Александр Русалев Паноптикум. Экспонаты абсурда и мистики

— Простите, — выдавливаешь ты.

— Поосторожнее, — шипит он, не меняя положение тела, будто решает, есть ли у тебя право на извинение. Потом всё же поворачивается. Зубы гнилые, вместо глаз пустота. В этой пустоте, кажется, кто-то крутит рукоятку. Горб вибрирует, словно внутри него работает механизм. Ты отводишь взгляд.

Следующий крен не туда, куда ждёшь. Пол вместо привычного бокового качка поднимается, как палуба под волной. Толпа ухает назад. Ты удерживаешься и, сам не понимая зачем, подставляешь руки горбуну. Ладони ложатся на горб — липко, упруго, будто держишь чужой мешок с мокрыми документами.

— Шпашибо, — хрипит он.

— Велком, — отвечаешь ты. И это слово звучит не как шутка, а как штамп.Свет впереди становится ярче. Коридор расползается в холл. Потолок приподнимается, словно помещение делает вдох. На одной стене иллюминаторы — из них льётся тусклое марево, чужое и упрямое. На остальных — маленькие застеклённые проёмы. Над каждым — табличка без лишних букв, чтобы не спорили: «ОКНО».

Очередь разделяется, тянется к ним, как щупальца к кормёжке.Горбун выбирает левое. Его вызывают не словами — просто щёлкает задвижка. Твоё окно освобождается следующим. Ты подходишь, наклоняешься. Внутри темно и пахнет старым картоном.

– Фамилия? – сухо спрашивает чёрный провал.

– Обоснуев. – отвечаешь ты безликой пропасти.Из темноты вылезает скрюченная рука, протягивает бланк. Бумага влажная, как рыба, и так же воняет.Вверху печатными буквами:«Заявление о подтверждении предубеждения».Ниже — «Акт о готовности к шторму. Информационное обоснование».Внизу — место для подписи. Рядом с пустой клеточкой: «Согласен быть заранее убеждённым».

— А если я не предубеждён? — спрашиваешь ты и тут же слышишь, как вопрос падает на пол и пачкается.Скрипучий голос из окошка отвечает ровно, без злобы, без сочувствия:

— Тогда вы нарушаете регламент. Непредубеждённость — частный случай предубеждения. Подпишите акт или ждите следующего цикла.Слово «цикл» звучит так, будто гдето уже прокручивают ручку.Ты берёшь карандаш на верёвочке. Он тяжёлый, будто под пальцами не дерево, а свинец. Подпись выходит кривой: буквы то тонут, то всплывают. Ты возвращаешь бланк.Из окошка протягивают большой ключ с биркой «146».Металл холодный, но, кажется, помнит тепло чужих ладоней.

— 146 этаж, сектор Б7, — говорит голос. — Лифты далее по коридору. Следующий.

— Извините… — ты пытаешься вытащить ещё один ответ, но задвижка уже закрывается. Тебя отодвигает плечо очереди. Здесь всё происходит без диалогов, зато по расписанию.Лифты стоят в ряд, как шкафы. Каждый рассчитан ровно на одного, чтобы никто не делился ответственностью. Ты заходишь в свою кабинку-шкаф. Двери смыкаются мягко — слишком мягко для железа. На панели кнопки без цифр. Есть только замочная скважина и маленькая табличка: «СВОЙ ЭТАЖ».

Ты вставляешь ключ. Поворачиваешь.Лифт взмывает вверх так резко, что у тебя перехватывает дыхание.Уши закладывает. В груди чтото сжимается и отпускает — раз, другой, будто лифт проверяет, выдержит ли твоё сердце.

Ты не успеваешь стыдиться. Тошнота падает на пол, расплывается, как ещё одна подпись.Резкая остановка подбрасывает тебя. Голова ударяется о потолок. Он отвечает гулко, будто за ним пустота.Дверь открывается.

Ты выходишь в темноту.Над тобой чёрное небо с созвездиями в виде многохвостых свастик и диковинных пентаграмм. Под тобой крыша небоскрёба. Позади шахта лифта чуть больше того шкафа, в котором ты взмыл сюда. Двери захлопываются сразу, как только делаешь шаг, будто лифт недоволен тем, что ты вышел без печати.

Ветер обрушивается без предупреждения. Он не спрашивает, предубеждён ли ты. Ему плевать, он просто есть. Молния режет небо. И тут же — ливень, холодный, колючий, как мелкий канцелярский шрифт: везде, куда ни ткнёшься, будет больно. И гром, словно канонада начинающейся битвы.

Небоскрёб вздрагивает. Сначала чуть-чуть, затем ощутимо. Под ногами идёт глухая вибрация — пульс, который не принадлежит ни тебе, ни шторму. Будто где-то внутри здания, под бетонными слоями, бьётся огромное сердце, и ему нужен повод продолжать.

Ты хватаешься за выступ. Пальцы соскальзывают по мокрому бетону. Край крыши холодный и шершавый, как номенклатура «сектор Б7». Вокруг — другие небоскрёбы. Они стоят во мгле чёрными силуэтами. Ни в одном окне не горит свет.

Нигде не видно людей. И всё же ты чувствуешь: ты не один. Это ощущение похоже на чужое дыхание за спиной. Будто в очереди позади сипят чужие рты.Ключ в твоей руке внезапно становится тёплым. На бирке «146» цифры шевелятся. В голове всплывает не голос — строка, как на бланке:«УДЕРЖИВАТЬ. ДО ОТМЕНЫ».

Ты закрываешь глаза. Ты не герой; ты просто понимаешь, что падать неудобно, а спорить бессмысленно. Ты натягиваешь в себе то, что можно натянуть: убеждённость, злость, упрямство, стыд. Всё это смешивается и становится одним, тяжёлым и липким. Ты кидаешь это внутрь здания, как мешок с песком.

Небоскрёб кренится вправо. Ты, не думая, напрягаешься. Крен замедляется. Потом — влево. Ты упираешься. Ветер воет. Дождь бьёт в лицо. Ты держишь.Соседние башни тоже качаются. Качаются в такт, как будто связаны невидимыми канатами. Иногда канаты звенят внутри твоих зубов. Ты чувствуешь: если отпустишь — потянет не только твоё. Потянет всё. Это знание приходит без слов, как запах прелого гниения — просто есть.

Шторм на секунду стихает, будто проверяет, расслабился ли ты. И тут же бьёт сильнее. Здание резко клонится вперёд. Ты теряешь хватку. Внутри что-то трещит — не бетон, а твоя собственная «готовность». Ключ выскальзывает. Ты ловишь его, но вместе с ним ловишь пустоту под собой.

Ты открываешь глаза и видишь край крыши слишком близко. Видишь пропасть слишком быстро. Ты падаешь.Пальцы цепляются за бетон. Скользят. Жжëт. Внизу — тьма, в которой иногда вспыхивают молнии, показывая волны, огромные, как дома. Вода бьётся о фундамент, словно пытается вырвать у него подпись.

Ты медленно разжимаешь пальцы, отпускаешь край крыши. Встаёшь на ноги. Ноги дрожат, но держат. Шторм всё ещё воет, но уже не так яростно будто признал твоё превосходство.Осторожно подходишь к краю небоскрёба. Опускаешься на колени, заглядываешь вниз.Внизу бушует шторм. Волны высотой с дом бьются о фундамент, молнии пронзают тьму, ветер крутит воронки из воды и мусора. Сквозь грохот слышишь далёкие голоса — тысячи голосов шепчут чтото неразборчивое.

Замираешь, всматриваешься в хаос. И в этот момент кто-то толкает тебя в спину.Сквозь вой ветра доносится смех. Не человеческий и не звериный — канцелярский, сухой, как хруст печати.Ты поднимаешь голову.На краю соседней башни стоит горбун. Его штормовка развевается. В пустых глазницах крутятся шестерёнки. Он держит в руке тот же карандаш на верёвочке и, похохатывая, делает вид, что ставит росчерк прямо по воздуху.В этот момент ты отчётливо слышишь эхо собственного «Велком», будто оно отскочило от стен всех небоскрёбов разом.Ты хочешь крикнуть ему, чтобы он помог. Но крик застревает в горле: здесь никто никому не помогает, здесь только передают очередь.

Ветер снова набирает силу. Твои пальцы разжимаются сами. Кто-то внутри тебя говорит, что можно всё исправить, если напрячься ещё сильнее. Другой голос — более честный — говорит, что «ещё сильнее» всегда заканчивается одинаково.Кто-то толкает тебя.Ты не успеваешь оглянуться. Ты летишь вниз.

Мир вращается: небо, вода, башни — всё меняется местами, как страницы, которые ветер листает сам. Падение длится столько, сколько нужно, чтобы ты успел согласиться.Удар. Тьма.Толчок. Ты открываешь глаза.Очередь ползёт медленно, и ты вместе с ней.

Под ногами чавкает вязкая жижа. В коридоре темно, сыро и душно. Твоё место — позади чьей-то спины и впереди чьего-то дыхания. Ты уже знаешь, как кренится пол. Ты уже заранее готовишь плечо.Ты чувствуешь под лопатками тяжесть, как будто кто-то положил тебе на хребет мокрый свёрток. Штормовка сидит теснее, чем должна. На воротнике соль. Ты пытаешься провести рукой по спине — и пальцы натыкаются на твёрдый бугор.Он вырос. Или всегда был здесь — ты уже не помнишь.— Когда же он мылся последний раз? — мелькает мысль.Только теперь ты не понимаешь, о ком она. Ты переводишь взгляд и видишь перед собой спину горбуна. Его следы в жиже. Ты делаешь шаг, стараясь не наступить на них.

Гдето впереди щёлкает задвижка. Очередь чуть сдвигается. Ты ждёшь. Ветер, которого здесь быть не должно, шевелит волосы на затылке. В ушах звучит не голос, а строка: «УДЕРЖИВАТЬ. ДО ОТМЕНЫ».Ты сглатываешь. Рука сама тянется к горбу — не чтобы убедиться в его существовании, а чтобы проверить, на месте ли. Ты не оборачиваешься. Ты знаешь: если посмотришь назад, увидишь себя — того, кто только что сделал новый шаг.Очередь ползёт. Ты идёшь.