Полная версия:
Ада Огнева Забытые
- + Увеличить шрифт
- - Уменьшить шрифт
— Света, — позвала я. — Садись со мной. Не стой.
Она посмотрела на меня. Немного удивилась. Потом — как будто с усилием, как будто это было не в её привычке, отодвинула стул напротив меня и села.
Мы молчали пару минут. Она пила компот. Я доедала картошку.
В кухне было тихо, не считая радио.
Света вздохнула тихо, почти не слышно. Поправила волосы за ухом.
— Ты когда в последний раз с мамой разговаривала? — спросила она вдруг, не поднимая глаз. — Ну, звонила или встречалась там.
Я замерла на секунду. Неожиданно.
Вроде бы ничего особенного — обычный женский вопрос, из тех, что задают подруги за столом, вскользь, между тарелкой и чаем. Такой, который особо ничего не значит. Но я почувствовала, как у меня внутри что-то сжалось — быстро, коротко, как всегда, когда этот вопрос в моей жизни задают. Слишком рано для такого вопроса, слишком личный для обеих.
Я могла ответить как обычно. Машинально, привычно, мягко: «да недавно». Или: «давно не созванивались, заняты обе». Так я отвечала всю свою жизнь. Это была маленькая вежливая ложь, которая никого не задевала и никого не впускала внутрь.
Но я посмотрела на Свету — на её ссутуленную спину, на её тонкую косу, на её пальцы, белые на кружке, — и соврать у меня не получилось. Такие вопросы не задают просто так невзначай. Она не спросила какое у меня настроение и не начала обсуждать погоду за окном. Видимо, ей тоже есть чем поделиться, и если я сейчас закроюсь, то все останется как есть, она не продолжит, и её немой жест о помощи не получит поддержки. Ладно.
— У меня нет мамы, — тихо сказала я.
Света подняла глаза. Посмотрела на меня. В её взгляде я увидела все: неожиданность, стыд, безвыходность.
— Совсем? — спросила она меня также тихо.
— Совсем. Я из детдома. Мама отказалась в роддоме. Кто такой отец — не знаю. В графе прочерк.
Я сказала это без единой эмоции. Переболело. Я эту фразу за двадцать пять лет прокрутила в голове столько раз, что она у меня выходила уже без шероховатости, как отполированный камешек.
Но Света не опустила глаза. Она смотрела на меня и молчала, и от этого молчания мне стало не по себе — не от стыда, а от того, что её молчание было другим, чем у других. Внимательным, не из обычного вежливого, навязанного системой чувства сострадания, а искренним. Как будто она слушала не то, что я сказала, а то, что я под этими словами не сказала.
— И нет никого? — спросила она. — Ни тётки, ни бабушки, никого?
— Никого.
— А подруга? Хоть одна?
— Была. Раз в год пишет с днём рождения. Между нами произошло кое-что, и мы отдалились.
Света опустила глаза. Взяла свою кружку обеими руками, поднесла к губам. Сделала маленький глоток.
Поставила обратно.
— Лиз, — сказала она.
Голос у неё стал тише.
— Мне нужно было с кем-то поговорить, думала посидим тихонько, я расскажу о наболевшем, а тут так получилось, что я твоё прошлое задела. Прости меня. Ты хочешь уйти?
— Нет, все в порядке, не переживай. Ты же не знала. Расскажи, что случилось.
Она посмотрела на свои руки. Вытерла ладонь о ладонь — машинально, как будто у неё что-то было между пальцами, чего она не могла стереть. Потом положила их обе на стол.
— У меня, — начала она, — есть семья.
Замолчала.
Она не знала, как продолжить. Я видела по её лицу. Губы у неё чуть шевельнулись, но звука не вышло. Она начала заново.
— Есть мама, — сказала она. — Есть папа. Был брат младший.
Она сглотнула. Голос сел.
— То есть — он есть. Он живой. Я неправильно сказала. Он живой. Извини, я всегда так оговариваюсь, когда говорю про него. Будто я его уже…
Она не закончила. Провела рукой по лицу, вытерла ладонью подбородок, хотя вытирать там было нечего.
Я не перебивала.
Я поняла — сейчас не время говорить. Сейчас надо, чтобы кто-то просто сидел напротив и слушал, и не уводил глаз, и не задавал лишних вопросов.
— Его зовут Максим, — сказала она наконец. — Ему восемнадцать. Ну, вот сейчас восемнадцать, в декабре исполнилось. Он у меня младший. На четыре года. Когда я уходила из дома в училище, ему девять было. Я его помню именно таким — голенастый, тощий, с ушками, как у щенка. Читал много, всегда с книжкой ходил, даже за стол. Мама его ругала.
Она чуть улыбнулась — коротко, совсем чуть, и улыбка сразу ушла.
— Он сейчас в Новосибирске. В больнице. Почти три года уже.
Она сделала паузу — глубокую. Я услышала, как она вдохнула и задержала воздух на секунду дольше, чем надо, будто собираясь с силами.
— В коме.
Я не шевельнулась.
Она посмотрела на меня.
— Он живой, — повторила она, как будто ей важно было, чтобы я поняла это правильно. — Он дышит сам. Сердце бьётся. Глаза иногда открывает, смотрит в потолок. На голос реагирует, врачи говорят. Но не возвращается. Уже два года и девять месяцев не возвращается.
Я протянула руку через стол. Накрыла её ладонь своей — ту, что ближе. Её рука была холодная. Холоднее, чем моя. Она не убрала руку. Только сжала немного — едва-едва, как будто проверяя, настоящая ли я.
— Свет, — сказала я тихо. — Хочешь рассказать, что случилось?
Она долго не отвечала.
Я думала, что, может, и не ответит. Что, может, для неё рассказать сейчас — это уже слишком. Что одного «в коме» ей хватит, и что она хотела рассказать именно это.
Но она заговорила.
— Он в политех поступил, в Бийске. После школы. Жил в общежитии. Мы с ним созванивались через день. Он мне рассказывал про учёбу, про книжки, которые читал. Про то, что есть в общаге. Но про себя — ничего. Он никогда не жаловался. Никогда за всю жизнь. Он из тех, кто молчит.
Она посмотрела в окно. На тёмное стекло, где отражались мы обе и жёлтая лампа над столом.
— Его там травили. Старшие с курса. С первой недели. Мелочи сначала, потом не мелочи. Он нам не говорил. Никому не говорил. Мы узнали потом, у него дневник был, мы его открыли после. Эти старшие поймали его в душевой общаги. Пять человек. Сделали что-то такое, о чём он мне в дневнике только намёком написал — не словами, просто датой и одним словом: «всё». Всё. Потом мы только шрамы на спине увидели. Это они с ним сделали.
Она говорила спокойно. Только голос у неё стал тихий, как будто она тратила его по капле.
— Он продержался после этого всего неделю. А потом пришёл домой к маме. Поужинал с ней. Улыбался. Мы его давно таким не видели, обрадовались, что все наладилось у него. Посуду помог помыть. Сказал, что пойдёт к соседке, поможет ей с чем-то тяжелым.
Она замолчала.
Её пальцы под моей ладонью дрогнули.
— Он на крышу поднялся. У нас пятиэтажка с чердаком. Шестой этаж получается. Поднялся и прыгнул. Упал на клумбу, там землю только недавно перекопали, она была мягкая. Он пролежал там двадцать минут, пока бабка с третьего этажа не вышла выбросить мусор и не нашла. Двадцать минут с разбитой головой один. Зимой, без снега, на голой земле. Ему наверно очень холодно было там лежать одному.
Она подняла глаза. Посмотрела мне в лицо.
— Я этого ему простить не могу, — сказала она тихо. — Никогда. Я знаю, что это не он виноват. Я всё знаю, я к психологу ходила, я три года это в себе кручу. Но я не могу. Он меня не предупредил. Он меня не подождал. Он один это всё в себе нёс, и никого из нас не впустил, никого. Я с ним всю жизнь жила в одной квартире. Я его, блин, купала маленького, кормила с ложки. И он не пришёл ко мне. Ни разу. Он меня к себе не впустил.
Она замолчала. У неё задрожал подбородок — раз, коротко, она его сразу сжала.
— Извини, — сказала она через секунду. — Я сейчас соберусь.
— Не собирайся, — сказала я. — Не надо.
Она посмотрела на меня — долго.
— Ты первая, кто мне это сказал, — тихо. — За три года. Все мне говорят — соберись, Света. Держись, Света. Ты сильная, Света. А я не сильная. Я просто одна. Я это не за силу делаю. Мне просто некому плакать.
У меня у самой всё внутри пошло вниз, куда-то глубоко. Я сжала её руку крепче.
Мы сидели молча. Где-то капала вода из крана — медленно, размеренно. Я этот звук заметила только сейчас, как будто он появился в тот момент, когда мы обе замолчали.
— Он сейчас в клинике, — сказала она через минуту. Уже спокойнее. — В Новосибирске, платной. Государственная бы его давно выписала — там когда нет положительной динамики, пациентов переводят в хоспис или домой. Дома он не выжил бы и месяца, это я понимаю, не надо быть врачом, чтобы понимать. Оборудование нужно, медсёстры. Поэтому я плачу клинике, и прихожу туда, к его постели.
— Одна?
— Одна. Родители сломались. Мама через месяц слегла — инсульт, сейчас ходит с палкой, половина лица не работает. Папа запил. Сильно. В прошлом году они продали квартиру и уехали в деревню к папиной матери. Они к Максиму не ездят. Мама — физически не может. Папа — не хочет. Он его как бы похоронил, Лиз. Он его мёртвым для себя сделал, чтобы самому не умереть. Я его понимаю. Я его не осуждаю. Но к брату не ездит никто, кроме меня.
Её плечи дрогнули.
— Раз в три месяца я уезжаю на неделю. Сижу у него. Беру его за руку. Разговариваю. Врачи говорят, он слышит. Рассказываю — что в мире, что у нас. Про тебя расскажу, когда поеду в следующий раз. Он любит, когда новые люди. Даже начинает лучше реагировать. Мне иногда кажется, будто он ушёл куда-то внутрь себя, и дорогу обратно не помнит или найти не может.
Она слегка подвинула и на стуле.
— Я была на краю, мама с папой уже не родители, брат… Нина Павловна дала мне шанс. Как сейчас помню, я дома одна, брат в больнице, мама парализованная у тётки, папа пьёт. Работы не было. Мы с Ниной Павловной через общую знакомую пересеклись, она меня сюда привезла. Сказала: «Поживи. Поработай. Чтоб у тебя было занято тело, пока голова не успокоится.» Я приехала. Осталась. Она мне очень большую зарплату выделила. Говорит сейчас в долг, в потом разберемся как-нибудь. Двести тысяч, ты представляешь? Я за них клинику оплачиваю.
Она замолчала.
— Свет, — сказала я наконец, тихо. — Он очнётся.
Она не ответила, только кивнула.
— Спасибо тебе, и извини, что так вышло. Просто иногда это приходит волнами, обычно в комнате запираюсь, чтобы не мешать никому своей историей, а тебе как-то захотелось открыться.
— Все в порядке, правда. Если тебе нужно будет поговорить, приходи, я всегда выслушаю.
Она грустно улыбнулась и встала из-за стола мыть посуду.
Мне нужно было выйти на воздух. Я пошла в коридор. Надела куртку. Вышла на крыльцо.
На улице было холодно и темно.
Во дворе горели два прожектора — один у ангара, второй над воротами. Между ними — серая полоса. Снег падал мелко, тихо, без ветра, и я слышала, как он касается моего капюшона.
Я вышла на верхнюю ступеньку крыльца. Застегнула куртку доверху. Дышала.
Холод входил в лёгкие, и это было почти приятно — после кухни, после тяжелого разговора, после того, что я только что услышала. Я не могла сейчас быть в доме. Мне надо было постоять на ветру. Мне надо было, чтобы воздух меня проветрил.
Я сошла на нижнюю ступеньку. Прошла три шага по щебёнке во дворе. Остановилась.
Подняла глаза.
Гора стояла надо мной. Она была огромная.
Я не могла понять, почему её размер сейчас был другой, чем днём. Днём она была большой, но не такой. Днём она была горой. Сейчас, ночью, она была чем-то ещё. Чем-то, что занимает собой полнеба, что нависает, что дышит.
Верхушка её пряталась в облаках — я не видела её, только тёмное пятно, где должно было быть небо, и этого пятна не было. Там были облака, и за облаками — камень, и я это чувствовала, хотя не видела.
Я стояла и смотрела.
В голове моей медленно шло одно за другим.
Ак-Барс. Его тяжёлый жаркий язык. Его «я пришёл. Теперь ты не одна.» Его пещера, где он лижет ей ладони, ступни, шею — медленно, долго, пока она не перестаёт помнить, как её звали.
Света. Её брат на шестом этаже, двадцать минут на голой земле, два с половиной года в чужой клинике, где ему говорят «что в мире». Её «я здесь не живу, я здесь жду».
Я.
Я, у которой из родных — пустота. Я, которая сейчас стоит одна на крыльце в горах, в двух тысячах километрах от Москвы, и которая, если честно себе сказать, никому сегодня не нужна.
Ни одному живому человеку в этом мире я сегодня не нужна.
Это была страшная мысль. Но я её не прогнала. Я её впустила в себя целиком, и она во мне легла — тяжёлая, большая, как камень на дне моря.
Гора стояла надо мной. Чёрная. Молчащая. Спокойная.
Я стояла под ней. Белая. Молчащая. Одна.
Мы были похожи.
И тогда — очень тихо, очень медленно, — где-то далеко, со стороны горы, с самых верхних её снегов, я услышала.
Низкий звук. Протяжный. Что-то среднее между рыком и воем. Что-то среднее, на одной ноте, тянущееся долго и мягко обрывающееся.
Он был настолько тихий, что я могла его и не услышать.
Но я его услышала.
Я стояла, не шевелясь. У меня внутри что-то замерло — сердце, дыхание, и что-то глубже, то, что я раньше не чувствовала.
И в эту самую секунду — когда я стояла с закинутой к горе головой — я почувствовала на тыльной стороне моей руки, той, что висела вдоль бедра, что-то.
Холодное.
Мокрое.
Медленно проведённое по коже.
Как язык.
Меня схватила горячая, крепкая рука сзади и закрыла рот ладонью.
— Тихо, не кричи.
Глава 7
Я стояла, не шевелясь, с закинутой к горе головой. Рука висела вдоль бедра. На тыльной стороне кисти горело то место, где прошло холодное, мокрое, медленное.
До этого в моей голове не было ни одной мысли. Пусто, гулко, белым шумом. И в эту пустоту вошло одно слово: «пришёл».
Пришёл. За мной.
Мне нужно было его увидеть.
В ту же секунду, когда мой подбородок пошёл вниз, кто-то сзади, сильно, быстро, обхватил меня одной рукой за талию и второй зажал рот.
Я дёрнулась. Попыталась закричать в ладонь.
Красивый, мужской голос сказал мне прямо в ухо. Низкий, приглушённый, торопливый, почти виноватый:
— Тихо. Тихо, пожалуйста. Не кричи. Это собака. Это всего лишь собака, слышишь? Посмотри вниз. Собака. Не кричи.
Я перестала рваться. Дыхание у меня не шло, он всё ещё держал мой рот рукой, и я могла только выдыхать носом, часто, горячо, в его пальцы.
Я посмотрела вниз.
У моих ног стояла собака. Хаски. Крупный, серо-белый, с густой шерстью, торчащей на груди в разные стороны. Он смотрел на меня снизу вверх, спокойно, доброжелательно, с той самой мордой, какую делают собаки, когда не понимают, почему человек рядом с ними вдруг напрягается. Глаза у него были разные. Один — голубой, как лёд. Второй — тёмно-карий. Он чуть наклонил голову набок и стукнул хвостом по снегу. Один раз.
Тот, кто стоял за моей спиной, медленно убрал руку от моего рта.
Ладонь уходила неохотно. Он дал мне почувствовать, что я в безопасности, и только после этого отпустил. Кожа на моих губах осталась горячей на том месте, где лежали его пальцы.
Я повернулась и оттолкнула его резко, обеими руками, в грудь. Он отпустил легко, как будто ждал этого и не сопротивлялся. Сделал шаг назад.
Первое, что я увидела, — глаза. И это были не серые глаза из ночного кошмара, не жёлтые из сказки. Они были светлые, серо-зелёные.
Парень был высоким, плечи широкие, шея крепкая, это было видно даже через тёмную куртку и тёплый свитер под ней. Без шапки. Темно-русые волосы средней длины, подстриженные неаккуратно, как будто так было задумано, с одной прядью, упавшей на лоб над правой бровью. На скулах лёгкий розоватый след от мороза. Нос прямой, аккуратный. Рот, вот это я запомнила отдельно, рот был красивый, четкий, с той самой ленивой симметрией, как будто он в любой момент готов улыбнуться или показать свое недовольство. Линия губ выделяла их красивую форму, и они выглядели нарисованными.
Ему было лет двадцать пять. Может, двадцать восемь. Он выглядел примерно моего возраста, может чуть старше. И прямо сейчас он смотрел на меня с таким выражением, что мне стало его жаль.
Виноватое. Растерянное. И при этом такое, как будто он всю свою жизнь готовился смотреть именно на меня.
Он поднял обе руки ладонями ко мне. Жест «сдаюсь».
— Прости, — сказал он тихо, но торопливо. — Пожалуйста. Прости. Ты так смотрела на гору, отвлеклась, и Серый, он иногда тихо подкрадывается, я понял, что ты не заметила его, подумал, что сейчас закричишь, сама испугаешься и вокруг всех напугаешь. Я не хотел так. Поэтому и подбежал быстро со спины, и прижал тебя так к себе, наверно, ты меня еще больше испугалась. Я не подумал. Ты не сердишься?
Я стояла, прижав ладонь к собственному рту, ровно на том месте, где была его ладонь. Сердце стучало в ушах. Я дышала горлом, рывками.
— Кто ты? — выдохнула я.
Голос у меня сел, получилось хрипло.
— Никита.
Он опустил руки. Нарочно медленно, чтобы я видела каждое движение.
— Я геолог. Я живу здесь, на руднике, в пристройке у штольни, пятый месяц. Серый — мой приятель, он со мной гуляет иногда. Вот он.
Он посмотрел вниз, и собака, как будто по команде, которой не было, подошла к нему и села у его ноги. Прижалась боком.
Я посмотрела на собаку. Потом на него. Потом снова на собаку.
— Это ты? — спросила я.
Горло драло. Я прочистила его, сглотнула.
— Это ты стоял сегодня у поленницы? Следил за мной?
Он моргнул.
— Да… Это был я… но я…
— Ты следил за мной!
— Нет!
— А что ты делал?!
Он молчал секунду. Две. Смотрел мне в глаза. Не отводил взгляд, как ни одного мужчины в моей жизни не смотрели мне в глаза так долго, не отводя.
— Я собирался познакомиться, — сказал он наконец. — Я хотел познакомиться. Новенькие это всегда интересно. Мне про тебя рассказали, Борис Фёдорович, на планёрке. Я все ходил и думал, как это сделать. Видел тебя издалека. Ты мне показалась приятным человеком, — он опустил глаза, а потом снова поднял их, медленно, начиная с моих ног и останавливаясь на моем лице, жадно рассматривая каждую деталь. — Стоял, собирался с духом. Увидел тебя в окне, растерялся, отошёл. Через час пошёл второй раз. То же самое. Понял, что я уже полный идиот. Ушёл. Решил подождать, дать тебе освоиться, не напирать так, еще подумаешь, что я маньяк какой-то. А когда шел к Серому, тебя увидел. Одну. Ты смотрела на гору так, как смотрят люди, которым первый раз в горах плохо. Мне стало страшно, что ты в сугроб упадёшь. Я Серого послал, думал, он к тебе подойдёт, ты с ним поиграешь, а я аккуратно сбоку постою, чтобы ты меня не увидела. А Серый тебя лизнул. Ты чуть не упала на месте, понял, что испугалась от неожиданности. Я подбежал. Вот и всё.
Он замолчал.
Серый у его ноги тяжело вздохнул и лёг на снег. Положил морду на лапы. Посмотрел на меня укоризненно, как будто я задержала вечернюю ласку.
Я стояла посреди двора, в мороз, без шапки, с расстёгнутой до середины курткой, с колотящимся сердцем, и смотрела на молодого мужчину, который только что зажимал мне рот ладонью.
И, вот что самое смешное, мне было не страшно.
Мне было всё что угодно, кроме страха. Злость — да. Стыд за то, что я вздрогнула как курица. Растерянность, оттого, что я не понимала, что мне делать с человеком, который говорит «это я стоял у твоего окна» с таким лицом, как будто извиняется за всю свою жизнь.
Я откуда-то знала, ему можно верить.
Я это знала до того, как подумала.
— Постой, — сказала я. — Постой.
Я выдохнула. Глубоко. Посмотрела на небо, на гору, на снег, на Серого, на него.
— Имя. Ещё раз. Я не расслышала.
— Никита. Никита Серебрянников.
Я почти улыбнулась.
— Серьёзно?
— Серьёзно, — у него дрогнули углы рта.
— И ты геолог.
— Да, решил оправдать фамилию, — он улыбнулся.
Улыбка вышла идеальной, он как с обложки журнала.
Я покачала головой. У меня не укладывалось. Я два дня прожила в ожидании, что меня со всех сторон окружают чужие, опасные, режимные люди. А тут — парень с фамилией Серебрянников, геолог, стоит на снегу, извиняется и улыбается так, каких улыбок я в жизни не встречала.
— Нам нельзя с тобой разговаривать, — твердо сказала я, нахмурившись. — Мне рассказали о правилах.
Это прозвучало без грубости или агрессии. Это прозвучало как «я тебе напоминаю, вдруг ты забыл». Его улыбка начала исчезать.
— Знаю, — хмыкнул он. — Нина Павловна мне лично объясняла неделю назад, когда они только узнали о том, что ты скоро приедешь. Отдельная инструкция, мол, «к канцелярии не подходить даже близко, тем более к новенькой».
— И что, разве ты не должен следовать правилам?
— Должен, — он пожал плечами. — Но Нина Павловна сейчас у Бориса Фёдоровича в конторе, и она там застряла минимум на весь вечер, у них планёрка по недельному отчёту, они сейчас спорят, сколько породы списать. Я же только что оттуда. А свои не выдадут, мы же не в тюрьме, чтоб нас так контролировали, — он снова улыбнулся, но уже не так, как в первый раз, это была больше улыбка сквозь не самые приятные обстоятельства.
Он поднял руки ещё раз — но уже не «сдаюсь», а иначе, весело:
— Обещаю держать себя в руках.
Я смотрела на него и пыталась вернуть в себя ту злость, которая была минуту назад. Злость куда-то ушла. Её заменило что-то другое, я не знала, как это называется, и мне было страшно это чувствовать впервые в жизни в двадцать пять лет.
— Опусти руки, — улыбнулась я. — Ты не под арестом.
— Да? — Он опустил. — А по твоему взгляду казалось, что я тот еще бандит.
Я фыркнула. Сама не ожидала. Получилось коротко, смешно, и мне стало легче.
Серый, услышав мой смех, поднял голову. Посмотрел на меня с одобрением. Стукнул хвостом.
— Так ты — Лиза, да? — начал он, уже не так осторожно.
— Ой, прости. Да, ты прав, — в этот момент Серый громко фыркнул, привлекая к себе внимание. Совсем о нем забыли, а он тут сидит между прочим, ждёт, пока мы наговоримся. — Можно я?
Никита кивнул на собаку.
— Погладь, конечно, — сказал он. — Он за этим пришёл, вообще-то. Я просто так, как попутчик тут.
Я присела на корточки.
Серый встал, подошёл ко мне. Спокойно, деловито, как будто мы уже знали друг друга много лет. Я протянула руку, он ткнулся в неё носом, мокрым, холодным. Тем же носом, от которого у меня только что чуть не остановилось сердце.
Я провела ладонью по его голове, по ушам, по шее. Шерсть густая, мягкая, тёплая изнутри, с ледком на кончиках. Серый закрыл глаза. Подался лбом в мою руку.
— Он к тебе сразу пошёл, — сказал Никита тихо. — А он не ко всем идёт. У него характер.
— Он твой?
— Нет, он общий, рудничный, живёт у горы, будку ему туда перенесли, потому что он не хотел рядом с воротами, ему вначале будку туда поставили, у охраны. — Никита присел рядом со мной. — Он пришёл сюда года четыре назад. Никто не знает откуда. Его никто не привозил. Просто однажды утром охрана открыла ворота на смену, а он сидит там, прямо перел входом на базу. Серый, пушистый, с разными глазами. Худой. Они его пустили. Нина Павловна велела накормить. Он поел и уходить никуда и не собирался.
— Так и остался.
— Так и остался. Бумаг на него нет, прививки мы ему делаем через частного ветеринара, я сам возил его летом. Он никого не слушается, но ко всем по-хорошему. Лает только на чужих, а чужие у нас бывает раз в полгода. На тебя вот, не залаял.
— Странно, мне когда утром базу показывали, я будку не видела.
— Она не с внутренней стороны двора, поэтому и не видно, она за зданием, ближе к горе. Он именно в то место постоянно спать приходил, поэтому туда будку с мисками и перенесли.
Я посмотрела в его разные глаза.
— Серый, — сказала я ему шёпотом. — Серый, хороший, да?
И у меня в этот момент что-то развязалось внутри. Та лента, которой у меня было стянуто всё с аэропорта. Она расслабилась. И я только тут, присев на корточках на холодной щебёнке, рядом с собакой, поняла, как сильно я устала.
Я почувствовала, как у меня из глаза скатилась слеза. Одна. В темноте двора, где фонари не доставали, никто её не увидел.
Кроме Никиты.
Он молчал. Не говорил ни слова, не двигался. Сидел рядом, чуть позади, в полушаге. Смотрел.
Через минуту, тихо, не глядя на меня, как будто говорил не мне, а куда-то в снег, он сказал:
— Плакать можно. Серый никому не расскажет.
Я улыбнулась. Слеза у меня пошла вторая, сразу за ней.
— А ты?
— Я тем более, — и снова улыбнулся так, как не располагал меня к себе никто до него. Улыбка вышла теплой, заботливой, и его глаза, внимательно следившие за моими движениями, вынесли точный вердикт. Он мне понравился.
Мы просидели с Серым минут десять. Может, больше.
Мне стало совсем холодно, пальцы на ногах в сапогах затекли, щёки перестали гореть от смущения, и начали от мороза. Никита сидел рядом и молчал. Он просто был. Это была его главная характеристика, которую я успела запомнить за первые двадцать минут знакомства, он умел просто быть. Не заполнял тишину словами. Не торопился. Не требовал от меня никакой реакции. Сидел рядом в своей тёмной куртке, дышал паром в холодный воздух, и одного этого было достаточно.