Ада Линн Дотла

Потом встал, поставил стул на место — аккуратно, почти бесшумно, — и вышел.

Дверь снова закрылась.

Джон остался один с тишиной и с фразой брата, которая теперь висела в комнате, как дым от погашенной свечи. Не обвинение. Не вопрос. Просто — надежда. Тихая, почти невыносимая в своей простоте.

*Надеюсь, ты знаешь, что делаешь.*

Он не был уверен.

Это было новостью — плохой, ненужной, той, которую следовало задавить раньше, чем она успела оформиться в слова. Джон всегда знал, что делает. Это было основой, фундаментом, тем, на что он опирался с двенадцати лет — с того дня, когда стоял у двух гробов под октябрьским небом точь-в-точь таким же серым, как сегодня, и понял, что больше не может позволить себе не знать.

А сейчас — не был уверен.

Он снова повернулся к окну.

Каштан стоял неподвижно. Ветка была пустой.

Он написал Дереку в четверть двенадцатого.

Коротко, как всегда. Без лишнего.

*Договор к пятнице. Я еду в субботу.*

Телефон лёг на стол экраном вниз. Джон смотрел на него секунду — ровно столько, сколько требовалось, чтобы убедиться: рука не дрогнула, мысль не споткнулась. Всё правильно. Всё по плану.

За окном Рим жил своей ночной жизнью. Далёкий гул машин, смазанный свет фар сквозь тёмное стекло, чьи-то голоса где-то внизу — охрана меняла пост. Обычная ночь. Ничего не изменилось.

*Ничего не изменилось*, — повторил он про себя, как будто это требовало повторения.

Семья примет. Мать — примет, как принимала всё остальное: похороны в закрытых гробах, пустые стулья за столом, его первый выстрел в шестнадцать лет, когда она зашла в подвал и увидела, чем занимается её сын. Мартина Коул умела принимать то, что не могла изменить. Она научилась этому задолго до того, как Джон понял, как это работает. Сначала будет горе. Потом — тишина. Потом — утро, и кофе, и жизнь, которая не останавливается, потому что никогда не останавливалась.

Роза успокоится. Она взорвётся — уже взорвалась сегодня, он ещё чувствовал в ушах её голос, — но Роза всегда выгорала быстро. Ярость у неё была как бумага: горела ярко, гасла без следа. Через неделю она просто не будет разговаривать с ним. Это терпимо.

Мартин поймёт. Мартин всегда понимал — не сразу, со скрипом, через сопротивление и неудобные вопросы, — но в конце концов понимал. Сегодня вечером он смотрел на Джона так, как смотрел в детстве, когда старший брат делал что-то, что не укладывалось в его голове. С тем же выражением — не осуждение, нет. Скорее попытка собрать картину заново, когда какая-то деталь оказывается не на том месте.

Джон провёл рукой по лицу. Потом убрал руку.

Сел. Поднял телефон снова — не потому что ждал ответа от Дерека, а потому что привычка требовала действия, когда голова начинала работать вхолостую.

Файл с информацией об Аспер всё ещё был открыт.

Лили Аспер. Двадцать два года. Фотография — официальная, сделанная на каком-то закрытом приёме года три назад. Темноволосая. Смотрит не в камеру. Почти не появляется публично. Связи практически нет — ни деловых, ни социальных. До свадьбы отца жила в поместье в Лацио безвылазно.

Переменная. Не более.

Стефано хотел союза — получит его. И каждый день, пока дочь будет носить фамилию Коул, он будет это чувствовать. Оскорбление, зашитое в законный брак. Унижение, оформленное нотариально. Джон не мог взять у него то, что тот взял у семьи Коул, — не пока Лукас держал его за горло необходимостью этого союза, — но он мог сделать так, чтобы каждая страница договора резала. Чтобы каждая буква в документах жгла.

Он листал файл дальше. Без интереса, механически.

*Работала в приюте для животных. Волонтёр, затем оплачиваемая ставка. Последнее посещение — восемь месяцев назад.*

Джон остановился.

Не потому что это было важно. Потому что зацепилось — как заноза, как нитка на гвозде, без причины и смысла. Дочь мафиозного босса, которую держат под замком в поместье, ездила в приют для животных. Не на благотворительный ужин, не на показательную акцию с фотографами. В приют. Работала.

*Зачем?*

Он поймал себя на этом вопросе и убрал его. Не важно. Совсем не важно — почему, что за этим стоит, что это говорит о ней. Не его дело. Он не изучал её, чтобы понять. Он изучал её, чтобы знать, с чем работает.

Переменная. Инструмент. Средство.

Файл закрылся. Телефон снова лёг на стол.

Джон встал. Застегнул верхнюю пуговицу пиджака — жест автоматический, давно выработанный: одеться правильн