцева играла молоденькая травести. Она, изображая мальчика, много пищала и прыгала. Остальные персонажи громко кричали, размахивали руками и вели себя, по мнению Лешки Барсукова, как барыги на базаре во время шмона. Лешка впервые был в театре, и драматическое действо ему не понравилось. Что декорации, что игра артистов, все было неестественно. То ли дело кино! Нелюбовь к драме осталась у Барсукова на всю жизнь.
Совсем другое впечатление произвела на Барсукова опера. Хотя оперное искусство более условно, чем драматическое, но оно Лешку потрясло. Первой оперой для него явился «Князь Игорь». Сразу же с подъемом занавеса на мальчика-морячка, не имевшего оперного, театрального опыта, хлынул обильный поток впечатлений. Он не успевал следить за всем, что происходило на сцене, внимание его распылялось.
Вот из большой церкви вывалила толпа попов с крестами и иконами. В это время дирижер весь заизвивался, смычки дружно заходили взад и вперед, загрохотали барабаны. Пока Лешка пялился на ударников, в сценическом небе началось солнечное затмение. Это было здорово! Тут же толпа возле церкви дико забазлала, задергалась. Певцы стали петь каждый своё. Откуда-то появилась живая лошадь. Рядом с ней заблестел князь, весь в серебре. Не успел Лешка насмотреться на князя и лошадь, как начался военный парад. По сцене рядами шли воины с копьями и мечами, женщины в длинных платьях махали платками, попы воздевали кресты. И на все это изливался мощный гул, производимый большущим оркестром.
Из театра Лешка вышел очумелым. Среди сумбурных впечатлений отчетливыми были лишь пляски кочевников и «О, дайте, дайте мне свободу!». Опера потрясла подростка. Теперь, при раздаче старшиной театральных билетов, Лешка неизменно просил два билета в оперу. Второй билет предназначался милой девочке, с которой он познакомился на танцах в училище. Девочку в театр приводила мама, она же, после представления, уводила её домой.
С подружкой в театре было интереснее, чем с ротными приятелями. Тем более, что мама давала девочке немного денег, которые молодые театралы тратили на конфеты. Чтобы хоть как-нибудь компенсировать девочкины затраты, безденежный Лешка приносил ей подарки: выковырянные из старого морского бинокля линзы и призмы, списанный флаг «рцы». От этих подношений девочка была в восторге.
До того как Лешку выперли из нахимовского училища, он успел побывать на шести операх, раз от разу все больше и больше влюбляясь в этот вид искусства. После, когда он учился в ФЗО, а затем работал на заводе «Арсенал», ему было не до музыки, и оперный театр он не посещал. Для этого дела не хватало ни только денег, но и приличной одежды. У Лешки был единственный замызганный пиджак, в котором он и за фрезерным станком стоял, и посещал кино, и ползал под вагонами на товарной станции. Пиджак был настолько промаслен, что его однажды не приняли даже в «вошебойку».
Раз в две недели для обитателей заводского молодежного общежития устраивалась помывка в бане, при этом проводилась санобработка пролетарских шмоток. Когда подошла очередь загружать в жарочную камеру Лешкино бельё, пожилой оператор камеры брезгливо приподняв двумя пальцами заслуженный, лоснящейся пиджак, проворчал: «Эта штука или вспыхнет, или взорвется» и отложил его в сторону.
В общественном транспорте приличные граждане сторонились Лешки, поэтому в трамвае он всегда устраивался на подножке. Однажды трамвай, где он привычно висел, уцепившись за поручень, обгонял колонну нахимовцев. В добротных черных шинелях розовощекие воспитанники дружно взывали: «Наверх вы, товарищи, все по местам!…» У Лешки ком подкатил к горлу. Ведь и он мог бы быть в рядах этих шикарно подтянутых молодых людей. И сразу же вспомнились товарищи по нахимовскому училищу, предотбойные задушевные беседы у огромного очага в одной из Шведских козарм, где размешалась Лешкина рота, морская практика, шикарная библиотека, культпоходы в театры. И вновь, в который раз, обожгло душу сожаленое: ах, зачем он достукался до того, что его отчислили из училища. И вот тогда на холодном ветру, в виду развевающегося военно-морского флага он дал сам себе слово обязательно стать морским офицером.
В Ленинграде у Барсукова тоже не было возможностей ходить в оперу. Днем он работал на «Линотипе», а вечером учился в школе рабочей молодежи, последовательно штурмуя 8, 9, 10 классы. Времени не хватало не только на театр, но и на кино и даже на заводские танцульки. На танцульки времени не хватало, а вот на освоение мандолинных партий Лешка умудрялся выкраивать минут сорок-пятьдесят в день. За счет обеденного перерыва.
На заводе красиво функционировало два самодеятельных коллектива: духовой оркестр и хор ветеранов. Завком решил создать еще один музыкальный ансамбль. На проходной появилось красочное объявление. Желающих научиться играть на мандолине или гитаре приглашали записываться в струнный оркестр. Барсукову очень захотелось освоить гитару. Но он запоздал с приходом в ансамбль, который его участниками теперь гордо именовался неаполитанским оркестром. Гитарные вакансии уже отсутствовали и его посадили на вторые мандолины. Барсуков был рад и этому. Наконец-то таинственная музыкальная грамота будет ему доступна. Он купил в магазине мандолину артикул №7 Фабрики музыкальных инструментов им. Луначарского и стал старательно отрабатывать тремоло и запоминать расположение нот на мандолинном грифе.
Руководил ансамблем выпускник консерватории, скрипач-пенсионер Иван Федорович Сундуков. Он очень гордился тем, что учился на одном курсе с Мишей Вайманом. После выпуска их пути разошлись. Вайману была уготована судьба лауреата различных конкурсов и гастролирующего солиста. Сундуков же сменив ряд второстепенных оркестров, работал перед пенсией в небольших ансамбликах при кинотеатрах, а «для души» играл на мандолине в неаполитанском оркестре при Дворце культуры им. Первой пятилетки.
Иван Федорович был очень старательным человеком. Не жалея личного времени, он в короткий срок натаскал свой ансамбль на исполнение двух вещей: «Светит месяц» и «Сулико». Старался он не зря. Приближался день выборов в Верховный Совет СССР и Сундукову с ансамблем было предписано принять участие в поддержании хорошего, праздничного настроения среди избирателей, которые, как всегда в день выборов, валом повалят на избирательный участок, чтобы успеть приобрести в организованном при участке передвижном буфете что-нибудь вкусненькое.
Наступил день голосования. При входе на разукрашенный знаменами избирательный участок звучали бодрые марши, исполняемые духовым оркестром. Избиратель, взбодренный напористой музыкой и пивом из буфета, растроганный пионерским салютом, который ему отдавали два пионера в парадной форме, стоявшие по обе стороны от избирательной урны, попадал на выходе из зала для голосования в небольшое помещение. Здесь маэстро Сундуков наносил последний праздничный штрих, оделяя избирателя либо грузинской, либо русской народной мелодией. Поскольку ансамбль мог исполнять только эти два музыкальных опуса, то к полудню утомленных мандолинистов и гитаристов натурально тошнило и от «Сулико» и от «Месяца». А может быть причина нездоровья заключалась в другом. В перерывах добрый Иван Федорович за свой счет поощрял музыкантов добрыми же порциями пива, которое начинающие лабухи, в тайне от маэстро, крепили заранее приобретенной водкой.
Потом-то были и «Марш мандолинистов» и «Вальс-фантазия» Глинки и многое другое. Участвуя в ансамбле, Барсуков настолько развил свои музыкальные способности, что, впоследствии, будучи курсантом военно-морского училища, организовал ротный неаполитанский оркестр. За помощью, в виде советов и нот, он часто наведывался на Моховую к добрейшему Ивану Федоровичу.
Период интенсивного наслаждения оперным искусством наступил для Барсукова во времена его обучения в Военно-морском училище, которое было расположено под Ленинградом в городе Пушкине. В те поры наслаждаться музыкой он предпочитал без компаньонов и компаньонок. Они мешали юному меломану. Известно, что при приглашенной в театр девушке, театральное действо становится для кавалера второстепенным. С приятелями-курсачами тоже было не до музыки. Их хватало максимум на два акта, после чего вся компания обязательно перемещалась в театральное кафе, которое в Мариинке славилось богатым набором крепких марочных вин, и опера дослушивалась в трансляции (для этой цели в кафе были установлены репродукторы). За период своего курсанства Лешка просмотрел весь репертуар Кировского и Малого театров оперы и балета. Некоторые оперы были им прослушаны два и более раз.
А вот балет он посещал не часто. И не потому, что балетная музыка простенькая, а из-за экзальтированности балетоманов, которые каждый балетный номер восторженно отмечали длительными аплодисментами, разрывая спектакль на отдельные концертные куски. Конечно, «Спартак» и «Лебединое» стояли особняком. Уже в своей взрослой жизни, когда приходилось часто выезжать в различные города Союза, он, будучи в командировке, обязательно посещал местный оперный театр, чтобы посмотреть «Лебединое озеро». Каждый театр ставил этот балет по-своему.
В Перми, например, это напряженная драма, точно разыгрываемая артистами балета. Дирижер не прерывал игру оркестра на аплодисменты балеринам. Лишь по окончании того или другого акта благодарная пермская публика взрывалась сочными овациями, восхищаясь мастерством танцоров и танцовщиц.
В Одесском же оперном театре «Лебединое» выглядело не очень ярко. В балете имеются сцены, где кордебалет, став на носочек одной ноги, а другую, оттянув назад, дружно подпрыгивает. Когда натуральные украинские балерины, по своей комплекции менее всего напоминавшие лебедей, начинали выполнять это упражнение, возникала опасность разрушения сцены.
Пришла пора, когда Барсуков вместе со своими однокашниками засел за дипломный проект. После завершения расчетной части проекта начались графические работы. Чтобы немного скрасить однообразный и скучный чертежный процесс, мичмана-выпускники в складчину купили электрофон и, по настоянию Барсукова, три долгоиграющие пластинки с записью оперы «Травиата». Музыка Верди курсантам понравилась. Электрофон не молчал и часу. Через месяц дипломники знали оперу почти наизусть, а отдельные арии могли исполнить хором.
На ежевечерней строевой прогулке выпускной курс удивлял все училище. Старшина роты орал на всю улицу:
Р-р-рота! Ногу-у-у! Раз… Раз! …Запевай!
И из недр роты с посвистом с лихими выкриками исторгалась ария Жоржа Жермона:
– Не-бо посла-ло а-ан-гела. Фью!
Мне стари-ку на ра-а-дость. Эх!…
Откричав жалобы Жоржа, рота перехдила к стенаниям Виолетты:
– Умру-у но па-а мяти-и моей-й. Фью!
Прошу-у не изме-няй-й те. Эх!…
Вспоминая свою яркую юность, Алексей Георгиевич сокрушался:
«Теперь-то, конечно, никто не пропоет что-нибудь из Верди. Народ слов не знает. Руководящие музыкальные снобы, наверное, ради выпендривания, заставили оперных артистов петь иностранные оперы «на языке оригинала». И певцам стало трудно заучивать и озвучивать непонятную абракадабру, и слушателям – не в удовольствие задирать головы и читать титры перевода, постоянно отрываясь от действа. И хотя 99% зрителей предпочтут итальянской вермишели:
– Sempre libera degg io
foleggiare di gioia in gioia,
vo che scorra il viver mio
pei sentieri del piacer…
живой стих, в исполнении русской меццо-сопрано:
– Жить свободно, жить беспечно
В вихре света мчаться вечно,
И не знать тоски сердечной,
Вот, что мне дано судьбой…
пижонствующее меньшинство будет настойчиво игнорировать мнение зрительской массы».
Ох, как безосновательно катил Барсуков бочку на «руководящих музыкальных снобов», якобы преклонявшихся перед иностранщиной. Суть-то в том, что никакого снобизма и пижонства здесь и в помине не было, а был чистой воды прагматизм. И не «музыкальные снобы» вводили «язык оригинала» в оперную ткань, а опытные руководители музыкальных коллективов. Наверное, первым, кто принудил артистов петь по-итальянски, по-немецки, по-французски, был маэстро Гергиев.
И в добрые-то для музыкальных театров советские времена далеко не все оперные спектакли в Ленинградском Государственном академическом ордена Ленина театре оперы и балета им. С. М. Кирова шли с аншлагом, а уж о перестроечных-то временах и говорить нечего. В начале девяностых Кировский театр, переименованный в Мариинский, натурально загибался. Публика в театр не стремилась. Спектакли шли при почти пустом зрительном зале. В ту ваучерную пору народу было не до опер: и денеги на билеты – проблема, и стресс давил неотступно. Какой здесь театр? Выжить бы впору.
«Эва, как пригнуло петербуржцев, как морально их расплющило. Ленинградцы-то покрепче были. Они, даже находясь а осаде, тянулись к искусству», – рассуждал в те времена Барсуков, и на память ему приходило одно щемящее свидетельство очевидца. Таким свидетельством было давно запавшее в его душу стихотворение блокадника Глеба Семенова:
Собираются дистрофики
в довоенный этот зал.
Ветерок недоумения —
кто же их сюда зазвал?
Не обещено им ужина,
Ничего не купишь тут.
Ломтик хлеба нержавеющий
дамы в сумочках несут.
Кресла ежаться от холода,
половина их пуста.
Гордо валенками шаркая
на шикарные места.
Скрипачи вползли бесполые,
дирижер за ними вслед.
Закивали им из публики:
Сколько зим – и скольких нет.
То ли были, то ли не были —
легкий взмах и трудный вздох.
Не имея сил откашляться,
зал качнулся и оглох.
Не имея сил расплакаться,
сердце вышло за предел.
Неприложпый голос вечности
всем пространством овладел.
Отрубил все злые призвуки,
жалкий ропот приструнил.
Лейтенантик забинтованный
память в руки уронил.
Через толщу затемнения
мир забрезжил голубой.
Нимб дыхания сгущенного
встал над каждой головой…
Очень даже не ясно каким уж таким блестящим маэстро был двадцатипятилетний Валерий Гергиев, когда он в 1978 получил должность дирижера Кировского театра или, когда его в 1988 году, после ухода Темирканова в Филармонию, поставили главным дирижером Мариинки. По этому поводу имеются разные мнения. А вот в организационных способностях молодого осетина никто не сомневался. И справедливо! Возглавив в несчастные девяностые годы Мариинский Государственный академический театр оперы и балета, он, чтобы вытянуть коллектив из ямы, изменил репертуарную политику театра, он развернул театр лицом к Западу, он мощно активизировал зарубежную гастрольную деятельность.
Для покорения европейского зрителя вывозились за рубеж колоритные, загадочные русские оперы, а из иностранных опер – серьезные вещи, а не набившие оскомину «риголетты». Так, например, тетралогия Вагнера «Кольцо нибелунга» была с успехом исполнена мариинцами в Германии, Корее, Японии, США, Великобритании, Испании. Пресса назвала этот музыкальный вояж историческим. Понятно, что для западной публики вокал нерусских опер подавался «на языке оригинала». А как же иначе?
Очень скоро рядом с привычным брендом KIROV BALET появился свежий: KIROV OPERA.
Очень скоро в Мариинку густо пошел иностранный турист и уже не только на «Спящую» и «Жизель», но и на оперные спектакли. Ну как здесь не перейти на «язык оригинала»?!
Очень скоро зал театра, рассчитанный на 1600 мест, стал тесен. Тогда Гергиев построил Концертный зал на 1000 мест. Когда и этих площадей стало мало, по инициативе маэстро началось в охранной зоне города строительство Мариинки-2.
Такой вот разворот. А Барсуков-то как сокрушался: «Ах, бедные люди! Язык оригинала не понимают!». Чудак, право. Какие там люди, когда навар густел? Куй железо, как говорится, пока трамваи ходят! И Мариинка ковала!
Очень дорогим театром является Метрополитен Опера в Нью-Йорке. Но не самым дорогим. А титул самого дорогого музыкального театра следовало бы присвоить Мариинскому театру. Бывалые театралы подметили, что «билеты на premium-места в Мариинке почти в два раза дороже, чем в Метрополитен Опера, а на места похуже – в 5 – 10 раз. Учитывая, что средний доход петербуржца примерно в 5 раз ниже, чем ньюйоркца, получается, что билеты в Мариинку в 10 – 50 раз дороже, чем в Мете.»
Один из любителей оперы отреагировал на высокие цены в Мариинке такой гневной тирадой: «Администрацию Мариинки нужно просто выпороть за издевательство над народом, на деньги которого содержится театр».