Ада Огнева Примерочная для мажора

Глава 6

Юля

Понедельник в подвальном ателье «Стежок» пах сырым бетоном, дешевым чаем с сушеной мятой и перегретым машинным маслом. Вытяжка над раскройным столом натужно выла на одной низкой ноте. По жестяному подоконнику крошечного приямка под потолком барабанила серая ноябрьская морось. Мутная вода стекала тонкими ручейками по грязному стеклу, искажая силуэты спешащих к метро прохожих.

В подушечке указательного пальца привычно пульсировала старая мозоль. Я сидела за нашей промышленной машиной марки «Джуки», соседкой старой «Чайки», прижимая колено к рычагу подъема лапки. Под острую иглу номер сто десять полз плотный темно-синий деним рабочей куртки слесаря. Машина урчала сытым ровным басом.

Двести тысяч рублей аванса по контракту с модным домом «Северский» уже в девять утра перекочевали в пухлые руки Веры Семеновны. Хозяйка подвала пересчитала купюры дважды, облизав узкие губы, и выдала Рите расписку о погашении долга. Подвал был спасен. Станки, запасы полотна и фанерные столы оставались на своих местах. Но это спасение пахло кабалой, от которой у меня саднило под ребрами.

Рита сидела в углу на хромоногом табурете и перебирала деревянные катушки со старыми нитками.

— Вот увидишь, Юлька, он заявится с огромным букетом кремовых пионов, — ворковала подруга, вертя в пальцах пузатую бобину. — Мужчины с такими часами не приходят в подвалы просто так. Он увидел в тебе нераскрытый бутон.

— Ему понадобилась колючая Золушка для рекламы, — сухо отозвалась я, не отрывая взгляда от бегущей лапки. — Мы подписали эту бумагу, чтобы нас не выставили на мороз вместе с оверлоком. Так что распутай лучше черную сороковку, у нее хвост внутрь провалился.

Колокольчик над входной дверью зазвенел резко и требовательно.

Дверь распахнулась, впуская в полуподвал волну холодного воздуха и терпкий аромат морозного кедра и дорогого табака.

На верхней ступеньке стоял Ян Северский.

Пальто из графитового кашемира струилось безупречными складками, на лацкане матово поблескивала булавка из черненого серебра. Белоснежный ворот сорочки подпирал гладко выбритый подбородок, из-под манжет выглядывали тяжелые платиновые запонки. В руках он держал тонкую кожаную папку и два бумажных стаканчика с логотипом пафосной кофейни.

Ян легко сбежал по ступеням и остановился посреди нашего крошечного помещения, заполняя собой все пространство.

— Доброе утро, бунтарка, — произнес он низким бархатным голосом, от которого Рита шумно втянула воздух. — Кофе еще горячий, латте на овсяном молоке без сахара. Собирайся. Наверху ждет представительский седан. В одиннадцать у нас закрытый бранч с поставщиками итальянской фурнитуры, потом примерка базовых лекал. Твое подвальное затворничество окончено.

Он поставил стаканчики на край моего раскройного стола, прямо на рассыпанные булавки.

Я медленно сняла ногу с педали. Чугунный маховик замер. Я подняла лапку, обрезала нить маленькими кусачками и повернулась к столичному гостю.

В груди клокотало холодное упрямство. Этот холеный мальчик искренне полагал, что пачка купюр превращает меня в его ручную куклу, готовую скакать по ресторанам по первому щелчку пальцев.

— Забери стаканчики со стола, Северский. — Я встала и показала на подставку для кружек у стены. Он все еще держал папку на весу, словно мы вот-вот уйдем. — На фанере останутся жирные круги, мне на ней сегодня кроить три метра натурального батиста.

Ян удивленно вскинул бровь.

— Мы опаздываем на встречу с первыми лицами индустрии.

— Это ты меня не услышал, — я сгребла со спинки стула тяжелую стопку из пяти пар грубых рабочих джинсов и с глухим грохотом опустила ее перед его полированными ботинками. Сизая пыль взметнулась в воздух. — Вот твой сегодняшний бранч. Джинсы ребят из автоколонны номер четыре. Оторванные карманы, расползшиеся шаговые швы, выдранные пуговицы. Заказ принят, срок сдачи — сегодня к шести вечера.

Лицо Яна окаменело.

— Воронцова, ты бредишь. Ты дизайнер капсульной линии дома «Северский». Твоя задача — формировать визуальный код и пить шампанское на презентациях. Раздай это барахло соседним мастерским, я оплачу неустойку.

— Здесь нет барахла, — отчеканила я, подходя к нему вплотную. От него веяло сухим теплом салона дорогого автомобиля, но мой взгляд упрямо сверлил его переносицу. — Здесь вещи людей, которые платят за работу свои кровные копейки. В моем ателье командует тот, кто умеет держать в пальцах инструмент. Замысел без знания сопротивления материала — дешевый треп для светских бездельников.

— Ты проверяешь мое терпение? — процедил он со стальным блеском в серых глазах.

— Я учу тебя профессии, продюсер, — я сняла со стены узкий стальной распарыватель с красным пластиковым шариком. — Хочешь выпускать коллекцию под моей фамилией, изволь узнать, как устроена изнанка. Снимай пальто.

Рита в углу охнула и выронила катушку.

Несколько секунд мы стояли друг напротив друга. В нем боролись привычка повелевать и бешеное, азартное мужское самолюбие.

— Хорошо, — выдохнул он сквозь зубы. — Давай сюда свои тряпки.

Ян резким движением сдернул пальто, швырнул его на стул, сорвал платиновые запонки и закатал рукава сорочки до локтей. На его мускулистых предплечьях проступили синие вены. Он выхватил распарыватель и опустился на скрипучий табурет.

— Что делать с этим шедевром текстильной промышленности?

— Распороть пояс по лицевой строчке на двух парах, — я указала на толстый шов жесткого денима. — Не повредить ткань основы, вытащить обрывки ниток пинцетом. Лезвие держать под углом сорок пять градусов, короткими толчками вперед.

Ян усмехнулся, с силой вонзил острие в толщу ткани и резко рванул на себя.

Раздался сухой треск. Лезвие соскользнуло, пропоров плотный хлопок на три сантиметра в сторону и оставив рваную рану на поясе.

Хлесткий щелчок сантиметровой ленты пришелся точно по его костяшкам.

— Ай! — Ян отдернул руку, вскинув яростный взгляд. — Ты с ума сошла?

— Руки держи, — невозмутимо сказала я. — Это двенадцатиунцовый деним, а не спагетти в ресторане. Ты режешь основу поперек долевой нити. Еще одно такое движение, пойдешь в магазин покупать клиенту новые штаны за свой счет. Инструмент ведут кончиком шарика вниз, покачивая кистью.

— Этот кусок железа тупой, как угол этого подвала, — прошипел Ян, потирая вспыхнувшую кожу.

— Кусок железа нормальный, руки у кого-то растут не из плеч, — парировала я, возвращаясь к машинке. — Работай, продюсер.

Следующие сорок минут Ян пыхтел на скрипучем табурете, поминутно чертыхаясь. Его идеальная укладка растрепалась, темные пряди упали на взмокший лоб. Белоснежные манжеты покрылись густым налетом синей пыли. Тонкие пальцы сводило судорогой от непривычных мелких движений. Он сломал один распарыватель, согнув кончик о потайную закрепку, получил еще два щелчка лентой за попытку рвать нитки силой, но упрямо продолжал ковырять жесткую ткань.

К исходу часа на столе перед ним лежали два отделенных пояса. После первой прорехи он вынимал каждую нитку почти с молитвой. Поврежденный участок я отложила: его еще предстояло укрепить.

Ян тяжело выпрямился на табурете, шумно выдохнув. Пальцы его мелко подрагивали, на виске блестела капля пота.

— Ну что, надзирательница? Примешь работу?

Я подошла, осмотрела край на просвет лампы и провела пальцем по срезу.

— Сойдет для первого раза, — бросила я, скрывая невольное уважение. Большинство мажоров бросили бы эту возню через три минуты. В Северском сидел железный, упрямый стержень. — Теперь вставай. Пора переходить к геометрии.

На деревянном помосте высился старый портновский манекен сорок четвертого размера в выцветшем сером полотне. На нем был наколот черновой макет экспериментального жакета со сложной асимметричной драпировкой по левому борту. Плотная шерстяная бортовка упорно топорщилась. Чтобы зафиксировать натяжение по косой, мне отчаянно не хватало третьей руки.

Ян поднялся, разминая затекшую поясницу, и подошел к помосту.

— Что теперь?

— Стой смирно и молчи, — я зачерпнула из жестяной коробки пригоршню тонких никелированных булавок и шагнула к нему. — Открой рот.

Ян опешил, отшатнувшись.

— Что?

— Рот открой. Мне нужны булавки под рукой, складка уйдет.

— Воронцова, я не буду держать в зубах железо!

— Они дезинфицированные спиртом, — я сделала шаг вперед, приподнялась на цыпочки и аккуратно вложила пучок булавок прямо между его приоткрытыми губами. Холодная полированная сталь легла ему на язык. — Языком не шевелить. Слюну не глотать. Разговаривать и вздыхать запрещено. Дернешься, вдохнешь глубоко — металл пойдет внутрь. Понял?

Ян застыл соляным столбом. Его серые глаза широко распахнулись. Губы плотно сжались вокруг стальных стержней, брови сошлись к переносице в бессильном бешенстве.

— Умница, — усмехнулась я. — Тебе идет этот образ. Молчаливый продюсер — мечта любого конструктора одежды.

Я взялась за левую полочку жакета, натянула бортовку, выверяя угол под сорок пять градусов, и протянула руку к его лицу.

Расстояние между нами сократилось до пяти сантиметров.

Я слышала, как прерывисто он дышит носом. Теплый воздух обжигал мне пальцы. Мои пальцы коснулись его нижней губы, влажной и мягкой, вытягивая первую булавку. Ян смотрел прямо на меня. В упор. В его зрачках бушевала темная, горячая буря.

Я прижала ткань к плечу манекена, вонзила булавку и снова потянулась к его губам.

Подушечки пальцев скользнули по щетине на подбородке, задев край его рта. Ян вздрогнул, но остался неподвижен, грудь под тонкой сорочкой вздымалась все быстрее. Я видела каждую темную ресницу у него на веках, крошечный шрамик над бровью, чувствовала древесный запах его кожи и холод стали.

Воздух между нами стал густым и горячим.

Мое сердце пропустило удар, а затем гулко заколотилось в горле. Пальцы на секунду задрожали. Ян уловил эту заминку. В глубине его серых глаз блеснула торжествующая искра. Он понял, что его близость выбивает меня из колеи точно так же, как стальной распарыватель выбивал его.

Я сжала зубы, подавляя краску на щеках, выдернула третью булавку и с силой всадила ее в макет, формируя диагональный защип.

— Держи натяжение плеча, Северский.

Он глухо замычал сквозь оставшиеся иглы, сердито сдвинул брови, но послушно положил широкую теплую ладонь на ткань у основания шеи манекена, удерживая край.

Мы закончили драпировку через пятнадцать минут. Жакет лег идеально. Ломаная линия среза подчеркивала талию, создавая динамичный, агрессивный силуэт.

Я сделала шаг назад, вытирая ладони о фартук.

— Все. Выплевывай.

Ян моментально подставил ладонь, шумно выдохнул булавки и закашлялся, сгибаясь пополам.

— Ты ненормальная, Воронцова, — прохрипел он, жадно хватая ртом воздух и растирая сведенную челюсть. Губы его покраснели. — Настоящая садистка.

— Я учу тебя уважать чужой труд, — ответила я, обходя манекен. — Взгляни на линию борта. Если бы ты шевельнулся хоть на миллиметр, ткань легла бы пузырем.

Ян выпрямился, перевел взгляд на манекен, на сложную геометрию серой бортовки, и его губы тронула задумчивая улыбка.

— Линия хороша. Она ломает пропорцию, но вытягивает грудь. Где ты этому научилась?

— За машинкой, пока ты прожигал миллионы отца, — я кивнула на фанерный стол. — Иди сюда. Остался последний урок.

Глава 7

На столе лежали четыре длинных узких отреза разных тканей.

Ян подошел, скрестил руки на груди и с насмешливым прищуром посмотрел на рулоны.

— И что это? Серый кошмар годится на мешки для картошки. А вот этот блестящий кусок вполне приличный.

Я покачала головой.

— Ты судишь глазами, Северский. Глаза в моде — самый продажный орган. Они ведутся на глянец и софиты. Ткань нужно чувствовать кожей. Закрой глаза.

Ян вздохнул, но опустил веки.

Я подошла сбоку, взяла его правую руку за запястье. Его пульс бился ровно и сильно. Я подвела его ладонь к первому отрезу, опустив подушечки пальцев на поверхность.

— Веди вдоль кромки. Что чувствуешь?

Ян шевельнул пальцами.

— Шершавая. Плотная. Пахнет сухой травой.

— Суровое льняное полотно кустарной выделки, — пояснила я. — Нить неравномерной крутки, живая текстура. Оно дышит, держит форму годами. А теперь сюда.

Я перенесла его пальцы на соседний кусок.

— Скользкая, — пробормотал он. — Холодная, как стекло. Это шелк?

Хлесткий шлепок сантиметровой лентой по тыльной стороне кисти заставил его дернуться.

— Ай!

— Дешевый полиэстеровый атлас за двести рублей метр, знаток высокой моды, — отрезала я. — Он холодный, в нем нет натурального волокна, чистая пластмасса. Через десять минут в таком платье женщина взмокнет, словно в пленке. Запомни это ощущение полиэтилена. Дальше.

Я опустила его ладонь на хлопковый отрез.

Ян сосредоточился. Насмешка сошла с его лица. Пальцы двигались плавно, оглаживая мелкое полотняное переплетение.

— Она теплая, — негромко произнес он. — Чуть бархатистая, мягкая, плотная. Словно забирает тепло ладони и отдает его обратно.

— Хлопковая бязь высокой плотности, — подтвердила я. — Честная ткань. А теперь последний.

Я перевела его руку на тончайший натуральный креповый шелк пепельно-серого оттенка.

Пальцы Яна замерли, едва заметно дрогнули. Он провел ладонью по невесомой струящейся ткани.

— Невесомый... — прошептал он с искренним благоговением. — Шероховатый, словно мелкий песок, течет сквозь пальцы как вода. Нагрелся от кожи в первую же секунду.

— Натуральный крепдешин, — сказала я, отпуская его запястье. — Он живой. Он реагирует на малейшее движение воздуха и тепло тела. Одежду нельзя придумывать на бумаге в отрыве от ее плоти.

Ян медленно открыл глаза.

Он стоял над фанерным столом, глядя на свои перепачканные синей пылью пальцы, на куски ткани, на старый манекен в углу. Весь его цинизм, напускное высокомерие продюсера растаяли без следа, уступив место жадному интересу человека, которому впервые показали изнанку привычного мира.

Он поднял взгляд на меня.

— Ты чертовски упрямая, Воронцова. И ты абсолютно права.

Я позволила себе чуть заметно улыбнуться.

— Первый урок окончен, подмастерье. Можешь допить свой остывший латте. Но стаканчик после себя выбросишь сам.

Во вторник к полудню наш полуподвал окончательно превратился в горячий паровой котел. Промышленный бойлер в углу утробно гудел, выбрасывая в сырой воздух клубы белого влажного пара. Запах перегретого железа смешивался с ароматом крепкого мятного чая, который Рита пила уже третьей кружкой подряд.

Ян Северский сидел за длинным гладильным столом. На нем была простая серая футболка без логотипов, которую он купил утром в соседнем сетевом универмаге, наотрез отказавшись пачкать вторую дизайнерскую сорочку. Правда, фирменные брюки с идеальными стрелками и полированные ботинки остались прежними, создавая причудливый контраст столичного шика и пролетарской спецовки. Под моим чутким присмотром он старательно заглаживал подгибку низа на новых брюках из той же автоколонны. Движения его стали увереннее, плечи больше не дергались при каждом шипении пара, тонкие пальцы научились прижимать край через влажную льняную марлю ровно на три секунды.

Дверь в ателье распахнулась от такого яростного пинка, что латунный колокольчик жалобно взвизгнул и сорвался с крепления, покатившись по ступеням.

В проеме возникла мадам Эльвира.

Супруга главного застройщика нашего округа вплывала в помещения подобно броненосцу императорского флота. Ее могучий бюст вздымался под тяжелым соболиным полушубком, лицо цвета спелой свеклы пылало благородным гневом, в унизанных сапфирами пальцах она сжимала объемистый серебристый пакет из элитного бутика в Столешниковом переулке.

— Где эта бракоделка? — загремела Эльвира с порога, заставив Риту поперхнуться мятным чаем. — Вы мне сорвали прием у губернатора! У меня выход через два часа, сверху наряд трещит, снизу висит мешком для картошки!

Она швырнула пакет прямо на фанерный стол, едва не сбив жестяную банку с мелками. Из шуршащей упаковки вывалилась охапка плотного, ослепительно сияющего тяжелого шелка ядовитого оттенка фуксии.

Ян моментально выпрямился, опустил утюг на подставку и расправил широкие плечи. В его глазах вспыхнул знакомый хищный огонек светского льва, почуявшего родную стихию. Он шагнул вперед, на ходу включая фирменный бархатный баритон, способный растопить сердца самых неприступных светских львиц.

— Очаровательная мадам, умоляю, не волнуйтесь, — пропел он, склоняясь в изысканном полупоклоне и протягивая руку, словно собирался коснуться губами ее бриллиантовых перстней. — Перед вами креативное руководство дома «Северский». Я лично оценю баланс линий этой драгоценной ткани, мы устраним малейший дискомфорт вашего божественного силуэта.

Эльвира замерла на полсекунды, окинув Яна испепеляющим взглядом с макушки до носков туфель. Ее взгляд задержался на запыленных коленях его брюк, перепачканных мелом пальцах и дешевой футболке.

— Это еще что за клоун? — рявкнула дама, ее тяжелая сумка из крокодиловой кожи с глухим стуком врезалась Яну прямо в грудь, отбросив продюсера на шаг назад к стойке с вешалками. — Мальчик, отойди от меня и не путайся под ногами! Ты кто вообще такой, практикант сопливый? Позови нормальную портниху, пока я не вызвала сюда мужа с проверкой санэпидемстанции!

Ян опешил, хватая ртом воздух. Его щеки вспыхнули пунцовым румянцем, глаза округлились в полном, абсолютном шоке. Светский шарм, действовавший безотказно на светских раутах, разбился о чугунную броню замоскворецкой матроны в соболях.

Рита в углу прикрыла рот ладонью, мелко трясясь от беззвучного смеха.

— Северский, отойди в угол и закрой рот, — сухо сказала я, выходя из-за раскройного стола с сантиметровой лентой на шее. — Твои комплименты на шесть сантиметров объем талии не уменьшат. Эльвира Сергеевна, проходите на помост. Показывайте, где жмет.

Клиентка с победным сопением сбросила соболей на руки Рите и втиснулась в примерочную. Через минуту она поднялась на круглый деревянный помост перед большим старым зеркалом.

Картина открылась удручающая. Платье прямого силуэта из натурального шелкового атласа трещало по швам. Молния на спине расходилась на уровне лопаток, не доходя до верхнего замка добрых шесть сантиметров. При этом подол лежал на досках бесформенной мятой лужей, полностью закрывая туфли на низком устойчивом каблуке, которые Эльвира надела взамен сломанных накануне двенадцатисантиметровых шпилек.

— Вот! — трагически простонала мадам, тыча пухлым пальцем в свое отражение. — Я дышать нормально не могу, снизу словно баба на чайнике! Сделайте что-нибудь, девки, миллион заплачу!

Я бросила выразительный взгляд на притихшего у стены Яна.

— Подмастерье, за работу. Бери синюю металлическую коробку на полке и марш сюда.

Ян подошел, хмуро глядя на меня исподлобья. Я вложила ему в ладони коробку с длинными никелированными булавками и ткнула пальцем в пыльный пол у подножия помоста.

— На колени, Северский. Будешь держать горизонт подола.

Ян замер. Его взгляд упал на доски, покрытые мелкой стружкой и обрывками ниток, затем вернулся к моим глазам.

— Воронцова, на мне брюки за три тысячи евро.

— Мне плевать, сколько стоят твои штаны, — отрезала я тихим, ледяным тоном. — Если подол не будет наколот через десять минут, клиентка уйдет с испорченным праздником, я вычту этот заказ из твоей доли. Падай, продюсер. Настоящая мода делается на полу.

Ян судорожно сглотнул, желваки на его челюстях заходили ходуном. Он опустился сначала на одно колено, затем на второе, прямо в пыль у ног пыхтящей Эльвиры. Помост находился прямо перед ним; под коленями захрустели обрезки ниток.

— Так, — скомандовала я, вставая рядом. — От пола ровно два сантиметра. Подгиб четыре сантиметра. Фиксировать булавками через каждые пять сантиметров по всей окружности. Руки освободи. Булавки в зубы.

Ян яростно сверкнул глазами, спорить не посмел. Он зачерпнул из коробки пучок булавок, отправил их в рот и зажал губами, превратившись в сосредоточенного, взъерошенного ежа.

— Эй, практикант! — подала голос сверху Эльвира, подозрительно косясь вниз. — Ты мне там туфли своей челкой не задень! И смотри, не вздумай уколоть за щиколотку, у меня кожа тонкая!

Ян сдавленно замычал сквозь металлические стержни, сверля подол убийственным взглядом. Его длинные пальцы легли на капризный шелк фуксии. Ткань скользила, норовила сбиться в косые складки, атласное переплетение упрямо сопротивлялось нажиму.

— Подай мне армированную сороковку в тон, — приказала я, прижимая боковой шов на талии клиентки. — В картонном ящике под помостом. Живо.

Ян пополз на коленях вбок, протянул руку под помост и вытащил ящик, доверху набитый разноцветными бобинами. Его пальцы заметались среди десятков катушек.