Полная версия:
Ада Огнева Босс моей судьбы
- + Увеличить шрифт
- - Уменьшить шрифт
А в конце аллеи, над самым обрывом скалы, вырастало исполинское здание.
Вера невольно затаила дыхание. Перед ней возвышался настоящий средневековый замок, перенесенный в двадцать первый век и оснащенный технологиями обороны.
Первый этаж усадьбы «Берлога» был сложен из циклопических глыб черного сланца и дикого базальта, словно вырастая прямо из скального хребта. Верхние ярусы взмывали венцами из мореного сибирского кедра почти черного смолистого оттенка. Огромные скаты крыши, крытые сланцевой черепицей, нависали над карнизами. С восточной стороны особняк буквально висел над бездонным черным провалом ущелья, откуда доносился непрерывный рев горной реки, разбивающейся о валуны. Отвесная гранитная стена обрывалась на сотню метров вниз.
Внедорожник плавно замер у широкого гранитного крыльца с резными колоннами.
Дверь со стороны Волкова распахнулась снаружи. В свете фонарей возник высокий, крепко сбитый мужчина лет сорока пяти в темном тактическом полупальто поверх армейского свитера. Седина на висках, косой шрам через бровь и внимательные, цепкие глаза боевого офицера.
Григорий Назаров. Начальник службы безопасности холдинга.
— Артем Игоревич, с возвращением, — четко доложил Назаров, придерживая тяжелую створку двери. — На паркинге в Сити работают две наши зачистные группы. Машину боевиков утилизировали, пленных доставили на базу для допроса. Городскую полицию увели по ложному следу разборок автоугонщиков. Никаких утечек. Касательно матери Соколовой...
При этих словах внутри у Веры все перевернулось. Имя мамы ударило в виски набатом.
Забыв о боли в коленях и ноющих запястьях, она буквально выкатилась из салона на гранитные плиты крыльца. Ледяной порыв горного ветра мгновенно прошил тонкое пальто, но она даже не почувствовала холода.
— Что с моей мамой?! — сорвалась она на крик, бросаясь прямо к Назарову и хватая его за рукав. — Что вы с ней сделали?! Где Марина Сергеевна?! Отвечайте!
Назаров даже не шелохнулся. Под ее пальцами натянулась ткань его рукава; Назаров дождался, пока она отпустит его, и вопросительно посмотрел на Волкова. Артем едва заметно повел подбородком.
— Успокойтесь, Вера Николаевна. — Назаров повернул к ней экран с фотографией дачного крыльца. — Ваша мать находится на своей даче в подмосковном поселке Кратово. В девятнадцать сорок к ее участку подъезжала «Лада» без номеров. Двое разведчиков Сабурова изучали периметр. Наша группа наружного наблюдения заблокировала их на выезде из переулка и жестко предупредила о последствиях. Сейчас дом вашей матери взят в плотное кольцо тремя экипажами личной охраны господина Волкова. Установлены глушилки, периметр просматривается снайперами. По вечернему докладу, Марина Сергеевна пила чай и проверяла студенческие работы. Сейчас в доме погас свет, она легла спать. Она уверена, что на улице дежурит плановый патруль вневедомственной охраны. Она в полной безопасности, пока вы ведете себя благоразумно.
Слова начальника охраны повисли в морозном воздухе тяжелым паром. Вера медленно повернулась к Волкову. Ее золотисто-янтарные глаза полыхали бешеным огнем.
— Вы... вы держали ее под прицелом? — ее голос дрожал от ярости. — Вы использовали мою мать как заложницу?! Следили за ней все это время?! Какая же вы мразь, Волков... Вы ничем не лучше Сабурова! Такой же криминальный бандит, только в дорогом костюме!
Она замахнулась, чтобы влепить ему звонкую пощечину прямо перед начальником охраны.
Но Волков перехватил ее руку на полпути.
Его пальцы сомкнулись на ее локте как стальные тиски. Без единого слова, с пугающим гранитным спокойствием он дернул ее на себя, впечатав тонкое тело девушки в свой каменный бок. Его рука скользнула ей за спину, намертво зафиксировав талию:
— Если бы не мои люди, Соколова, — его низкий рокочущий голос ударил ей прямо в висок, обжигая морозный воздух, — твоя мать с вечера висела бы на крюке на заброшенной скотобойне. А Сабуров диктовал бы мне условия, заставляя слушать, как ей ломают суставы. Ее жизнь сейчас держится исключительно на моей воле и моих патронах. Пока ты здесь, под моим присмотром, и ведешь себя тихо — с ее головы не упадет ни один волос. Если вздумаешь устроить побег — я сниму охрану с Кратово на пятнадцать минут. Ты меня поняла?
Вера смотрела на него снизу вверх, задыхаясь от ярости и бессилия. В его серых глазах не было сомнений — он не блефовал.
— Ненавижу... — выдохнула она, и одинокая горячая слезинка обожгла щеку на ледяном ветру.
— Переживешь, — отрезал Волков.
Не разжимая хватки, он буквально поволок ее вверх по гранитным ступеням парадного входа. Тяжелые дубовые створки распахнулись перед хозяином, впуская их в теплое нутро каменного особняка.
Тяжелые дубовые створки входных дверей захлопнулись за их спинами с глухим, вибрирующим стуком, и в тот же миг в глубине косяка сработал автоматический запор.
Многослойные стальные ригели вошли в пазы с отчетливым металлическим лязгом. Звук этот прозвучал для Веры как приговор: внешний мир, привычный, безопасный и понятный, остался по ту сторону бронированных плит.
Они оказались в исполинском двусветном холле.
Потолки высотой в шесть метров поддерживали массивные балки из мореного карпатского дуба, пахнущие смолой и вековой сыростью. В центре зала, занимая добрую половину дальней стены, высился циклопический каминный портал, сложенный из грубо отесанных глыб черного сланца. За витой чугунной решеткой с яростным, утробным гулом полыхали метровые березовые и сосновые поленья. Огонь бросал пляшущие багровые и золотые отсветы на широкий паркет из темной массивной доски, устланный медвежьими шкурами и тяжелыми шерстяными коврами ручной работы.
Воздух в холле был густым, сухим и горячим. Он пах смолистым сосновым дымом, трубочным вишневым табаком, старой кожей мебели и дорогим выдержанным коньяком. За огромными арочными окнами, забранными толстым триплексом, бесновался шквалистый ветер, швыряя в бронированное стекло заряды колючего снега.
Из бокового коридора неслышно появилась женщина лет шестидесяти.
Строгое шерстяное платье темно-стального цвета с безупречно белым накрахмаленным воротничком, седые волосы, уложенные в гладкий тугой узел на затылке, и абсолютно невозмутимое, породистое лицо, не выражавшее ни тени удивления. В руках она держала объемное пушистое полотенце и пару мягких войлочных туфель.
Клавдия Васильевна. Несменяемая экономка и хранительница всех загородных резиденций Артема Волкова.
— Доброй ночи, Артем Игоревич, — произнесла она негромким, вышколенным голосом, склонив голову в сдержанном поклоне. — Покои в восточном крыле протоплены, камин разведен. Вера Николаевна, позвольте ваше пальто... Вы совершенно промокли насквозь.
Экономка сделала шаг вперед, протягивая руки к плечам Веры с профессиональной мягкостью прислуги дорогих отелей.
Этот жест заботы подействовал на Веру как удар хлыста.
Она резко отшатнулась назад, прижав локти к бокам, словно ее попытались опутать липкой паутиной:
— Не прикасайтесь ко мне! — ее голос сорвался, прозвенев под высокими балками потолка с дикой, нервной резкостью. — Не смейте меня обслуживать! Я вам не госпожа и не гостья в этом доме! Я пленница, которую ваш хозяин приволок сюда силой!
Глава 4
Клавдия даже бровью не повела. Ее руки замерли в воздухе, а взгляд лишь на долю секунды скользнул к лицу босса, безмолвно запрашивая указаний.
Волков сбросил мокрый пиджак прямо на спинку широкого кожаного дивана. Его черная рубашка облепила мощный торс, темные пряди волос растрепались, а в глазах стоял холодный, расчетливый огонь.
— Оставь нас, Клавдия. — Он указал экономке на служебный коридор. — И распорядись, чтобы через час в мою спальню подали горячий ужин.
— Будет исполнено, Артем Игоревич, — экономка бесшумно поклонилась и растаяла в полумраке служебного коридора, унося с собой полотенце.
Волков неторопливо подошел к массивной барной стойке, высеченной из цельной глыбы черного карельского гранита.
Вера ждала, что он обернется на ее шаги. Волков вместо этого потянулся к графину. Он снял хрустальную пробку с тяжелого граненого графина, плеснул на два пальца янтарного двенадцатилетнего односолодового скотча в толстодонный стакан и бросил туда пару кубиков льда. Стекло сухо звякнуло. Волков сделал медленный, неторопливый глоток, смакуя торфяную горечь, а затем оперся локтями о каменную столешницу и посмотрел на Веру тяжелым, давящим взглядом.
— Телефон в этом доме ты не найдешь, Соколова, — произнес он с убийственным высокомерием человека, привыкшего единолично вершить чужие судьбы. — Здесь нет ни проводных линий, ни открытого спутникового канала. Вся входящая и исходящая связь идет по закрытому оптоволоконному кабелю через армейский шифратор с прямым выходом на мой командный узел. Твой мир на ближайшие недели сузился до периметра этого дома и трехсот метров парка до внутренней ограды. Советую усвоить это сразу, чтобы не расходовать силы на бесполезные истерики.
Слово «истерики» упало в раскаленное сознание Веры как капля бензина в костер.
Вся ярость, весь ужас последних пяти часов, унижение на парковке, разбитый смартфон, ледяной ужас за мать и собственное физическое бессилие перед этим исполином взорвались в ней единым ослепительным пламенем.
— Истерики?! — закричала она, делая шаг к центру зала.
Ее кашемировое пальто распахнулось, золотисто-янтарные глаза метали молнии, щеки полыхали лихорадочным румянцем.
— Вы заперли меня здесь, как собаку на цепи! Вы сломали мою жизнь, раздавили мой телефон, держите мою мать под прицелом наемников и смеете учить меня покорности?! Вы думаете, если у вас на счетах миллиарды долларов, а в охране стоят головорезы с автоматами, вы купили право распоряжаться моей душой?!
Она подошла еще ближе, задыхаясь от клокочущей в горле ненависти:
— Да вы просто трус, Волков! Обычный, жалкий, перепуганный параноик! Вы боитесь Сабурова до колик в животе, вы прячетесь в этой каменной норе среди волков и скал, прикрываясь женщинами и чужими стариками! Вы думаете, что посадили меня в золотую клетку, и я стану смотреть вам в рот?! Да я презираю вас! Презираю каждую секунду, что нахожусь рядом!
Ее пальцы судорожно вцепились в ремень кожаной сумки на плече.
В этой сумке лежала вся ее прежняя жизнь: ключи от уютной съемной квартиры на Профсоюзной, студенческий читательский билет, электронный пропуск в башню Сити, банковские карты, на которые приходила зарплата, записная книжка со стихами и рецептами пирогов, которые пекла мама. Все то, что делало ее Верой Соколовой — свободной, независимой, живой девушкой.
Широким, отчаянным замахом, вложив в этот бросок весь свой несломленный гнев, Вера сорвала сумку с плеча и швырнула ее прямо в раскрытую пасть пылающего камина.
Тяжелая кожаная торба с глухим ударом врезалась в раскаленные березовые поленья.
Кожа мгновенно зашипела, съеживаясь от адского жара. В воздух взметнулся сноп ослепительных оранжевых искр. Спустя секунду сухое пламя с яростным треском охватило плотную ткань подкладки, блокноты и пластиковые карты. Документы вспыхнули ярким факелом, рассыпаясь черным, невесомым пеплом, который тут же утягивало в жерло дымохода.
Она сожгла свои мосты. Сама. На его глазах.
Волков замер.
Его стакан с виски с сухим, резким стуком опустился на гранитную столешницу. Несколько янтарных капель выплеснулись на черный камень.
На его лице не дрогнул ни один мускул, но в глазах цвета грозовой тучи вспыхнуло такое первобытное, нечеловеческое бешенство, от которого застыла бы кровь у любого матерого бойца.
Он оторвался от стойки бара и двинулся на нее.
Он обогнул кресло, отрезая ей путь к дверям. Вера попятилась к лестнице — там еще оставался проход.
Вера инстинктивно попыталась отступить назад, метнуться в сторону широкой дубовой лестницы, но не успела сделать и двух шагов.
Волков настиг ее мгновенно.
Его тяжелая правая рука с размаха врезалась ладонью в массивную колонну из мореного дуба прямо над ее плечом. Удар был такой силы, что столетнее дерево глухо загудело, а струя воздуха хлестнула Веру по щеке, отрезая путь к бегству.
А вторая рука — огромная, горячая как раскаленный свинец, со ссадинами на костяшках — властно и беспощадно легла ей на лицо.
Его большой и указательный пальцы железными клещами сомкнулись на ее подбородке и челюстных костях. Сжав их с контролируемой, но сокрушительной силой, Волков резко вздернул ее лицо вверх, заставляя смотреть прямо в свои горящие серой сталью глаза.
Расстояние между ними исчезло.
Вера оказалась вжата лопатками в шершавый ствол колонны. Она чувствовала каждую линию его колоссального тела: мощные бедра, каменный пресс, жар широкой груди, придавившей ее дыхание. От него веяло ароматом морозной сосны, крепкого скотча, оружейной стали и чистой мужской ярости.
— Ты можешь сжечь хоть весь этот дом дотла, Соколова, — его голос был низким, хриплым, вибрирующим на частоте первобытной угрозы. Каждое слово впечатывалось в ее сознание, как раскаленное тавро. — Ты можешь рвать зубами обивку, бить посуду и проклинать меня до кровавой пены. Но пока идет эта война — ты будешь дышать там, где я скажу. Есть то, что я прикажу приготовить. Спать напротив моей спальни. И смотреть мне в глаза, когда я с тобой говорю.
Он сжал ее челюсть чуть сильнее, заставляя приоткрыть губы:
— Я не отдам тебя Сабурову. Ни живой, ни мертвой. Даже если ради этого мне придется сломать твою хваленую гордость о свое колено.
Его большой палец медленно, с тяжелым, шершавым нажимом провел по ее нижней губе.
Кожа его пальца была огрубевшей, горячей и пахла порохом и горьким бергамотом. От этого властного, собственнического прикосновения по позвоночнику Веры ударил электрический разряд такой чудовищной силы, что у нее подкосились колени. Ее губы мелко задрожали, дыхание сбилось в прерывистый, судорожный всхлип.
Она ненавидела его каждой частицей своей души. Но ее тело предательски, вопреки разуму, отзывалось на этот дикий магнетизм, плавясь в опасном, дурманящем жаре его близости.
Волков зафиксировал эту дрожь. В глубине его серых зрачков вспыхнуло темное, победное торжество.
Он резко разжал пальцы и отступил на полшага назад, тяжело переводя дух, словно усилием воли загонял разбуженного зверя обратно на цепь.
— Наверх. Живо, — хрипло бросил он, кивнув на лестницу.
Волков взял кочергу, вытащил горящую сумку с ноутбуком на каменную плиту и придавил каминным экраном. По холлу потянуло едким дымом. Вера стояла, прижимая ладонь к горящему подбородку, на котором остались красные следы его пальцев. Горло перехватило, но она нашла в себе силы не опустить глаз. Под его тяжелым, конвоирующим взглядом она медленно поднялась по ступеням на широкую галерею второго этажа.
Волков следовал за ней шаг в шаг, как тень палача.
В хозяйском крыле царила тишина. Длинный коридор с полом из полированного сланца освещался тусклыми бра. Напротив друг друга располагались две массивные дубовые двери с коваными накладками.
Артем толкнул правую створку, открывая вид на просторные покои.
Огромная кровать под покрывалом из темного сукна, камин из белого камня, мебель из массива ясеня и гигантское панорамное окно от пола до потолка, за которым чернела бездна ущелья.
— Твоя комната, — отчеканил Волков, замер на пороге, заполнив собой весь дверной проем. — Санузел и гардеробная внутри. Утром Клавдия принесет одежду. И даже не пытайся разбить стекло в окне: там бронированный триплекс пятого класса защиты, выдерживает выстрелы из автомата. Спокойной ночи, Вера.
Он шагнул назад и с тяжелым стуком захлопнул дубовую дверь прямо перед ее носом.
В следующую секунду снаружи раздался протяжный, тяжелый скрежет кованого железа: массивный наружный засов со стуком вошел в стальную скобу, запирая ее в четырех стенах.
Вера замерла. Затем бросилась вперед, навалилась всем телом на дверь и заколотила в нее кулаками:
— Открой! Слышишь, Волков?! Немедленно открой эту чертову дверь! Ты не имеешь права!
Дубовое полотно толщиной в пять сантиметров даже не шелохнулось. Ни звука в ответ. Лишь мертвая, насмешливая тишина глухого дома.
Обессилев, Вера опустила руки. Сползла спиной по холодному дереву, обхватив колени дрожащими пальцами.
Затем медленно поднялась и подошла к панорамному окну.
Внизу, в сотне метров под утесом, ревела в каменных тисках черная ледяная вода горной реки. Мощные галогеновые прожекторы с мачт периметра разрезали снежную метель ослепительно-белыми лучами, выхватывая узкие скалистые тропы. По карнизу вдоль каменного забора мерно вышагивали двое бойцов службы безопасности в белых маскхалатах, ведя на коротких поводках огромных, оскаленных овчарок.
Она была отрезана от мира. Заперта в логове хищника.
И в этот момент за тяжелой дубовой дверью спальни раздались медленные, тяжелые шаги. Они приблизились к самому порогу и замерли.
Артем Волков стоял там, в коридоре, прямо за кованым засовом, слушая через пятисантиметровый массив дуба ее прерывистое, отчаянное дыхание.
Глава 5
Холодный рассвет медленно вползал в панорамные окна спальни, сдирая сизые ночные тени. На высоте горного ущелья утро не знало привычных звуков просыпающегося города: ни глухого гула столичных проспектов, ни автомобильных гудков, ни чужих торопливых шагов. За толстым бронированным стеклом триплекса стояла густая тишина, сквозь которую едва слышно пробивался лишь далекий низкий рокот реки, бившейся о гранитные пороги в сотне метров под обрывом.
Вера открыла глаза и несколько секунд лежала совершенно неподвижно, уставившись в потолочные балки из мореного дуба.
Тело ломило глухой болью, словно накануне ее пропустили через тяжелые вальцы. Память безжалостно возвращала вчерашний кошмар: полутемный колодец подземного паркинга на минус втором этаже башни «Волков Групп», трое амбалов Сабурова в надвинутых шапках, треск разряда электрошокера, запах паленого мазута... И затем — бешеный рев шестилитрового мотора, сминающий чужой минивэн черный бронированный внедорожник и Артем Волков, вылетающий из распахнутой двери с окровавленными костяшками пальцев.
Хищник. Абсолютный, не знающий жалости зверь.
Он вырвал ее из рук бандитов не ради спасения, а ради утверждения собственного права на добычу. В ушах до сих пор звенел хруст стекла ее смартфона, который Волков с небрежной жестокостью раздавил о тяжелую металлическую пряжку ремня прямо в летящем на скорости сто шестьдесят километров в час салоне. До сих пор горела кожа на запястьях, помнивших стальную хватку его пальцев. А потом был этот дом — гранитная крепость под названием «Берлога», затерянная среди вековых сосен и отвесных скал, где единственным законом оставалась его воля.
И ее сумка, брошенная вчера в ревущее пламя камина вместе со всеми документами, ключами и остатками прошлой свободной жизни.
Вера резко откинула пуховое одеяло и села на краю огромной кровати, поджав босые ноги. На ней оставалась вчерашняя одежда: тонкая белая шелковая блузка с измятым воротником и классические темные брюки со сбитыми складками. Она не разделась перед сном, боясь даже на секунду выпустить контроль из рук. Всю ночь она вздрагивала от каждого шороха, вглядываясь в скалы за окном, где в лучах прожекторов мелькали силуэты автоматчиков с овчарками на коротких поводках. А за дверью спальни, запертой снаружи на тяжелый кованый засов, еще долго звучали размеренные, давящие шаги ее босса.
В тишине коридора раздался сухой металлический скрежет.
Засов снаружи с глухим щелчком отодвинулся. Дверь из массива дуба распахнулась, и на пороге появилась пожилая, сухопарая женщина в глухом темно-сером шерстяном платье с белоснежным стоячим воротничком. Волосы цвета мокрого пепла были стянуты в безупречный узел на затылке, а водянисто-серые глаза смотрели с ледяной вежливостью.
За ее спиной двое парней в форменных черных рубашках охраны молча вкатили две высокие хромированные стойки, увешанные вешалками в плотных чехлах, и поставили на комод несколько тяжелых бархатных коробок темно-изумрудного цвета.
— Доброе утро, Вера Николаевна, — произнесла женщина сухим голосом, сложив руки на животе. — Меня зовут Клавдия Васильевна. Я старшая экономка поместья. Артем Игоревич распорядился полностью укомплектовать ваш гардероб на время загородного пребывания. Ваши вчерашние вещи пришли в негодность. Здесь собрано все необходимое.
Охранники бесшумно вышли, притворив дверь. Клавдия подошла к стойкам, расстегнула молнию на первом чехле и извлекла, придерживая чехол, чтобы вязаная ткань не зацепилась за молнию, объемный свитер крупной вязки из тончайшего бежевого кашемира. Следом на вешалке появились шерстяные брюки цвета горького шоколада, шелковые блузки пастельных оттенков и короткое пальто из стриженой альпаки.
Вера медленно поднялась с постели, не спуская с экономки пылающего взгляда янтарных глаз:
— Унесите это обратно, Клавдия Васильевна.
Экономка даже бровью не повела. Она подошла к комоду, открыла верхнюю бархатную коробку и сняла слой папиросной бумаги. На темном бархате лежали комплекты кружевного белья тончайшей итальянской работы — невесомый шелк, прозрачные вставки, изящные бретели. Рядом лежала сорочка глубокого изумрудного цвета из струящегося атласа с открытой спиной на тонких бретелях.
— Артем Игоревич не терпит задержек, — бесстрастно продолжила женщина. — Завтрак подадут ровно через двадцать минут в малой столовой на первом этаже. Вам следует одеться и спуститься к господину Волкову.
Вера подошла к комоду, протянула руку и двумя пальцами подцепила изумрудную сорочку за тонкую бретельку. Глаза пробежали по внутренней бирке: ее размер; в открытой коробке на бирке бюстгальтера значилось семьдесят пять «це». Даже здесь он угадал.
Кровь бросилась Вере в лицо, обжигая щеки стыдом и яростью.
Шесть месяцев в приемной «Волков Групп» она держала глухую оборону, застегивала строгие пиджаки на все пуговицы и говорила с ним исключительно протокольным тоном. А этот зверь, оказывается, раздевал ее взглядом при каждом докладе. Замерял, оценивал, словно породистую лошадь перед покупкой на аукционе.
— Откуда у него мои размеры белья? — глухо спросила Вера.
Клавдия опустила глаза на носки своих начищенных туфель:
— У господина Волкова идеальный глазомер на женские пропорции. Он назвал параметры лично вчера вечером, пока кортеж поднимался по перевалу. Примеряйте, Вера Николаевна. Время идет.
— Глазомер? — переспросила Вера, и ее голос сорвался на звенящий шепот. — Передайте вашему господину, что я его наемный секретарь, а не домашняя девка по вызову! Я не стану носить вещи, купленные на его грязные миллионы, и не позволю обращаться со мной как с его личной собственностью!
Вера схватила изумрудную сорочку обеими руками за боковые швы. Тонкая ткань затрещала. Вера с ожесточением рванула ее в стороны, раздирая шелк пополам до самого подола. Бретельки лопнули с сухим щелчком. Изуродованный зеленый лоскут полетел прямо на шерстяной ковер под ноги экономке.
— Убирайтесь, — процедила Вера. — Забирайте свои тряпки и убирайтесь вон!
Клавдия поджала тонкие губы. Но прежде чем она успела ответить, тишину коридора разорвали тяжелые, размеренные шаги.
Они звучали мягко, без стука каблуков, но в этой мягкости сквозила сокрушительная мощь. Дверь распахнулась без стука. На пороге возник Артем Волков.
Он был босиком. Свободные темно-серые брюки из мягкой фланели сидели низко на широких бедрах, удерживаемые затянутым шнурком. Темно-синяя сорочка из тонкого льна была небрежно расстегнута на четыре верхние пуговицы, обнажая литой разворот мощных покатых плеч и рельефные грудные мышцы с густой темной дорожкой волосков. Темные короткие волосы были еще влажными после душа, по жесткой щетине на тяжелой челюсти пробегали солнечные блики, а тонкий шрам у левого виска побелел на смуглой коже.
В правой руке он держал массивную кружку с дымящимся черным кофе.
От него веяло волной чистого мужского жара, сосновой морозной хвоей, горьким бергамотом и пряным черным перцем.
Графитово-серые глаза Волкова скользнули по лицу застывшей экономки, затем опустились на разорванную изумрудную ткань на ковре и остановились на Вере.
Взгляд был тяжелым, ощупывающим каждый сантиметр ее тела: босые ступни, стройные ноги в измятых брюках, сжатые кулаки и прерывисто вздымающуюся грудь под расстегнутым воротом старой белой рубашки.
— Свободна, Клавдия, — негромко произнес Волков. Его низкий бархатный баритон прозвучал с хриплой ленцой. — Завтрак подавай через десять минут.
