Александр Юльевич Бондаренко Юрий Шевченко

«Мама! – заявил он. – Когда я вырасту совсем большим, выучусь, я выстрою на этом месте прекрасный город, который будет самым красивым городом на всём белом свете!» Наверное, мама погладила его по головке и улыбнулась фантазии своего старшего сына. Как много самых разных желаний возникает в детстве, какие только планы в ту пору ни строятся! Мария Фёдоровна никак не могла подумать, что именно в этот момент определилась Юрина судьба. Конечно же, это не было просто внезапным озарением на пустом месте, и сам Юрий Анатольевич потом объяснял так: «Эта мечта возникла не сама по себе. Про некоторых говорят, что они “рождаются в рубашке”, а я, наверное, родился с карандашом в руке. Сколько я себя помню, я всё время рисовал, рисовал, рисовал…»

И, как мы говорили, второй эпизод, врезавшийся в память, совсем иного плана. Совершенно потрясающее впечатление произвело на него огородное пугало, стоявшее посреди двора у дома в какой-то маленькой деревушке. Поезд шёл достаточно медленно, так что даже в сгущающихся сумерках Юра всё успел рассмотреть: две палки, перевязанные крест-накрест, как у всякого обыкновенного чучела, лохмотья рубашки (в ту пору в деревнях, да и не только, любую одежонку занашивали до дыр, пока не развалится), а вертикальный шест увенчивал оскаленный человеческий череп.

…В интервью, записанном журналистами телеканала «Россия–1» (впрочем, это интервью скорее даже можно назвать его рассказом или монологом, потому как вопросов там задавался минимум), Шевченко вспоминал: «Вы представляете, какая это жуткая была ситуация?! Я смотрю и думаю: “Наверняка в этом доме живет баба Яга!” – такая вот страшная сказка представилась! А вокруг – чёрная, вся выжженная степь…»

Картина этого полнейшего пренебрежения к человеческому естеству – скорее даже, абсолютного равнодушия – настолько запала в его сознание, что впоследствии, когда имя Юрия Анатольевича было рассекречено и его приглашали выступать в различных аудиториях, он нередко вспоминал эту поразившую его в детстве картину… Ещё он говорил коллегам, что не раз, на протяжении долгого времени, пытался по памяти зарисовать этот эпизод – да всё как-то не получалось, почему-то не выходило. Потом, под настроение, он рвал эти рисунки и выбрасывал. Что удивительно, некоторые из них сами исчезали каким-то таинственным образом. В конце концов Шевченко просто заставил себя больше этого не делать – зачем бередить душу?

Обращаясь к современной западной терминологии, Юрия Анатольевича, вне всякого сомнения, можно назвать «супершпионом» (естественно, для нас он – разведчик высочайшего класса), но вот в душе у него жила такая боль, врезалась в неё подобная картина, и не давала ему покоя… А можно ли представить западного супершпиона, которого волновало бы нечто подобное? Про классического агента 007, Джеймса Бонда, мы не говорим: он является литературным персонажем, ему можно приписать чего угодно, а вот из числа реальных разведчиков, которых, понятно, не так много мы и знаем, – кто? Явно ведь, что не Аллен Даллес[6] и, к примеру, не Эли Коэн[7], наречённый «израильским Джеймсом Бондом». Пожалуй, по роду своей профессии полковнику Шевченко пришлось пройти не меньше разного рода испытаний, нежели им, и не единожды он, как в той песне, оказывался «в краю наползающей тьмы, за гранью смертельного круга», но не очерствел душой…

Хотя вполне возможно, что здесь сыграла свою роль вторая, скажем так, ипостась Юрия Шевченко – не разведчика, а художника, и ему не давали покоя обнажённые нервы творческого человека.

Вскоре по возвращении сына в Москву папа подарил Юре коробку цветных карандашей и целых два альбома для рисования. Современному ребёнку не понять, что это был драгоценный, воистину королевский подарок! Ведь в той послевоенной, разрушенной стране найти такую роскошь было просто немыслимо. Можно понять, что Анатолий Александрович очень любил сына, если безошибочно определил, что именно это ему и нужно, и смог достать. (Что ж делать, тогда гораздо чаще говорили не «купил», но «достал», зато и вещи ценились по-настоящему, и, главное, у детей были любимые игрушки, а не просто куча всего, особых эмоций не вызывающая.) С тех пор Юрий, что называется, не выпускал карандаша из рук – до самых своих последних дней.

Дни шли своей чередой, и не было в его жизни ничего необыкновенного или просто особенного. 1 сентября 1946 года Юрий Шевченко отправился «первый раз в первый класс» – в 378-ю мужскую среднюю школу всё в тех же Сокольниках, на улице Стромынке. Здания этой школы, выстроенной в 1930-х годах, давно уже нет, а если бы оно сохранилось, то на нём, вне всякого сомнения, была бы установлена мемориальная доска, что здесь когда-то учился замечательный артист Валентин Иосифович Гафт. Он был на четыре года старше Юрия, так что знакомы они не были. Хотя явно Шевченко смотрел спектакли школьной художественной самодеятельности, где будущему народному артисту РСФСР поручались исключительно женские роли – потому, наверное, что для этого действительно был нужен талант, а без него получался бы просто парень в юбке. Школа-то была мужская, потому и приходилось обходиться без «актрис», как в знаменитом японском театре кабуки.

Как известно, «школьные годы чудесные», но также хорошо известно, что рассказывать о них особенно-то и нечего: в общем, всё у всех примерно одинаково. Пожалуй, самым ярким эпизодом из периода начальной школы у Юры стало прощание с первой учительницей (Голубева была её фамилия), которая напоследок спросила у ребят, кто кем хочет стать. Ответы не отличались разнообразием: моряком, танкистом, лётчиком, сапёром… «Юрочка, а кем ты-то хочешь стать?» – спросила учительница, когда дошла до него очередь. Шевченко уверенно отвечал, что не только хочет, но и обязательно станет архитектором. В классе воцарилась недоуменная тишина. Примерно половина ребят вообще не знала, что это такое, а для всех прочих профессия представлялась какой-то слишком мирной, совсем не романтичной и в общем-то даже и не мужской какой-то. Юра же твёрдо заявил, что он будет строить красивые дома и прекрасные дворцы, которые будут радовать советских людей. Что ж, сознательный и твёрдый выбор вызывает уважение окружающих. Одноклассники его поняли.

А дальше – почти всё, как у всех других ребят. Главным занятием после школы здесь был футбол, потому как парк «Сокольники» казался для этого идеальным местом: это вам не узкие Арбатские переулки и дворы в центре Москвы. Но притом Юра ещё и, можно так говорить, занимался живописью: рисовал портреты, натюрморты, композиции, так что к 7-му классу у него уже накопилась изрядная подборка. Счастье великое, что папа Толя действительно интересовался делами своего сына, а не так, как часто случается: подарили тебе карандаши и альбом (сегодня, допустим, компьютер), вот и занимайся, а мне не мешай. Случается, что хороший подарок нередко дарится лишь для того, чтобы отвязаться от ребёнка.

Но нет, Анатолий Александрович по-настоящему занимался воспитанием своего старшего сына. К слову, прекрасный шахматист, он и Юру пристрастил к этой игре, что немало помогло ему в жизни, о чём мы обязательно расскажем в дальнейшем. Серьёзно относился отец и к Юриному творчеству, а потому не просто поощрял его страсть к рисованию, но как-то раз собрал в папку рисунки сына и, ничего ему не сказав, отнёс их на консультацию в детскую художественную школу под гордым номером 1, что находилась в самом центре столицы, на Кропоткинской улице, ранее (да и теперь) именовавшейся Пречистенкой. Преподавательский коллектив в школе был очень сильный: все педагоги являлись членами МССХ – Московского союза советских художников, который в 1959 году вошёл в состав Союза художников РСФСР и был переименован в МОСХ (Московское отделение этого Союза). Не будем уточнять, что нынешние творческие союзы сложно сравнивать с тогдашними по уровню мастерства их членов.

«Мэтры» ознакомились с творчеством своего юного коллеги – и он был зачислен в Школу единогласно. В интервью для «России–1» Юрий Анатольевич рассказывал:

Это замечательная была школа – не просто студия, там были нормальные занятия, как в каждой школе. У нас были какие дисциплины? Рисунок у нас преподавал Иванов – великолепный художник! Завуч школы был Владимир Акимович Рожков, не столь хороший художник, как выдающийся педагог. Он умел заразить творческих духом мальчишек и девчонок, которые там учились. Это была живопись: он занимался живописным преподаванием. Потом была дисциплина композиция, когда мы фантазировали, строили какие-то сюжеты, какие-то работы на определённую тему, создавали композицию, рисовали. Скульптура была, и основы истории изобразительного искусства… То есть серьезные дисциплины. Три раза в неделю мы занимались по 4 урока. Представляете себе, это было очень сложно: надо было себя приучить к самодисциплине, чтобы суметь одновременно учиться в общеобразовательной школе и в художественной школе. Если я в первую смену учился, то я прибегал из школы, там 5–6 уроков было, быстренько-быстренько что-то покушал, хватал свой портфель с красками и с карандашами и бежал в художественную школу. Возвращался где-то в 8–9 часов вечера, а когда уроки делать?

Вспоминает Галина Васильевна Шевченко:

К счастью, у Юры была замечательная способность запоминать всё «на лету», со слуха. Нередко письменные домашние задания ему приходилось выполнять в школе на переменках между уроками… Юра учился с большим увлечением и очень успешно.

Это подтверждается результатами его учёбы: с первого класса – по всем предметам было «отлично». Не потому, чтобы он стремился непременно быть круглым отличником – нет, Юре просто было интересно учиться, получать новую информацию, накапливать знания. К тому же он не просиживал вечера над учебниками, подобно многим иным отличникам. Просто всё приходило как бы само собой, так получалось.

В одном из своих интервью Юрий Анатольевич объяснял: «Я привык всё запоминать, что учителя говорили. Вот отсюда ещё у меня такая память, которая в разведке пригодилась». Так и хочется сказать: «Да, были люди в наше время!» – и порекомендовать современным школьникам во всём брать пример со старших поколений. Но не будем! Вот ведь не совсем случайно, конечно, в газете «Московский комсомолец», в номере за 25 мая 2006 года мы увидели корреспонденцию Марии Челищевой, озаглавленную «Прощай, мелок!» и посвящённую определённой в ту пору под снос той самой средней школе № 378. В школе тогда как раз прозвучал в самом полном смысле последний звонок. И надо же! В этот текст вошли слова Юрия Леонидовича Коднира, окончившего школу в том же 1956 году, что и Юрий Анатольевич Шевченко. Так получилось, что потом школы они окончили разные, но в 378-й учились вместе: если не в одном классе, то хотя бы в одной параллели. На удивление, картина школьной жизни вырисовывается совсем не благостная:

«Здесь одновременно обучалось больше тысячи оголтелых сорванцов со всей округи. На некоторых параллелях доходило до восьми классов. Конечно, для учителей работа в мужской школе была сущим адом», – вспоминал 67-летний [на период публикации] Юрий Коднир. Натереть классную доску воском, стол учителя – чесноком, подпилить ножки стула, а в лампочку в классе подложить мокрую бумажку (когда она высохнет, свет погаснет и контрольной не будет) – учитесь, нынешние детки!2

Хотелось бы выяснить, какая роль в этих проделках принадлежала Юре Шевченко, но, думается, что уже тогда это была тайна, покрытая мраком. Какой умный школьник признается в подобных «художествах»? За такое ведь и из школы отчислить могли. Сегодня же, понятно, вообще ничего не узнать…

Были школы мужские – для мальчиков, были, соответственно, женские – для девочек. И вот в этих, девичьих школах всё было по-иному: «оголтелых сорванцов» (или как перевести это слово в женский род?) там не было. Времена были строгие, можно сказать – пуританские, и в женских школах царили порядок и дисциплина, подобные тем, какие некогда были в знаменитом Смольном институте благородных девиц и тому подобных заведениях. На переменах нельзя было бегать по коридорам или по лестницам с этажа на этаж или даже просто подпрыгивать – следовало чинно ходить парами. Не то чтобы кричать – в школе запрещалось даже громко разговаривать. Особое внимание уделялось воспитанию морали и нравственности, так что даже дружить с мальчиками для старшеклассниц считалось неприличным. Или недопустимым. Максимально, что дозволялось правилами хорошего тона, так это поздороваться со сверстником на улице, при этом скромно не поднимая глаз.

Но вот 1 июля 1954 года Советом министров СССР было принято постановление о совместном обучении мальчиков и девочек в средней школе. По этой причине Юра, как и другие ребята из его и ближайших дворов (так тогда обычно и говорили «мальчишки с нашего двора», а не «из нашего дома»), были переведены в бывшую теперь уже женскую школу № 367, что на улице Большой Остроумовской, – ближайшую к их дому.

В упоминавшемся нами материале из «МК» «Прощай, мелок!» приведены слова Милы Жиляевой, которая как раз была переведена в ту самую 378-ю школу – её первое впечатление о совместном обучении: «Первый день все сидели очень напряжённые. Мальчики – как мыши, мы – вжавшись в парты. Но вскоре хорошо освоились».

Не будем уточнять, что в присутствии представительниц противоположного – прекрасного! – пола ребята начинают «распускать хвосты», каждый по-своему, проявлять все свои скрытые или скрываемые таланты. В мальчишеской среде отношение к талантам бывает далеко не всегда адекватное – мол, выделывается, что он, лучше, умнее нас, что ли? – а девочки оценить могут по достоинству, им, наоборот, нравятся те ребята, которые чем-то выделяются, к сожалению – не только в лучшую сторону.

Став учеником 9-го класса новой 367-й школы, Юра тут же проявил себя как прекрасный рисовальщик – и о нём заговорили, тем более что он стал редактором-оформителем школьной стенной газеты, так что талант его был виден всем. Впрочем, не только талант художника: ребята организовали школьную радиорубку, и тут оказалось, что Юра лучше всех говорит «голосом Левитана»[8]. Подобное умение в те далёкие времена, когда не выросла ещё нынешняя масса пародистов, да и известные дикторы были наперечёт, очень ценилось. Можно добавить, что он был активным комсомольцем, проявлял, как говорится, лидерские качества, часто и по делу выступал на комсомольских собраниях. И при всём при этом он отлично ладил с окрестными хулиганами, пользовался авторитетом и в этих кругах. Недаром же в одном из интервью Юрия Анатольевича прозвучала такая фраза: «Тогда мы были сокольнической шпаной, так, в кавычках говоря». Тут можно понять, что совсем уж таким пай-мальчиком он не являлся.

«Можно ещё добавить его абсолютную добросердечность ко всем окружающим, – говорил нам сокурсник Шевченко по МАРХИ Валентин Никитович Ткачёв, доктор архитектуры, профессор Московского государственного академического художественного института им. В. И. Сурикова. – Если бы даже пожелали с ним поссориться, как это бывает в молодёжных коллективах, он ни на какие провокации подобного рода не шёл, сделать его своим врагом было совершенно невозможно. Абсолютно добропорядочный, добросердечный человек был!»

И всё было бы хорошо, однако в том самом году от болезни сердца умер Саша, младший брат Юрия – первый его друг и самый близкий товарищ. В семье было ещё двое братиков, дошкольников, но они были гораздо моложе Юрия и заменить безвременно ушедшего братишку не могли.

В 1956 году Юрий окончил школу, точнее – две школы одновременно. Вопрос с поступлением – куда именно, для него был ясен: только в МАРХИ, архитектурный институт. Однако Владимир Акимович Рожков, завуч художественной школы, с которым Шевченко очень подружился и дружил фактически всю жизнь, настоятельно предлагал ему поступать в художественный вуз. «Потому что я рисовал очень много, может, не так хорошо, но много!» – объяснял Шевченко эту рекомендацию с присущим ему юмором.

«У тебя действительно есть способности стать художником!» – говорил Владимир Акимович, обещая Юрию направление для поступления в «училище 1905 года», однако это самое Московское областное художественное педагогическое училище изобразительных искусств памяти восстания 1905 года (сейчас это Московское академическое художественное училище) его совершенно не привлекало. «Буду поступать в МАРХИ! – стоял он на своём. – Я стану архитектором!»

«Да что ты, что ты, там же надо физику знать!» – Владимир Акимович, как истинный гуманитарий, для которого все эти точные науки – тёмный лес, пускал в ход последний «козырь». – «Я знаю физику, это мой любимый предмет!» – преспокойно отвечал Юрий. «Математику надо знать!» – взывал к его благоразумию обескураженный художник. «И это я знаю!»

В общем, уговорить его не удалось – Шевченко уверенно держал курс на МАРХИ, и казалось, что заветная цель уже предельно близка.

Но всё оказалось совсем не так просто, как думалось.