Aksinya ren Завод пропавших душ

Пролог. Последний взгляд

Ночь была густой, как дёготь. Улицы спального района тонули в грязно-оранжевом свете редких фонарей – их стёкла были мутны от пыли и паутины. Где-то вдалеке скрипели качели на старой детской площадке – пустые, еле движимые ветром.

Она шла. Ей было около тридцати пяти, но лицо, когда редкие пятна света падали на него, казалось старше – измождённым, одутловатым от долгого пьянства. Когда-то, возможно, красивые черты теперь прятались под слоем усталости и безразличия.

В левой руке – обычный магазинный пакет с оторванной ручкой. Внутри, завёрнутая в старый розовый свитер (ещё пахнущий табаком и дешёвым шампунем), лежала новорождённая девочка. Дыхание – ровное, почти неслышное. Иногда пакет хлюпал – то ли от влажного дыхания младенца, то ли от капель дождя, просочившихся сквозь дырку в целлофане.

В правой – ещё один пакет. Пустые бутылки звенели при каждом шаге, глухо, стеклянно. Иногда она спотыкалась – бутылки ударялись друг о друга, и этот звук разносился по пустынному двору, как колокольчик на шее коровы, которую ведут на убой.

А на груди, привязанный грязной простынёй, сидел двухлетний мальчик. Его маленькие ручки вцепились в материнскую кофту – не из страха, а по привычке. Он не плакал. Только смотрел поверх её плеча – на мелькающие вдали фонари, на отблески света в лужах, на тени, что плясали по стенам гаражей.

Гаражный кооператив «Рассвет» встретил их скрипом ржавых ворот. Внутри пахло маслом, ржавчиной и чем-то кислым – возможно, прокисшим супом, забытым кем-то в банке на полке.

Она поставила пакет с девочкой на верстак, потом передумала – переложила на доску, валявшуюся на полу. Развязала узел простыни и усадила мальчика рядом, в середину старой, грязной, покусанной собакой покрышки.

– Сиди.

Голос не дрогнул.

Мальчик послушался. Он не понимал, что происходит – только чувствовал, как холодный цемент пробирается сквозь тонкие колготки.

Пакет с бутылками она бросила в угол. Те грохнулись – но не разбились.

На полке лежал конверт – аккуратный, белый, как больничная простыня. Она взяла его, даже не посмотрев внутрь.

Повернулась к выходу.

Мальчик потянулся к сестре – маленькая рука коснулась свитера.

– Ма…

Она не обернулась. Лишь бросила быстрый взгляд на пакет с ребёнком и отчётливо, сквозь сжатые губы, произнесла: – Я всё равно никогда не смогла бы гордиться вами. Она замедлила шаг у выхода – на одно короткое мгновение. Рука, державшая конверт, дрогнула. Сжалась в кулак.

Но дверь захлопнулась.

А в гараже остались:

Девочка в пакете – теперь тихо хныкавшая. Мальчик, который не плакал, а смотрел на дверь – как будто ждал, что она вернётся. Бутылки – они больше не звенели. И далёкие огни за окном – они мерцали, мерцали, мерцали… пока не погасли.

ЧАСТЬ I Клеймо и первые нити Глава 1 Розовая пена

Долгое время не было ничего – только холод. Холод, пробиравшийся сквозь тонкую одежду и застывавший в лёгких с каждым вдохом. И ещё – еда. Безвкусная, одинаковая, но всегда появлявшаяся. И вода, которую подносили к губам. Всё остальное было мутной пеленой – несвязанными вспышками, которые невозможно было ни сложить в картину, ни по-настоящему вспомнить. Казалось, прошло много времени в этом небытии, прежде чем мир вокруг Мальчика и Девочки начал обретать форму.

Пробуждение было странным. Не от криков мамы, не от запаха ужина – от едкой, сладковатой вони, повисшей в воздухе.

Мальчик открыл глаза. Над головой – низкий, покатый потолок, покрытый буграми, похожими на вздувшуюся кожу. Тусклый свет единственной лампочки делал комнату ещё меньше. Полуподвал. Окно – если оно и было – расплывалось в мутном дневном свете, где-то под потолком.

Пахло лекарствами. И чем-то приторным, как переваренное варенье.

Рядом, в пластиковом, местами потрескавшемся тазу, сидела Девочка. Она была голой, и её маленькое тело терялось в ярко-розовой пене. Женщина мыла ей волосы – осторожно, но жёстко. Руки в перчатках. Лицо – без эмоций. Только деловая сосредоточенность.

– Аккуратно, моя хорошая. Чтобы ни волоска не выпало. Ты же хочешь быть красивой? А красивые девочки у нас всегда ценятся, – монотонно бубнила она, смывая пену.

Девочка не издавала ни звука. Покорно склонённая голова, взгляд – на пузырьки, играющие между пальцев.

Женщина была странной – от неё пахло не так, как от всего остального: слишком чисто. Гладкая, тугая причёска будто стягивала череп, синее платье тянулось до самого пола – ни складок, ни морщин. Вся она напоминала живую куклу. Только идеальную. И от этого – пугающую.

Жизнь с ней была – по правилам. Подъём. Пресная каша. Тетради. Тишина. Ровные ряды разноцветных таблеток. Проверка воротничков. Косички. Каждое движение – точное. Каждое слово – отмеренное. Это была любовь без души. Любовь по нормативу.

Имена она тоже дала сама. До этого они были просто "мальчик" и "девочка".

– Пусть ты будешь Лёша. А ты – Катя. А я – Тётя. Как будто назвала кукол.

Каждый день она учила их. Старые тетради, тупые карандаши. Тётя показывала им буквы, учила складывать их в слова, а слова – в предложения.

– Это – "дом", – говорила она, тыкая пальцем в букву "Д". – А это – "солнце".

Лёша схватывал всё на лету. Слова, примеры, буквы – он делал это быстро, как будто хотел доказать, что может. Ей он казался не ребёнком, а каким-то механизмом, который жадно поглощает информацию.

Катя была медленнее. Но старательной. Усидчивой.

Тётя кивала. Не хвалила. Но и не ругала. Всё было – по норме.

Она часто, с проблеском страха, озиралась по сторонам. Знала, что за ними наблюдают.

В дни, когда она убирала все вещи по углам, превращая комнату в подобие полосы препятствий, они бегали кругами, прыгали через шины, принесённые из таинственной двери.

– Важно быть сильными, – говорила она, пока они задыхались. – Чтобы можно было быстро убегать… или догонять.

– Догонялки! – весело кричала Катя, пытаясь догнать Лёшу. Лёша сначала играл, хихикая, но со временем – всё реже. Он всё больше сосредотачивался на заданиях Тёти, его лицо становилось серьёзнее с каждым днём.

Она часто повторяла Лёше, особенно если он начинал баловаться с Катей: – Ты старше. Ты должен подавать пример. Ты должен её защищать.

Она учила их простым упражнениям. Лёша выполнял их с той же хваткой, с какой учился читать. Катя уставала быстрее, но упрямо старалась не отставать.

Когда они болели – что случалось редко – Тётя лечила их сама. Неумело, но заботливо. Компрессы, горькие настойки, перевязки.

– Вот так, – говорила она, бинтуя палец Кате. – Всё заживёт. Ты же хочешь быть здоровой?

Катя лечила свою куклу с пугающим интересом. И однажды, когда болел Лёша, захотела лечить и его. Это пугало Тётю.

Когда Лёша учился, а Тёти не было, Катя играла с куклой. Кормила, мыла, ругала за хулиганство и обнимала. Лёша смотрел – и, может, хотел быть этой куклой. Или хотел, чтобы ею была Катя. «Я бы её просто спрятал – и всё», – думал он.

Перед сном Катя задавала вопросы: – Куда ты уходишь ночью? Почему мы всегда здесь? Что за дверью?

Ответов не было. – Мне нужно поработать. – Здесь безопаснее.

Лёша знал: такие вопросы опасны. – Хватит, Катя. Не спрашивай, – шептал он, сжимая её руку.

Тётя гладила их по головам, когда они засыпали. Лёша ждал – когда настанет его очередь. Он никогда не засыпал сразу.

Ночью он слышал голоса за стеной. – Договор. – Доставка. – Спасение. – Четыре и шесть лет…

Он знал – речь шла о них.

Однажды утром Тётя вошла. Не с подносом. А с вещами. Её глаза смотрели вниз, синее платье будто колыхалось от ветра, но это дрожь. За её спиной стоял он.

Громила.

Фигура – как из кошмара. Ни лица, ни эмоций. Тень. Масса. Молчаливое олицетворение силы. Его взгляд – тяжёлый. Как будто прикидывал цену.

– Это Катя и Лёша, – произнесла Тётя, не поднимая глаз.

Громила хмыкнул: – Пока что – грязь под ногтями.

Тётя подошла к Кате, присела на корточки и слегка погладив по голове прошептала:

– Слёзы – это роскошь. Вам она не по карману. – Ты же всё вытерпишь? – Её голос надломился, комок в горле передавил горло.

Катя сжала губы. Не заплакала. Кивнула. Это был урок. И Лёша, не сказав ни слова, взял её за руку.

Она была детской – но уже уверенной.

– Да… Так будет лучше, – впервые сказала Тётя, глядя на умелое сдерживание эмоций. И на лице её промелькнуло нечто… почти похожее на гордость и печаль.

Затем она взяла Лёшу за руку. Он смотрел на Громилу. Не испуганно – внимательно. Как на задачу, которую надо решить.

Катя не плакала.

В её руках была кукла. Откуда она взялась – никто не знал. Но Катя никогда её не отпускала. Сейчас кукла была сломана: рука вывернута – Катя сжала её слишком сильно. От страха.

Когда они выходили, Катя уронила куклу на пол – и не заметила. Она уже крепко держала Лёшину руку в своих ладошках.

Лёша остановился.

– Тетрадь, – сказал он. – С уроками.

Тётя мельком взглянула на Громилу, который уже направился к двери.

Почти незаметно, проворно – она схватила тетрадь и засунула её в узел с вещами. А потом – туда же спрятала флакон с розовой пеной.

Они скрылись за дверью.

Тётя упала на колени. Синее платье раскинулось, как лужа. Схватилась за лицо, и закричала без единого звука.

Глава 2 Новый дом

Громила шёл впереди, ведя их сквозь тёмные, гулкие коридоры Завода – как по внутренностям чего-то живого. Воняло не столько от места, сколько от существа, которое вело их вперёд. Они вдруг вышли в залитый светом цех – солнечные лучи пробивались сквозь разбитые окна, пыль в воздухе сверкала, как золото. Стало тепло.

Катя, крепко держась за руку Лёши, осторожно почти бежала вперёд и с изумлением смотрела по сторонам. "Ого, как красиво!" – пронеслось в её мыслях. Она поймала солнечного зайчика на носу и резко закрывала глаза.

Лёша же смотрел по сторонам с интересом: "Что это за штуковины такие? Большие, будто неподвижные странные животные." Они молчали, не двигались, покрытые ржавчиной и грязью.

Внезапно из тени выскочила крыса. Серое, юркое существо с длинным хвостом промелькнуло прямо перед ними и скрылось за грудой ящиков. Катя широко распахнула глаза. Она никогда не видела ничего подобного. Это было что-то живое, быстрое, странное и… интересное. Катя замерла, потом шагнула вперёд – и тут же почувствовала, как Лёша резко сжал её ладонь. Она обернулась – и в его взгляде не было ни страха, ни злости. Только твёрдое "нельзя".

– А что это за свет? – тихонько спросила Катя, глядя на яркие лучи, пробивающиеся сквозь пыльные окна.

Громила, неторопливо, словно огромная тень, склонился над ней. Его лицо, если его можно было так назвать, было непроницаемым, а взгляд – кричал о опасности. Малышка почувствовала, как её обдало противным запахом.

– Будешь слишком любопытной – тьма ответит тебе лично, – прорычал он, и воздух вокруг, казалось, задрожал.

Катя вздрогнула и съёжилась. Лёша моментально спрятал её за своей спиной, его маленькое тело напряглось, но он стоял твёрдо.

Громила усмехнулся, его взгляд задержался на Лёше. – Храбрый? Ну, проверим, насколько.

Он развернулся, и они вновь зашли в лабиринты, погружаясь в мрак.

Лёша глядел на его спину. Скала. За этой спиной – только тьма. А впереди – ничего, кроме пути, по которому нельзя не идти.

Они шли долго. Катя уже почти не чувствовала ног. Каждое движение давалось с усилием, её маленькие ступни сбивались, царапались, заплетались в слишком длинных штанинах. Лёша видел, как она из последних сил держится за его руку. Он остановился, присел на корточки и попытался её поднять. Обнял, приподнял – и сразу понял: не получится. Не хватило сил. Катя была лёгкая, но Лёша – всё ещё ребёнок.

Громила оглянулся. Увидев их попытку, оскалился, не замедляя шаг. – Отстанете – тьма вас сожрёт, – рыкнул он и пошёл ещё быстрее.

Лёша быстро схватил Катю за руку, притянул к себе. – Потерпи ещё чуть-чуть, – прошептал он, сжав её ладошку. – Мы почти пришли. Правда.

Катя кивнула, сжав зубы.

– Давай поиграем? В догонялки. Надо его догнать, – предложила она, слабо улыбаясь, будто сама себя уговаривая. – Догонялки, – повторил Лёша. – Хорошо. Побежали.

Они снова побежали – сначала неловко, спотыкаясь, падая, поднимаясь. Их шаги отдавались эхом в пустых кишках Завода. Катя тяжело дышала, но не отпускала его руки. Она играла – как умела, как могла – чтобы не упасть. Чтобы не остановиться.

Лёша бежал, стиснув зубы. «Когда-нибудь… когда-нибудь я точно тебя унесу. Сам. Обещаю» – говорил он себе и сильнее сжимал её пальцы в своей ладони.

Наконец, они остановились у двери. Громила нащупал замок – странный, будто собранный из чужих частей, с кнопками, шестерёнками. Дверь медленно, со скрипом распахнулась.

– Заходите, – бросил он. – Теперь это ваш новый дом.

Он говорил без иронии. Без сочувствия. Без чего-либо. – Нянек у вас не будет. Никто сопли вытирать не станет. Там – умывальник. Там – спать. Всё.

Он ткнул пальцем в стороны, будто отмечая зоны в пустом пространстве. – Она должна была всему научить. Сбежать не получится. Даже не думайте. Сунетесь – и пропадёте. Навсегда.

Катя прижалась к Лёше. Он стоял прямо, хоть и внутри всё сжималось от тревоги.

Громила посмотрел на него сверху вниз, прищурился: – Ты, малец, не расслабляйся. Я скоро приду. За тобой. Жди.

Он шагнул назад, дверь закрылась с глухим звуком, как крышка гроба. Замок вновь щёлкнул, на этот раз – как приговор.

В комнате не было окон. Только стены, серые и неровные, словно недоделанные. Пол бетонный, местами потрескавшийся. Воздух – холодный и сухой, будто давно никто не дышал здесь по-настоящему.

Комната была больше, чем прежняя. Но не теплее.

Две кровати – массивные, с металлическими спинками, и матрасы, укрытые тонкими одеялами. Стол. Один стул. Шина, валявшаяся у стены. И какие-то обломки – железные прутья, сломанный пластик, коробка с ржавыми болтами.

Катя молча обвела комнату взглядом. Её глаза стали круглыми, как у куклы. Лёша сжал её плечо.

– Здесь тепло будет, – выдавил он. – Мы сами всё устроим. Главное – вместе.

Он подошёл к одной из кроватей, проверил: пружины скрипнули. Прочный. Он помог Кате забраться и укрыл её тонким одеялом, сам присел рядом, всё ещё не отпуская её руку.

– Спать, – сказал он. – А завтра… будем придумывать, что делать дальше.

Катя не ответила. Только кивнула.

Сквозь тишину комнаты всё ещё слышался глухой отголосок шагов – Громила уходил по лабиринтам Завода. И с каждым удаляющимся шагом внутри становилось только холоднее.

Катя не могла уснуть. Сидела, поджав под себя ноги, глядя в пустоту.

– Здесь страшно пахнет… – прошептала она, чуть дрожащим голосом.

Лёша не ответил сразу. Порывшись в узле с вещами, он достал флакон с розовой пеной. Маленький пузырёк казался тяжёлым и большим в её ладошках. Он открутил крышку – запах мгновенно наполнил пространство: сладкий, приторный, тёплый. Запах чистоты, запах "дома", каким они его знали. Запах Тёти.

Лёша слегка намочил угол подушки, вспенил каплю, а потом аккуратно вытер лишнее, чтобы не было сырости. Поднёс Кате.

– Вот. Так лучше?

Катя вдохнула, крепко прижала подушку к лицу. – Пахнет Тётей, – прошептала она и обняла подушку, как игрушку.

Она замолчала. Плакала ли она? Было непонятно. Глаза блестели, но слёзы не капали. Только дыхание стало тише и реже. Лёша сел рядом, начал медленно гладить её по голове – как это делала Тётя. Его движения были немного угловатыми, неуверенными. Но в них была забота. Катя уснула.

Лёша наклонился, поцеловал её в макушку, как видел однажды. Потом тихо убрал флакон, спрятал его под кроватью, завёрнутым в ткань.

Комната всё ещё была чужой. Но теперь в ней пахло по-другому.

Он поднялся и начал исследовать пространство. Не спеша, методично. Потрогал каждый угол, поднимал хлам, касался стен – будто знакомился. Как с новыми друзьями, которых не выбирал, но с которыми теперь надо жить.

Шина – тяжелее, чем казалась. Может пригодиться. Стол шатался.

Он не искал выхода. Он искал, где будет удобно защищать Катю, если вдруг что-то случится.

Сколько прошло времени – неясно. Света по-прежнему не было. Только тишина, хлам и слабый запах розовой пены, всё ещё оставшийся в комнате.

Лёша замёрз. Он поднялся и начал разминаться, как учила Тётя – медленно, глубоко дыша, разминая руки, плечи, спину. Это помогало. Тело согревалось, мысли становились чётче.

И тут – резкий скрип.

Дверь распахнулась. Без стука, без предупреждения. Лёша вздрогнул. Даже не успел повернуться, как услышал:

– Пошли.

В проёме стоял Громила. Всё такой же – как будто каменный. Только взгляд – злой, нетерпеливый. Лёша на секунду застыл, метаясь мыслями. «Будить Катю? Или нет? Вдруг испугается?»

– РЕЩЕ! – рявкнул Громила. Комната будто содрогнулась.

Выбора не было.

Он подошёл к Кате и осторожно потряс её за плечо. Она приоткрыла глаза, сонные, непонимающие.

– Я пошёл, – шепнул Лёша. – Меня отведут… походить. Я скоро вернусь. – Ты точно придёшь? – прошептала она, уже просыпаясь по-настоящему.

– Тётя приходила. И я приду. Всегда. «Чего бы мне это ни стоило», – добавил он про себя, уже отступая к двери.

Громила злился. Но ждал. И, словно удовлетворённый тем, что Лёша не заплакал, развернулся и пошёл по коридору. Лёша подбежал, стараясь идти быстро, не оглядываясь.

– Ну что, пошли. Проверим, насколько ты храбрый, – пробормотал Громила себе под нос.

Катя больше не спала. Она ждала.

Сначала сидела, глядя в темноту. Рукой пыталась нащупать куклу, с которой раньше спала, но её не оказалось рядом. Она искала её глазами, поднимала одеяло. Пусто. Её больше нет.

– Тётя, я куклу потеряла! – почти со слезами на глазах и с привкусом горькой микстуры выдавила она.

Потом – прыгнула с кровати. Стало одиноко.

Но страх понемногу отступал, превращаясь в странную, упрямую решимость.

Она стала играть с шиной. Не смогла поднять. Пнула её, от обиды сказав: – Вот ты глупая шина, вот буду сильной как Лёша и кину тебя в стену!

Потом она притащила к умывальнику стул. Залезла, тяжело дыша, и впервые увидела своё отражение – настоящее. Не в воде, не в металлической поверхности, а в стекле.

Причёска растрепалась. Косички расплелись. Тётя говорила: «Даже в самом мрачном месте девочка должна быть красивой.»

Катя аккуратно расплела волосы. Начала заплетать заново. Пальцы путались. Не получалось. Но она не плакала. Снова и снова пробовала, напрягая руки, напрягая память. И, наконец – криво, неровно, но получилась одна косичка.

Она была счастлива. Сильно. И горда собой – очень.

И тут… снова дверь.

Открылась резко и так же резко закрылась. От неожиданности Катя упала со стула, больно ударившись. Но даже не обратила внимания. Она вскочила и побежала.

В дверях стоял Лёша.

Он не был похож на себя. Глаза тусклые. Лицо – опухшее. Взгляд в пол. Губа разбита, из носа текла кровь. Он стоял, шатаясь, будто даже не понимал, где он.

Стек на пол.

Катя испугалась. Сильно. Но вспомнила, как Тётя лечила их.

Она бросилась к узлу с вещами, вытащила одну из рубашек и принялась вытирать кровь с его лица. Быстро, как могла. Не плакала. Руки дрожали, но она всё делала правильно.

Лёша молчал. Просто смотрел на неё. В его взгляде снова появлялся свет.

Катя гладила его по плечу. Как он её.

А потом всё повторилось.

Страх. Боль. Шок. Дверь. Ночь. Ожидание. Удары. Одежда в крови. Один стул. Один стол. Холод. Одна косичка, которая получалась всё лучше.

И так – днями. Неделями. Годами.

Глава 3 Проклятый

Дни после того, как Тётя "представила" их Громиле, слились для Лёши в один долгий кошмар. Годы шли. Они жили вместе, мир вокруг них разделился. Днём каждого забирали для своих "уроков", и они не пересекались. Только глубокой ночью в их комнате наступала хрупкая тишина. Это было единственное время, когда брат и сестра могли говорить, делиться тем, что им не давало спать.

Катя перебирала пальцами потрёпанную медицинскую схему.

– Мне сегодня показывал Доктор, как кровь сворачивается, – тихо произнесла она. – И почему у одних раны затягиваются, а у других гноятся. Всё дело в… иммунитете.

Лёша хмыкнул, рассматривая свои забинтованные костяшки.

– А Громила говорит, главное, чтобы зубы крепкие были. И удар. Иммунитет от удара не спасёт.

Катя посмотрела на него серьёзным взглядом.

– От ножа тоже. Но Доктор говорит, что можно всё исправить, если знать, куда резать.

– Лёша, – подскочив, она повернулась к нему. – Я вот никак не пойму… Доктор – это потому что он лечит.

Лёха внимательно слушал. – Ну да, Кать. Доктор он и есть Доктор.

– А почему тогда Громила – это Громила? – Катя нахмурилась ещё сильнее, её детская логика спотыкалась об это прозвище. – Он же не громит ничего, хотя громит, конечно, как и все другие громилы, но чаще только орёт и драться любит.

Лёша встал, потянулся, словно маленький хищник, и посмотрел на сестру с видом бывалого знатока.

– Потому что, Кать, – из всех громил, что я знаю здесь, он самый большой Громила.

Катя задумалась, потом медленно кивнула. В этом, пожалуй, был смысл. Если кто-то самый большой в чём-то, то он и есть это что-то.

Она придвинулась ближе, её голос стал почти шёпотом. – Лёша… как думаешь, она нас совсем забыла? Тётя?

Лёша сжал губы. Он всегда становился жёстче, когда речь заходила о ней.

– Забыла. Конечно, забыла. Кто ж не забывает то, что выкинул? – Но… она ведь как-то сказала, что вернётся. – Люди много чего говорят. Особенно когда хотят, чтобы от них отстали.

Молчание.

– А что там, за стеной? – спросила Катя спустя время.

Лёша представил себе то, что видел сам, пробираясь по улицам, но приукрасил для неё.

– Там… там много домов. И не такие грязные. И, наверное, еды больше. Мне один раз показали конфету. Огромную. – Он расставил руки широко, показывая размеры.

– Правда? – в её голосе промелькнул интерес. – А что такое конфета?

Лёша замялся. Он сам не знал точно, что это такое. Слово "шоколад" он слышал пару раз, когда подслушивал разговор Громилы по телефону – тот что-то говорил о "шоколадных конфетах". Вот и предположил.

– Правда, – ответил он уверенно, пытаясь представить себе вкус. – Это… что-то очень вкусное. Большое и сладкое.

– Мы однажды… выберемся. И съедим самую огромную конфету.

Сам он не мечтал об этом, ему было всё равно. Он говорил это, потому что сестра хотела это услышать, и это было для него важнее всего.

Катя прижалась к нему. – Я боюсь, Лёша.

– Я знаю, – прошептал он, обнимая её. – Я тоже. Но мы здесь. Вместе. И так будет всегда.

Именно в эти мгновения, когда их детские, искалеченные души обнажались друг перед другом, они находили силы дышать в этом аду.

Но с каждой ночью их разговоры о пройденном обучении становились всё короче, реже. Вместо рассказов о дне, Лёша, стиснув зубы, что-то упорно записывал в свою тетрадь, цифры и схемы, вечно что-то считал. Он становился жёстче, словно облицованный гранитом, но с сестрой старался быть сдержанно мягким, насколько это вообще было возможно. Катя же, дрожащими пальцами обхватив колени, училась контролировать свои эмоции, сжимать их внутри, как того требовали новые правила.