Алан Кранк Харам

Количеством углов и выступов кухня напоминала шестерню внутреннего зацепления. В центре стоял крепкий исцарапанный ножом стол, вокруг него три стула. В одной из ниш прятался холодильник с магнитиком «Синий глаз» на дверце, в другой детское кресло для питания, еще четыре ниши выполняли функции пылесборников.

– Здесь, в коробе, трубы отопления проходят, а здесь при прежних хозяевах тандыр был, – Зурида показала на широкую тумбу, подпирающую потолок. – До пожара.

– Пожара?

Он с трудом удержался от того, чтобы не добавить «да ладно» и не кивнуть на газовый баллон, стоящий у плиты. Как говорил Шилов: «А в реальной действительности, история никого и ничему не учит».

– Да. Хозяева сгорели, к несчастью. Но сейчас все хорошо. Дом теплый, крепкий. Только краны починить надо и пульт от кондиционера найти.

Кран на кухне действительно тек.

Последним пунктом обзорной экскурсии была самая маленькая запертая комната.

– Как в сказке про Синюю Бороду.

– Какую бороду? – переспросила Зурида. – А, нет. Там ничего такого страшного или секретного. Только мои вещи. Я вам сейчас покажу.

– Да не надо. Я пошутил.

Она пропустила его возражения мимо ушей и, на этот раз быстро подобрав нужный ключ, распахнула дверь.

Горный олень с настенного ковра грустно взирал на пустой детский манеж, кроватку и поломанный пластиковый грузовичок. Задернутые занавески и увядающее алоэ на подоконнике ярко подчеркивали общую тональность интерьера.

– Видите? – спросила Зурида, вместе с оленем оглядывая комнату. – Ничего такого. Никаких мертвых жен.

Андрей кивнул, хотя мог бы и возразить. Да, мертвецов здесь действительно не было, но тайна была. Эта комната лучше других хранила память о прежней жизни, и, кажется, в первую очередь именно поэтому была заперта.

– Вот, собственно, и все. – Зурида выдохнула. Роль гида явно давалась ей с трудом. – Отопление на дровах. Котел в предбаннике за домом, я вам его потом покажу. Вода своя. По электричеству квитанции, как вы понимаете, не приходят. Сбрасываем СМС-кой показания каждый месяц, а два раза в год приезжает контролер. Если есть вопросы – спрашивайте, а если нет – можем пойти смотреть землю и технику.

Вопросы были, но не по дому, а по хозяйке. Много вопросов, которые неделю назад он пообещал не задавать.

«С ним случилась беда», – ответила Зурида в предпоследнем письме на вопрос о муже. – «Пожалуйста, не спрашивайте где, как и что, у нас не принято обсуждать такие вещи. Ферму покажу – приезжайте, смотрите. Понравится – вселяйтесь и работайте. Все бумаги в порядке».

Умение распознавать второсортных жуликов было необходимым условием успешного ведения дел в той сфере, где Андрей проработал больше десяти лет, хотя, как показало время, и недостаточным. Второсортным жуликом Зурида не была, а для первосортного – двести тысяч арендной платы, да еще и в рассрочку, – слишком мелкий куш. И тем не менее, Андрей был почти уверен, что в этом доме Зурида никогда не жила.

* * *

Доить коров Хазрет старался до захода солнца. Желтый свет лампочки злил Гульнару, и, несмотря на спутанные ноги, она дважды опрокидывала ведро с молоком. Прежде чем отправиться в сарай, несколько часов Хазрет провел на лавке под орехом. Дереву было почти полвека, его никто не сажал, никто за ним не ухаживал, но оно выросло именно там, где нужно – плотная тень кроны падала на бревна, на которых садились во время схода. Позже Хазрет поставил здесь лавку и стол.

– Ну, хватит, пожалуйста, стой спокойно. – Он похлопал Звездочку по крупу и подставил низкую скамейку.

Скамейку он сделал после смерти жены, вышло криво, хотя и крепко. Перед лицом вились мухи. Хазрет обмакнул тряпку в ведро. Вода целый день грелась на солнце и была теплой, но Звездочка все равно вздрогнула, как только он коснулся тряпкой вымени.

– Я же тебя попросил.

Он всегда разговаривал с коровами, когда доил их. А раньше, прежде чем прочитать молитву и зарезать барана, пару слов всегда говорил от себя. Струя молока звонко ударила в стенку ведра.

– Ты тоже слышала, как он хлопнул калиткой, да? – спросил Хазрет, имея ввиду Мурадина.

Со Звездочкой ему больше нравилось говорить, чем с Гульнарой. Иногда она даже переставала жевать и поворачивалась к нему, словно заинтересовавшись.

– А я из окна видел, куда он поехал. К реке. И Гаджи с ним. Конечно, я понимаю, на что это похоже, но этого никак не может быть. А в прошлый раз, вспомни, когда Хохотун проснулся, кто привез бензин?

Корова молча продолжала жевать сено и косилась на хозяина большим коричневым глазом. Глупое животное.

Который день под орехом Хазрет ждал кого-нибудь, с кем можно поговорить. Кого-нибудь постарше, чем девятилетний внук, с которым он созванивался вечерами, и поближе, чем Саша – водитель бочки, которому Хазрет сдавал молоко. Но никто не приходил: ни живые, ни мертвые.

* * *

Практика обнуления имела глубокие исторические корни. Впервые Андрей целенаправленно напился после того, как за один день написал планы уроков на первое полугодие. Смысл был в том, чтобы антисептическим раствором вымыть из головы все ненужное и начать думать с чистого листа. Выпитого за ужином «Арсенального», которое он целый день катал на заднем сиденье, для обнуления было заведомо недостаточно, и прокисшие мысли мешали спать.

Андрей лежал в темноте и смотрел на мерцающий красный маячок противопожарной сигнализации. Монотонно шумел кондиционер. Физически он находился в гостиничном номере, но мысленно снова стоял на развилке. «Сказали мне, что эта дорога приведет к Океану Смерти…»

Глупость. Любая дорога ведет к смерти.

Может и так, но воображение упрямо рисовало змейку, ведущую в Мамырский. Он снова видел перед собой сложенный из ракушечника мрачный дом, пустынный двор, огороженный зарытыми в землю автомобильными покрышками со следами побелки, перевернутый детский стульчик в зарослях амброзии и пустую собачью будку. Снова слышал голос Зуриды, которая, как паромщик на Стиксе, привела его сюда – на дно пересохшего океана.

Еще одна глупость. Ты приехал сюда, чтобы начать жить, а на роль Океана Смерти больше подходит долговое болото, в котором ты тонул.

Андрей встал и включил свет. Круглые часы на стене показывали три часа ночи. Пять часов до подъема. Или можно написать СМС-ку прямо сейчас. Извините, ничего не получится. И дело не только в ферме, намерение заняться земледелием с самого начала страдало недостатком твердости. Идея казалась то единственно возможным способом подняться на ноги, то пустой фантазией, уходящей корнями (еще более длинными, чем практика обнуления) в книги Джека Лондона и Стивенсона.

Но и ферма тоже, надо признать, не подарок.

Бурьян. Суглинок вместо чернозема. Сеялка, культиваторы и плуг – ржавый металлолом. На тракторе нет двери, а под ним масляное пятно размером с Каспийское море. Но главное – хозяйка. Да, возможно, по какой-то причине она не жила с мужем на ферме. Да, может быть, ей действительно неприятно ворошить в памяти прошлое и тем более с кем-то делиться им. Но… Что, если за месяцы безделья и пьянства ты просто утратил способность видеть второсортных жуликов? А вместе с ним и вообще деловую хватку в любых ее проявлениях. И бесконечная череда поражений в судах – и против должников, и против кредиторов – яркое тому доказательство.

С тех пор все тянутся передо мной кривые, глухие окольные тропы…

Нужно было продолжать учительствовать, и ферма здесь ни при чем. Ошибка вышла много лет назад, еще на старте. Андрей взял с тумбочки пустую бутылку и заглянул в нее. На донышке оставался маленький глоток пива, которого не хватило даже на то, чтобы смочить рот. Рядом с «Правилами проживания в гостиничном номере» лежал помятый, сложенный вчетверо листок в клетку, который он вырвал из Сашкиной тетради по алгебре полгода назад и с тех пор всюду таскал с собой. «План возвращения к жизни». Доходы и расходы по пунктам. Цены из объявлений на «Зерно онлайн», нормы расхода и урожайность – из электронного учебника по агрономии. За год он мог бы заработать втрое больше, чем начальник отдела кадров в «Пятерочке», и никаких исполнительных листов.

По работе он много общался с колхозниками, да и сам был из деревни. Отец работал механиком на бригаде, мать медсестрой в фельдшерском пункте. И дед с бабкой, и прадед с прабабкой были того же поля сухофрукты. Картоха, куры, свиньи – все это Андрей уже проходил, и вот снова собрался вернуться к тому, от чего когда-то сбежал.

А если нет?

Андрей поставил бутылку и взял листок в руки. Что тогда? Подтереть им задницу на радость ночной продавщице из «Любимого»? Для своих в «Любимом» отдел алкоголя работает круглосуточно. Четыре пива в стекле. Всегда только в стекле. Как будто это приподнимает его над теми, кто бухает, что и где попало.

Обрадуются и Смолов с Кочетковым. Теперь они уже не побрезгуют и «Авенсисом». И, конечно, Ленка будет в восторге. Каждый его провал, каждый миллиметр его падения – дополнительный аргумент в пользу ее предательства (какое все-таки наивное и детское слово).

– Пьяный клоун вернулся, – с радостью сообщит она своему хахалю.

Григорий Александрович Авдеев. Декан, доктор наук и член-корреспондент РАН («член корреспондента» в редакции Андрея в разговорах с соседом), а также председатель ученого совета по защите кандидатских и докторских диссертаций. Полтора центнера говна в четвертом браке. Он тоже будет доволен. Недоволен будет только Сашка, ему Андрей пообещал самый крутой смартфон с нового урожая. Но дело не в смартфоне. Подарок должен был стать знаком ренессанса. А вместо этого – ну, извини, сынок.

И кто ты после этого? Не пытайся делать вид, что это не окончательный крах. Что берешь паузу. Какая к чертям собачьим может быть пауза? Через год у тебя не будет ни денег, ни сил. И, кстати, а что с квартирой? Давай так. Если с документами все в порядке – ты выбрасываешь из головы подозрения – не потому, что они беспочвенны, а потому что они бесполезны – отдаешь, как и договаривались, половину годовой арендной платы и приступаешь к работе. Если всплывают проблемы с документами, ты спокойно прощаешься с прекрасной Шахерезадой и едешь обратно в Саратов листать странички в соцсетях, испытывать на прочность печень и терпение приставов-исполнителей.

* * *

Она вернулась домой в начале одиннадцатого. Долго искала свободное место и, в конце концов, приткнула машину в чужом дворе. Неоновая реклама пиццерии, лифт, лестничная площадка – все вдруг показалось ей таким же родным, как диван, кровать и телевизор. В квартире было душно. Она не ела целый день и есть не хотела. Поставила чайник, включила кондиционер и упала на диван.

Сколько еще может продолжаться этот кошмар? Я больше не могу.

Она не пошла на работу, сославшись на сдачу отчета, и не сдала отчет. Не ответила Сергею на голосовое сообщение и отменила стоматолога, к которому записалась две недели назад. Почти не спала прошлую ночь и вряд ли будет спать эту. Прошу тебя, Всевышний, пусть все закончится. Вдруг зазвонил телефон.

Нет, Аллах не услышал ее слов. Их услышал кое-кто другой.

– Что ты ему сказала?

Голос изменился, и это тоже было по-своему ужасно.

– Ничего, кроме того, о чем ты просила.

– Не ври! Я все видела. У двери ты что-то сказала ему на ухо, и он стал таращиться вокруг.

– Я ничего ему не говорила. Сама подумай. Если бы он узнал, зачем бы он тогда согласился?

– Ладно. Посмотрим. Ты привезла лестницу?

– Да, и оставила ее тем, где ты сказала.

– Он приезжает завтра?

– Не знаю. Завтра мы встречаемся с ним у нотариуса.

– У нотариуса?

– Да. Он хочет заверить договор аренды.

– А деньги?

– Деньги тоже завтра.

– Хорошо. Отлично. Но я все равно тебе не верю. Завтра я поеду с тобой. На сколько вы договорились?

– Он позвонит в первой половине дня и скажет куда подъехать.

– Тогда утром жду тебя у калитки. В семь. И не опаздывай. Ровно в семь.

Связь оборвалась. Она положила телефон на пол, зарылась лицом в подушку и разрыдалась.

* * *

После оформления и расчета Андрей еще долго стоял на порожках торгового центра рядом с банкоматом, в который только что загрузил половину наличных. На противоположной стороне улицы два заросших парня в джинсе играли что-то очень знакомое. Один на барабане, другой с флейтой. В руках у Андрея была связка ключей с кроличьим хвостом.

У нотариуса случилось что-то непонятное, после чего уровень замутненности всей этой истории с арендой, очевидно, превысил пороговое значение. НО С ДОКУМЕТАМИ ВСЕ БЫЛО В ПОРЯДКЕ. Возможно, и очень даже может быть, следовало отказаться. Просто выйти из кабинета, никому ничего не объясняя, и вернуться в гостиницу. А он сделал все наоборот. (Что? Пообещал себе? Не смеши). Андрей чувствовал себя, как после оплаты самой крупной в его жизни партии масла, которую так и не получил.

Кабинет нотариуса сильно напоминал «маленький офис», так Андрей называл свою конторку в Саратове, такая же двухкомнатная квартира в многоэтажке, с прорубленным на улицу входом. Когда он вошел, Зурида была уже внутри. С ней пришла мать. Завернутая в черный хиджаб, как в саван, старуха ни слова не понимала по-русски и ни на секунду не выпускала локоть дочери. На руках у нее были кожаные перчатки (тоже черные), а на шее болталось детское ожерелье из черных ягод, которое вчера лежало в доме на тумбочке.

– У нас талон на два часа к кардиологу, – объяснила Зурида, – взяла ее с собой, чтобы взад-вперед не ездить.

Андрей кивнул. По поводу бус и перчаток стоило показаться психиатру и еще неплохо было бы проверить печень – глядящие сквозь узкую брешь в ткани глаза были нездорового желтого оттенка.

Нотариус Кислова С.М. (он потратил полчаса на поиски русской фамилии, но фамилия Сарият Мухтаровне досталась от мужа) подтвердила право Зуриды распоряжаться фермой по собственному усмотрению и отметила оригинальный внешний вид старушки продолжительным взглядом.

Непонятное началось сразу после того, как секретарь забрала паспорта и ушла в соседнюю комнату готовить договор. В кабинете было тихо. Хозяйка кабинета заполняла журнал, Зурида шептала что-то на ухо склонившей голову матери. За окном едва слышно чирикали воробьи и шумели машины. По тротуару шагал мальчишка возраста Саши с сигаретой во рту.

– А это не вашу ферму показывали по телевизору в том году?

Вопрос прозвучал как бы между прочим, и в то же время было ясно, что он давно крутился у Кисловой на языке. Зурида оборвалась на полуслове. Ее лицо вспыхнуло неоновой надписью «ДА». Воробьи на улице как будто примолкли, а машины остановились.

«Да. Но давайте каждый будет заниматься своим делом и не будет лезть в чужие», – это тоже было написано на лице Зуриды, но мелким шрифтом, как сноски в кредитных договорах. Кислова в ответ едко улыбнулась, и это, скорее всего, была ее последняя улыбка за сегодняшний день.

Старуха, до этого, как будто задремавшая под шепот дочери, подняла голову. Желтоватые глаза, на которые Андрей уже обратил внимание при знакомстве, вдруг заблестели хищным блеском. С психиатра и начать, успел подумать Андрей, прежде чем она заговорила. Нижнюю половину лица скрывал хиджаб и ее речь, грубая и непонятная, была похожа на закадровый комментарий.

Кислова чуть подалась вперед и неподвижно уставилась в глаза старухе. Едкая улыбка медленно поползла вниз. Сначала казалось, что ответ старухи заставил ее задуматься о произошедшем, и, проникшись ситуацией, нотариус испытала неловкость за собственное любопытство. Потом Андрей заподозрил неожиданный приступ меланхолии. Но уголки губ минуя нейтральное горизонтальное положение продолжили движение вниз. Старуха продолжала говорить, а Кислова – молча слушать. Молча и как будто все более отстраненно. Это был какой-то провал в сознании. Так принимают известие о смерти кого-то из близких или грядущей собственной.

Кислова не вызывала в Андрее больших симпатий. Не так давно юристы уничтожили его бизнес, а сейчас работали над семьей, но когда началось необъяснимое и непонятное, ему всерьез стало за нее страшно.

Рот выгнулся подковой и приоткрылся. На смену беззащитному выражению лица пришло по-животному глупое. Глаза остекленели и как будто даже немного высохли на солнце. Старуха продолжала говорить, а Андрею стало казаться, что никакой истории нет, и что старуха в пятый раз повторяет одно и то же.

Так продолжалось чуть больше минуты – огромное время по меркам необъяснимого. Сеанс гипноза, заклятие или боевое НЛП? Черт его знает. Все вдруг закончилась, когда Кислова выронила ручку, которую все это время держала в руке, и та, прокатившись по столу, упала на пол.

– Что? – Кислова вдруг вздрогнула и проснулась.

Старуха замолчала. Кислова пробежала взглядом по всем присутствующим, чуть задержавшись на старухе. Быстрым движением ощупала серьги и цепочки, потом посмотрела на кольца. Морщины на лбу слегка разгладились.

– Я думаю, документы уже готовы.

Она резко поднялась из-за стола и быстрым шагом вышла из кабинета.

За спиной съезжались и разъезжались стеклянные двери торгового центра. Мимо проходили люди. Шумели машины. Музыканты на противоположной стороне улицы закончили представления и складывали инструмент. Кроличья шерсть неприятно липла к потной ладони.

Да, хрен его знает, что там произошло на самом деле. Может старуха вообще ни при чем. Может тетка просто глубоко задумалась, а может какой-нибудь микроинсульт. Может…

Да, может. Светофор на перекрестке моргал красным, как маячок пожарной сигнализации. Сказали мне… и свернул я. Торговый центр располагался на углу или если по-другому – на развилке, но ночного смятения не было. Больше думать не о чем. Билет оплачен. Услуга оказана. Паромщик забрал с глазниц, причитающиеся монеты, и теперь можно осмотреться вокруг. На самом деле здесь не так и плохо.

Что за хрень?

Все очень просто. Хроническая бессонница плюс нервное напряжение плюс алкогольное воздержание (частичное). Без своевременного обнуления мозги протухают. Что и требовалось доказать.

Андрей сунул ключи в карман и спустился вниз по ступенькам.

* * *

Первым делом Андрей сфотографировал гору, у подножья которой стоял дом, подобрав самый живописный ракурс, потом отправил фото Сашке и занес пиво. В «Ленте», куда он заехал за стиральным порошком и моющим средством, шла акция на «Охоту» в стекле. До завтрашнего дня, на который был запланирован окончательный разрыв с Зеленым змеем, оставалось десять часов.

В холодильнике на дверце тошнотворным комплиментом стояли две баночки детского пюре из чернослива с ржавыми крышками. Полок не было. Содержимое охранял приклеенный снаружи к дверце магнитик «Синий глаз», что было очень кстати – злая мысль прикончить пиво, а потом разгрузить машину уже бродила в дебрях сознания.

Потыкав на кнопки под крышкой, Андрей запустил кондиционер, и, выдохнув пылью, тот задул вполне себе прилично – арктический ураган по сравнению со сквозняком, который выдавал климат-контроль в «Авенсисе». Телевизор с переменным успехом показывал пять каналов. Два из них на твердую четверку. Чем-то следовало застелить диван, выглядел он исключительно мерзко, а еще лучше было бы вместе с утопленной тумбочкой и детским креслом отправить его в мертвецкую Синей Бороды. Андрей достал из кармана кольцо с кроличьим хвостиком и обнаружил, что по сравнению со вчерашним днем ключей стало на один меньше.

Несколько маек, джинсов и свитеров легко разместились на двух средних полках шкафа. Рубашка в клетку, вымазанная кетчупом на заправке под Ростовом, была разжалована в тряпки. Андрей смахнул пыль с мебели и запланировал вечером протереть пол (с поправкой на содержимое холодильника – крайне трудновыполнимое намерение). На верхней полке обнаружились еще два источника травяного запаха. Она не рассказала ничего о себе, но оставила мне свои сны. Неплохое начало какого-нибудь любовного романа. Все букетики Андрей сложил в высвободившийся из-под теплых вещей пакет, который с этого момента можно было считать мусорным.

Помимо всего прочего Андрей привез с собой костюм-тройку от Гуччи, скороварку и фарфоровый чайный сервиз на восемь персон. Нагреб в сердцах, после того как получил на Главпочтамте сразу три исковых заявления: от Ленки – на раздел имущества, от Северина – по солидарной ответственности, и из банка – по непогашенному кредиту.

На случай отсутствия интернета он взял с собой несколько книг: «Методические рекомендации по возделыванию озимой пшеницы в условиях Юга России», учебник по механизации для ВУЗов (обе книги купил на «Озоне» в апреле), «Деревню» Бунина (больше стеб над самим собой, чем желание приобщиться к классике) и «Демон Алкоголь» – практическое пособие по борьбе с пьянством за авторством Стенли Маквея, которое здорово помогало, но никогда на все сто. Книги, вместе с хозяйскими «Инфекционными болезнями», он поставил на полку, потеснив стопку общих тетрадей с конспектами по химии, физиологии человека и анатомии, написанных тонким женским почерком. Тетради довольно странно сочетались с папкой «НДФЛ за второй квартал», которая торчала из сумки Зуриды.

Под душем Андрей не задержался. Помимо того, что бойлер не успел толком нагреться, вода плохо смывала мыло и имела выраженный тухлый запах, как у самой злой минералки в Нарзанной Галерее.

Недержание крана на кухне было устранено одним поворотом ключа, найденного в сарае. Инструмента, аккуратно разложенного по ящикам и полкам, в сарае было много. С унитазом ничего не вышло – нужна была новая прокладка. Прежде чем забрать пиво и отправиться во двор, Андрей прижал «синим глазом» к дверце листок из Сашкиной тетради, доверив амулету помимо охраны провианта еще и контроль за выполнением планов.

Лавки во дворе не было. Андрей отыскал в траве пластиковый детский стул, который приметил вчера, и поставил его в тень растущего у дома тутовника. Вполне удобно, если рассматривать в качестве альтернативы землю.

– Добрый день, дамы и господа, – Андрей протянул открытую бутылку в сторону дома, как если бы хотел чокнуться с собеседником.

Никто не ответил. В глаза вражески светило солнце. Андрей отхлебнул четверть бутылки и с удовольствием почувствовал, как прохладная жидкость стекает в желудок.

– Имею честь объявить проект «Фермер» запущенным.

Пальцами он показал ножницы, которыми перерезал воображаемую красную ленточку.

– Мы долго шли. Сквозь дебри объявлений, бессонные ночи и безжалостные утра. Сквозь сомнения и отчаяние. Конечно, ферма выглядит не совсем так, как некоторые из нас его себе представляли, но уверяю вас, мы на правильном пути. На пути к светлому и сытому будущему.

Андрей откашлялся, выдержал паузу и отхлебнул из бутылки.

– Спасибо за аплодисменты. Есть желающие выступить?

Он обвел взглядом пространство перед собой, как будто вокруг было полно людей. Вышло глупо и несмешно. Крона тутовника слегка качалась на ветру и едва слышно царапала ветками по крыше в абсолютной тишине. Глушь. Дикая, безлюдная глушь.

– Нет желающих выступить? Тогда я добавлю от себя еще пару слов. Пусть простят нас кредиторы. Видит бог, я не собирался никого кидать. И будь проклят маслозавод, и пусть Куницын жарится в аду на том самом масле, которое он у нас украл. И еще. Можешь поздравить меня, Саша, я сделал первый шаг. Спасибо, что был со мной. На этом у меня все. Спасибо за внимание.

Он сделал еще глоток, и в бутылке осталось не больше половины.

Обычно небольшая доза сарказма помогала поднять настроение почти также верно, как небольшая доза этанола, но не сейчас. Дом молчал, угрюмо наблюдая тусклым взглядом грязных окон. Ни ключи в кармане, ни договор аренды в бардачке не сблизили мрачное жилище с новым жильцом ни на миллиметр. И дом был не один. Кто-то еще почти осязаемо смотрел прямо в лицо Андрею из зарослей лебеды и амброзии. Властно, пристально и неподвижно, как старуха в кабинете нотариуса. Тайный участник собрания и тайный поклонник твоего актерского мастерства. Вам совсем не обязательно себя сдерживать. Можете поаплодировать. Андрей сделал еще один большой глоток и чувство пропало.

* * *

– Начинается посадка в скорый поезд номер сто сорок шесть, «Кисловодск-Москва». Время отправления: двадцать три часа десять минут. Поезд отправляется со второго пути.

Справа, на соседнем ряду, женщина в синем сарафане сказала дочке «вставай», и вместе с ребенком, как будто разбудила весь зал. Вокруг зашептали голоса, зашелестели одежды, зашаркали ноги, застучали чемоданные колесики на стыках гранитных плит. Давай! Скорей! Домой! Игорь, не открывая глаз, нащупал под лавкой ханг[1] и поправил свернутую рулоном куртку, служившую подушкой.

Гул потек рекой к широким распашным дверям у выхода на перрон. Электронные часы над дверьми показывали двадцать три ноль две. Еще есть восемь минут на то, чтобы разбудить Сэма и добежать до любого вагона. Поговорить с проводником, позвонить предкам и попросить, чтобы сбросили денег на карту. Здравствуй дом и прощайте мечты. Толпа вытекла из зала, эхо смолкло, и внутри, кроме них двоих, не осталось никого.