Akat Katser Ракель

Глава 2

Рассказ от лиц: Виана / Автор

«Тебе позволено дышать, пока ты приносишь пользу. Всё остальное — самодеятельность, подлежащая стерилизации.»

Утренняя сирена снова вырвала меня из сна. Всё как всегда — металлический вой и та же фраза, звучащая на весь Люмер:

«Внимание, граждане города Люмер. Требуется немедленно покинуть зоны отдыха и приступить к выполнению своих обязанностей.»

После ужина, на котором отец объявил о переезде, в доме воцарилась тишина. Каждый замкнулся в себе. Отец с утра был дома. Сидел на кухне, смотрел новости. Я слышала их из своей комнаты: всё как обычно — почти только о Люмере. Будто мира за пределами трёх городов вовсе не существует. Люмер, Ревикс, Фиксвелл — всё, что звучало с экрана. На этот раз сообщили, что Люмер обогнал Ревикс по уровню развития медицины, но всё ещё отстаёт по уровню заработной платы. Репортёр сказал это с натянутой гордостью — казалось, он и сам родом из Ревикса.

Затем начался сюжет о самом Ревиксе. Ведущий объявил, что город приглашает лучших медиков на переезд, обещая высокие зарплаты и больше возможностей. Он даже процитировал слова главы города:

«Если ты нужен — тебя ждут в Ревиксе. Остальные — оставайтесь в молчании.»

Отец недовольно хмыкнул и что-то пробормотал себе под нос. После этого заговорили о Фиксвелле. Его редко упоминают, но если и говорят — то исключительно в положительном ключе. Глава города уверял, что ситуация стабильна. Медицина, по его словам, слаба, зато точные науки развиваются стремительно. Открываются новые академии, учреждения, школы. Всё — для математиков и физиков.

«Мы приглашаем специалистов из Люмера и Ревикса. Если вы владеете точными науками — Фиксвелл ждёт вас. Высокая оплата. Работа по приоритетным задачам государства.»

Эти слова прозвучали в эфире чётко, но в них было что-то настораживающее, как будто ум — это единственный билет в город, а если ты не образован — даже не пытайся туда сунуться. Затем ведущий объявил, что блок новостей от Ревикса и Фиксвелла завершён. Осталась одна последняя новость — для всех трёх городов. С особой торжественностью он сообщил:

— Начато производство новых высококалорийных батончиков, предназначенных специально для подростков. Один такой батончик способен заменить полноценный приём пищи. Над разработкой работали специалисты из города Фиксвелл.

Затем добавил, что батончики уже поступили на прилавки и доступны во всех городах. Почему они были рассчитаны именно на подростков — он не объяснил. Но в его голосе звучало такое воодушевление, будто речь шла о революционном прорыве в науке — не меньше, чем о лекарстве от смерти. После этого он продолжил:

— На этом новости дня завершены. А теперь — рубрика: как выбрать правильный нож для идеального блюда.

Я ничего не видела, но ясно представила, как на экране появился человек с натянутой улыбкой и сверкающим ножом в руках. Раздался щелчок. Отец выключил телевизор. Сразу после этого, я услышала, как в коридоре мама громко поставила сумки на пол. Мы уезжаем. Сегодня. Все мои вещи она собрала сама. Я особо не держалась ни за что. Всё было чужим, временным. Разве что та книга о шахматах — единственное, к чему я тянулась сама. Я положила её в рюкзак, рядом — пару футболок и упаковки таблеток.

Перед тем как выйти, я мельком взглянула на себя в зеркало. Светлые волосы спутались, бледная кожа, тёмные круги под глазами. Я выглядела так, как и чувствовала себя: измотанной и уставшей. Собрать себя в кулак — не про внешность. Главное — не забыть всё снова.

Я вышла в коридор — и остановилась возле гостиной. Сама не поняла зачем. Просто ноги не позволили идти дальше. Портрет Ноура всё так же висел на стене. Он смотрел на меня — в упор. Мне вдруг показалось, что он говорит мне: «Ты справишься». Голос не был громким, даже не был настоящим. Просто что-то внутри отозвалось. Наверное, это галлюцинации от таблеток, а может, я просто начала сходить с ума от этих бесконечных дней дома. Я чуть дольше, чем нужно, постояла у двери, а потом глубоко вдохнула и пошла к выходу.

Теперь — в Ревикс. Куда-то, где меня ещё меньше, чем здесь. Мама стояла неподвижно, глядя в сторону кухни, где сидел отец. Он не смотрел на неё — просто что-то записывал в блокнот, сидя в своём привычном положении: нога на ногу. Я подошла и встала рядом с ней. Отец напряжённо выдохнул, затем медленно поднялся. Подошёл к нам. Его взгляд скользнул по мне — не в глаза, а на подвеску на моей шее. Он на мгновение задержался на ней, будто что-то проверяя, и чуть заметно кивнул самому себе.

— Не пишите мне письма, — сказал он. — Считайте, что я погиб. Меня больше не существует для вас.

Мама не отреагировала, просто продолжала молча смотреть сквозь него.

— Виана, ты пойдёшь в колледж. Пойдёшь на медицину.

Я кивнула. Мне было всё равно. Я даже не помнила, когда в последний раз училась и что мне действительно нравилось. Если он сказал — медицина, значит, так тому и быть. Наверное, раньше я училась в школе, раз меня вообще могут взять в колледж. Отец перевёл взгляд на маму на секунду задержался — и холодно положил ей руку на плечо.

— Ты сама распорядишься своей жизнью. Найдёшь работу. Ну, наверное… в каком-нибудь ларьке.

Последнюю фразу он произнёс с едва заметной усмешкой — сухой, обидной. Намёк был ясен: о прежней роскоши можно забыть. Он убрал руку с её плеча и без эмоций открыл входную дверь.

— Уходите, и не возвращайтесь. У вас начинается новая, самостоятельная жизнь.

Мама резко схватила сумки и, проходя мимо, ударила его плечом. Словно случайно — но я знала, что это была далеко неслучайность. Я пошла следом за ней. За нашими спинами с глухим, тяжелым звуком захлопнулась дверь. Хоть отец и не стал мне по-настоящему близким за всё время, которое я помню, — мне всё равно было обидно. Обидно не из-за постоянных ссор с мамой или холода в его голосе, а потому что он даже не попытался объясниться. Он не ушёл — он выгнал нас. Более того, он сам велел нам запомнить: для нас его больше не существует. Ни писем, ни звонков, ни даже права вспоминать. Он просто заставил нас забыть, что он существовал.

Выйдя на улицу впервые за долгое время, я вдруг ощутила непреодолимое желание вернуться обратно. Дом, который изнутри ещё казался живым, снаружи выглядел иначе — мёртвым. Потрескавшийся фасад, облезшие стены, ржавая арматура, торчащая из бетона, — всё это говорило лишь об одном: здание доживает свои последние дни. Как и всё в этом городе. Погода была, как обычно, серой. Солнце не пробивалось сквозь плотный слой облаков — если оно вообще ещё существовало.

Сегодня единственный день отдыха, когда сирены замолкали до наступления ночи. Но тишина не приносила покоя, она просто делала всё вокруг ещё более гнетущим.

Неподалёку от нашего подъезда — старая детская площадка. Качели, облезшие, с цепями, обмотанными ржавчиной, раскачивались сами по себе от ветра. Горка, покрытая трещинами, напоминала спину изломанного зверя из старой книги по биологии, которую я нашла на своей книжной полке. Здесь уже давно не было детей. Лишь подростки. Парни сидели на скамейке, кто-то прямо на перилах. В руках — бутылки из тёмного стекла, запах алкоголя чувствовался даже с расстояния. Разговоры были громкими, с матами, сдавленными смешками. У некоторых — свежие раны: перевязанные руки, ссадины, порезы. Один парень сидел с пластырем под глазом, другой — с окровавленным бинтом на шее. Трое носили маски — чёрные, закрывающие рот.

В какой-то момент один из парней, высокий, с бутылкой в руке, резко поднялся. Его движения были нервными, рваными. Он направился к другому — низкому, с обритыми висками. Говорил что-то сквозь стиснутые зубы. Я не услышала слов. Но по интонации всё было понятно. Парень с бутылкой замер на секунду, потом — почти незаметно — вытащил из кармана маленький, блестящий нож. Его пальцы сжали рукоятку привычно, уверенно. Остальные только замолкли — будто ждали. И в эту секунду мне показалось, что я больше не в городе людей. Я — в клетке, где звери забыли, что когда-то были детьми.

Высокий парень с взъерошенными волосами и перекошенным от ярости лицом отбросил пустую бутылку. Стекло разлетелось на осколки. Он схватил низкорослого за футболку и, будто куклу, дёрнул на себя, поднимая над землёй.

— Предать нас решил? — прорычал он. — В Фиксвелл собрался? Математиком стать захотел, тварь?

Парень с короткой стрижкой дышал часто, но страх прятал до последнего.

— Меня не интересуют игры, которые ещё устроит Манус. Я уеду. Я не хочу больше жить так, как вы.

Высокий резко провёл ножом по его щеке, будто чертил границу между «был» и «больше не с нами». Затем — пинок в живот. Парень упал, стиснув лицо, прижав ладонь к окровавленной щеке, словно хотел стереть не боль — а позор.

— Ублюдок, — заорал высокий. — Думаешь, вырвешься? Манус уже в твоей крови.

Он снова шагнул вперёд, но другой подросток в маске, с быстрыми руками, подхватил его под локти, дёрнул назад.

— Ты идиот? Тебя самого сольют, если узнают. — прошипел он. — Манус не простит, если узнает, что мы кричим его имя на улице.

— Мне плевать, — рвал руки высокий. — Он собирается предать нас. За это он долго не протянет.

Парень на песке закашлялся, но выдавил:

— Я сбегу. Хоть через канализацию, хоть под грузовиком. Лучше там, чем здесь.

Раздался голос третьего — чуть гнусавый, усталый, пьяный, будто исходящий не от человека, а от самой скамейки, на которую он опирался с бутылкой в руке:

— Ты не уйдёшь. Тебе даже шестнадцати нет, куда ты побежишь, умник? В Фиксвелл? Может быть, в Ревикс? — Он сделал глоток. — Там тебя сожрёт Ракель. Думаешь, он не в доле с Манусом? Это один треугольник, где бы ты ни оказался — ты всё равно вернёшься к одной из трёх вершин.

Он поднял руку и медленно показал пальцами угол за углом, как будто рисовал этот треугольник в воздухе.

— Люмер. Ревикс. Фиксвелл. Они все играют одну партию, а ты — всего лишь фигура. После взрыва тебя даже в Ракель не перенаправили, как других солдат. Ты не важен в Манусе, ты никому не нужен, с твоей жизнью быстро расправятся.

Все замолчали и осталось только дыхание, в которой исчезали мечты о побеге, и сгустившийся над районом сумрак будто сжался сильнее, как петля, которая медленно, но уверенно находит своё горло.

Участники Чёрной Сети в Люмере называли это просто: Манус. Не «сеть», не «организация», не «власть» — Рука. И это название прижилось не случайно. Потому что рука в этом городе означала не помощь, а действие.

Манус не лечил — оперировал. Не заботился — перекраивал. Те, кто носили белые халаты, уже давно не спасали людей, они проводили процедуры, вырезали, вживляли, подменяли, продавали. Как хирурги без пациентов. Как механики — в телах. Старики шептали, что ещё когда существовало время эмблемой Люмера, Ревикса и Фиксвелла был глаз в ладони, а в зрачке — волна, изображающая синусоиду — символ тотально наблюдения, контроля и иллюзией порядка, вытянутой до бесконечности. Но со временем глаз исчез. Волна — растворилась. Осталась только рука. Та, что держит. Та, что ломает. Та, что действует.

В латыни слово manus значило не только «руку», но и власть — полную, бесповоротную. Как во времена Древнего Рима, где «манус» означала право мужа распоряжаться судьбой жены. Сеть Манус распоряжается судьбами подростков. Без вопросов. Без имён. Зато с иллюзией выбора.

Сама сеть города Люмер, как бы это ни скрывалось официальными источниками, работала на Ракель — город, куда уходила большая часть внутренних поставок, особенно тех, о которых не писали в газетах. Именно туда стекались отлаженные каналы сбыта: то, что в иных странах называли бы преступной анатомией, в Люмере и Ревиксе именовалось медицинской квалификацией. Здесь ценили хирургов — не за спасённые жизни, а за точность руки, за умение извлекать органы так, чтобы их можно было продать или использовать в дальнейшем для исследований. Те, кто отказывался сотрудничать с чёрной сетью, продолжали работать в государственных больницах, но уже как низший медицинский персонал. Их не увольняли, но и не платили достаточно. Их существование игнорировалось прессой. Зарплаты были мизерными, условия — отжившими, перспективы — мертвыми. Манус — система, хоть и суровая, — уважала труд. Неважно, служишь ты сети или работаешь на госбольницу: если ты выполняешь свою функцию, ты гражданин. Если нет — ты пустое место. В Люмере, где контроль стоял выше сочувствия, карта гражданина не выдавалась тем, кто не трудился вовсе. Даже твоя дата рождения становилась вторичной по сравнению с твоим вкладом.

В Ревиксе дела обстояли иначе. Тамошняя сеть была жёстче, но равнодушнее. Безработица не каралась напрямую — глава Ракеля не вмешивался в частную жизнь тех, кто был бесполезен. Он ценил только преданность системе и строго наблюдал лишь за теми, кто приносил ему выгоду. Основная цель обеих сетей — не власть ради власти, а деньги. Деньги, заработанные не на налогах и торговле, а на вещах куда глубже: нелегальный оборот наркотиков, контракты на убийства, продажа органов, шантаж. Финансовый поток чаще всего шёл из Фиксвелла — города, что не пачкал руки напрямую, но ловко управлял чужими. Там правила не сеть, а Институт Унда. Почти призрачная структура, скрытая за фасадами научных лабораторий и учебных заведений. Фиксвелл жаждал не власти и не грязи — а знания. Но знания требуют финансирования. И получал он их хитрее других: не торговлей, а взломами, теневыми транзакциями, хакерскими атаками на небольшие банки в третьестепенных провинциях. Никогда не лезли в столичные фонды — слишком рискованно. Они крали из-за границ своей Триады.

Ревикс и Люмер делали ставку на подростков не случайно. Ими легче управлять. В отличие от взрослых, у которых уже сформированы личные границы и понимание собственных интересов, подростки — гибкие, податливые, внушаемые. Они ещё не до конца верят, что имеют право на выбор. Особенно в таких сферах, как медицина: те, кто отказывались участвовать в теневых делах, могли оставаться на обычной работе — по закону, по праву. Но таких было немного. Ведь если ты не в сети — ты не имеешь веса. Города не контролировали всех. Лишь тех, кто стал частью структуры. Тех, кто вошёл в игру.

Преступность в Ревиксе и Люмере была повсеместной — от уличных драк до серьёзных исчезновений. Мелкие правонарушения формально отслеживались городской полицией — по указке сверху. Но серьёзные дела, связанные с самой сетью — убийства, поставки, манипуляции — скрывались тщательно. Милиция либо закрывала глаза, либо молчала за деньги. Причём сумма за молчание, как правило, превышала их годовую зарплату.

Подростки, действующие от имени сети, редко появлялись на улице без необходимости. А тем более — не называли себя вслух. Их рабочие будни, которые так же хорошо оплачивались, проходили либо внутри скрытых тренировочных центров, либо в заброшенных районах, вдали от чужих глаз. Встречи, передача заданий — всё происходило в тени.

Кроме официальных сетей, улицы были заполнены и неформальными группировками — само созданными бандами подростков, которые держали свои районы. Без миссии, без идеологии, но с голодом — по смыслу, по власти, по крови. Они искали принадлежность. Кто-то — в наркотиках. Кто-то — в драках. Кто-то — просто в иллюзии, что есть «братство», которое не предаст. Что есть хоть какая-то сила, ради которой стоит просыпаться в этом городе.

Некоторые подростки искренне верили, что быть частью чёрной сети — это достижение. Что это шаг в бессмертие. Что ты становишься неуязвимым — умеешь исчезать в темноте, двигаться бесшумно, убивать быстро. Они смотрели на это как на искусство. Как на путь силы. Иные — с завистью — пытались узнать, как вступить. А те, кто уже стал частью сети, но давно не верил в ценность жизни, нередко принимали таких с лёгкостью. Тем самым они заключали для новичков сделку с дьяволом — сделку без возврата.

Уйти по собственной воле было невозможно. Сеть не отпускала. Только если тело начинало подводить — возраст, болезнь, истощение — тогда могли отпустить. И то не из милости, а потому, что человек стал бесполезен. Подростки же — быстрые, полные энергии, ещё не привыкшие думать о себе как о чём-то ценном — были идеальным материалом. Они не знали предела боли. И не умели сказать «нет». Некоторые шли туда ради денег. Другие — ради власти. Были и те, кто просто жаждал причинять боль — таким сеть только радовалась. Но все, кто однажды перешагнули порог, оставались внутри навсегда. Потому что сеть не терпела предательства. Если кто-то осмеливался уйти, считая, что всё это было ошибкой — его начинали преследовать. И не закон, а те же подростки. Или уже повзрослевшие бойцы, которые когда-то тоже мечтали о свободе — но давно перестали мечтать вообще. По приказу руководства они делали всё, чтобы разрушить жизнь беглеца.

Тех, предателей, кто хотел жить — убивали.

Тех, кто хотел умереть, — раз за разом заставляли дышать.

Их боль — становилась наказанием. Их близкие — становились жертвами. Сеть знала, как ударить так, чтобы не осталось даже желания молчать. Они делали всё, чтобы те, кто предал сеть, в итоге сами просили вернуться обратно. Не из желания, а из безысходности. Им не оставляли жизни вне — только страх, одиночество и постоянную угрозу. А когда они возвращались, если возвращались, — сеть принимала их, но уже не как раньше. Теперь для них начиналось настоящее. Тренировки становились жестче. Без перерывов, без пощады. Задания — тяжелее, опаснее, глубже по рангу. Всё, что ломало психику, проверяло тело, проверяло предел. Они больше не были просто бойцами — они становились живыми напоминаниями остальным. Напоминаниями о том, что сеть не прощает. Прощение было ловушкой. Возвращение — приговором.

Сеть предавали не только подростки. Иногда — те, кто казался незаметным: обычные покупатели. Люди, что брали органы, наркотики, холодное оружие. Те, кто платил — до поры. А потом пытался отвернуться. Сбежать с товаром. Обмануть. Не заплатить. Перехитрить тех, кто привык резать, а не торговаться. Таких всегда находили и убивали не ради мести — ради демонстрации. Не шумно, без лишней крови, но так, чтобы человек страдал. Долго, сознательно. С осознанием того, что предательство Сети невозможно.

Вокзал в Люмере не уступал городу по уровню ужаса — он был его продолжением, последним штрихом в общей картине гнили и упадка. Дома неподалёку выглядели так, будто давно вымерли вместе с теми, кто в них жил: осыпавшиеся стены, выбитые окна, крыши, скрюченные под собственным весом. Ни намёка на уход, ни признака обновления. На бетонных заборах — граффити. Часть была бессмысленно агрессивной, часть — пугающе честной. Повсюду повторялся один и тот же знак: ладонь с шестью пальцами, буквой "М" в центре. Манус. Рука, которой город держит своих людей. Иногда недалеко от символов оставляли надписи.

«Мне жаль, что ты ещё дышишь.»

«Треугольник не отпустит.»

«Назад пути нет — только вниз.»

У входа, прямо на ступеньках, сидели двое старых наркоманов. Хотя, возможно, они были вовсе не старыми — просто измученными временем и дозами. Их лица покрывала пыль, глаза были как мутные линзы — сквозь них смотрели не на людей, а на призраков. На таких, как Виана с матерью. На тех, кто осмелился уезжать. Они не ругались, не кричали, не дрались. Только курили, прожигая взглядом каждого проходящего мимо.

На входе на вокзал особого контроля не было. Ты мог спокойно пронести нож, наркотики, даже оружие — главное, чтобы у тебя была карта. Проверка личности работала не на безопасность, а на принадлежность. Люмер не заботился о преступлениях, он заботился о границах.

На проверке мама Вианы молча протянула две карты. Первая — синим блеском — «Гражданин города Люмер». Вторая — чёрная, матовая, с металлическим отливом: «Почётный гражданин города Люмер».

— Мама, ты когда-то работала?

— Да. В медицине.

Ответ был быстрым, неуверенным, будто она хотела поскорее от него отвернуться. Виана уловила неуверенность — но не стала копать. Такие карты выдавали с двенадцати лет. Если ты учишься в школе, суворовском училище или — неофициально — состоишь в чёрной сети, ты её получаешь. После окончания обучения, если ты решаешь «не быть частью Люмера», карта аннулируется. Безработным не полагалась личность. А без личности ты не можешь ни купить билет, ни выйти за границу города. Ты просто не существуешь.

Поезд был плацкартным и мрачным, как и всё в этой части города — холодный металл, тусклый свет, пыльные окна, сквозь которые не видно ничего, кроме серости. Пока Виана с мамой двигались вдоль перрона, они заметили, как в соседний вагон один за другим заходили подростки — десятки, почти сотня. Шли молча, с опущенными головами, будто шли не в поезд, а на суд. Сцена напоминала ту, что Виана наблюдала на детской площадке — только теперь всё происходило не в подворотне, а на глазах у вокзала, открыто, нагло. Некоторые из подростков были в чёрных масках, скрывавших нижнюю часть лица. У других — бинты на скулах, руках, висках. Почти у всех — следы недавних схваток. Их взгляды не были пустыми — наоборот, полными агрессии, такой, что хотелось отвести глаза от чужой ярости, пронзающей насквозь.

Все были одеты почти одинаково: чёрное, серое, иногда белое — ни одной яркой детали, ничего, что могло бы выделить. У некоторых на поясе, прикрытый длинной футболкой или кофтой, поблёскивал нож — острый, рабочий, не для красоты. Они двигались чётко, будто тренировались годами. И всё же между ними не было дружбы, было напряжение, внутреннее соперничество, затаённое чувство, что, если что-то случится — каждый сам за себя. И никто не собирался останавливать их. Ни проводник, ни контролёры, ни прохожие. Потому что все знали: у таких — есть задача и право быть теми, кем они стали. Пусть и не по закону, но по приказу сверху.

Поезд, в который сели Виана с матерью, направлялся в Ревикс. Чуть поодаль стоял ещё один состав — с табличкой «Фиксвелл». Туда шли другие: молодые, сосредоточенные, но не столь мрачные, как те, что ступали в вагоны Ревикса. Все они были одеты в тёмные, неброские цвета, как будто подчинялись негласному дресс-коду этих городов. Некоторые шли, не поднимая глаз от книг, кто-то что-то записывал в блокнотах — внимательные, собранные, как будто каждое их движение уже было частью экзамена. Фиксвелл знал, кого привлекать: точные умы, холодные головы, способные к расчёту. Эти подростки шли не в бой, а в лаборатории, в вычисления и формулы, в аналитические центры, где душу заменяли алгоритмы.

На вокзале в Люмере стояли и другие — прибывшие. Медики. Те, кто ехал именно сюда, в гнилую, глухую плоть Люмера. Многие были в обычных медицинских масках, словно даже в дороге не позволяли себе расслабиться. Этих не встречали цветами. Эти приезжали не лечить — а собирать. Ткани, органы, жизнь в разрезе. Им было всё равно, кто пациент — главное, чтобы совместимость подходила и платёж был внесён. Поток органов, добытых в Люмере, шёл не только в Ревикс — Фиксвелл тоже участвовал. Но действовал иначе. Гораздо умнее. Оттуда всё отправлялось не напрямую, а через тайные пункты, скрытые от глаз чужаков. Они делали всё, чтобы жители внешних, «цивилизованных» городов не знали о существовании Триады вовсе. Чтобы не тревожили столичную полицию, чтобы их мир продолжал верить, что за пределами границ — лишь серые пятна на карте. А на деле там кипела чёрная экономика: хирургия без лиц, перевозки без деклараций, деньги без следов. Всё — чтобы удерживать баланс внутри треугольника. И каждый в этой системе знал: если сломается одна грань — треугольник станет лезвием.

С каждой минутой внутри росло одно единственное желание — вернуться домой. И пусть Люмер — город, где всё давно сгнило изнутри, но он хотя бы был мне знаком. Соседний плацкарт забит подростками, от которых бросает в дрожь одним только взглядом. И всё же не меньше пугающих людей оказалось в нашем вагоне. Многие из молодых пассажиров были покрыты татуировками. Они старались не выставлять их напоказ, но рукава не всегда скрывали чернильные фразы или странные символы, выглядывающие из-под ткани. Запах в вагоне был отвратительным: смесь дешёвых сигарет, разлитого спирта и какой-то старой пыли, въевшейся в сиденья. Сами кушетки были ободраны, местами порваны. В углу моей кто-то когда-то вырезал ножом надпись: «Добро пожаловать в Ревикс». Под ней — грубый рисунок: глаз, пустой, без зрачка, просто чёрная дырка.